16 сентября 2019
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Жан Бодрияр (1929 - 2007)
26 января 2005 г.
версия для печати

Реверсия истории

Известный французский философ о крушении СССР, "оранжевой" революции в Киеве, об отсутствии События, об Истории, обратившейся вспять, и об истинном Апокалипсисе (новый перевод, расширенный и дополненный)

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Вот уже почти 5 лет, как «приблизились сроки» и наступил «новый век». Наступил номинально, каждым событием подтверждая то, что по-прежнему длится век предшествующий – или тянется его тень, как говорит Ж. Бодрияр в своей книге «Иллюзия конца или забастовка событий» (1992). В самом деле – и сегодня это более очевидно, чем в 92-м – Миллениум забастовал и не явился, и всякое событие утеряло собственную легитимность: нас призывают либо «поскорее забыть» его и «реабилитировать пострадавших», либо объявить о его фальсификации и назначить повторное событие, либо вызвать его в памяти с единственной целью – чтобы реальность прошлого навсегда ушла в небытие. Похоже, к этому сводится весь событийный опыт последних лет – столь богатый трагедиями, выборами и памятными датами. Возможно, что наши стремление к первичному и предощущение конца также являются ностальгией по Событию, не поддающемуся ни повторению, ни искусственному проектированию. Сегодня Новый Год может наступить в любое мгновение, а Новое начало может возникнуть в любой точке: фантом События воскресает и захватывает лжеузнаванием, а все, что захватывает, — поставлено на поток. Мы имеем дело уже не только с рынком терактов, но и с каталогом миниреволюций. И Новый Год, по-европейски вступивший в московские витрины уже в начале ноября, свидетельствует: Новый Год не наступит, подобно Новому веку, о чем и предупреждает нас Жан Бодрияр.

РЕВЕРСИЯ ИСТОРИИ

Годах в 80-х XX-го века история повернулась вспять. Пройдя точку временного апогея, вершину эволюционной дуги, момент исторического солнцестояния обнаруживает своеобразное искривление событийного хода и разворачивает его к противоположному смыслу. Как и в космическом пространстве, существует, возможно, искривление исторического пространства-времени. Во времени, как и в пространстве, действует тот же хаотический эффект, который заставляет вещи двигаться все быстрее и быстрее по мере того, как приближается их срок – подобно тому, как вода необъяснимым образом ускоряет бег по мере приближения к водопаду.

В эвклидовом пространстве истории самым коротким путем от одной точки до другой является прямая линия, линия Прогресса и Демократии. Однако этот закон работает лишь в линейном пространстве Просвещения. В нашем, неэвклидовом пространстве конца столетия злосчастное искривление неизбежно обращает вспять всякую траекторию. Это, несомненно, связано со сферичностью времени (явственно различимой на горизонте конца века, подобно сферичности земли, видимой на горизонте в конце дня), а также с тончайшим колебанием его гравитационного поля.

Сегален говорит, что на Земле, ставшей сферой, всякое движение, удаляющее нас от какой-либо точки, тем самым начинает к ней же приближать. Это также верно и в отношении времени. Всякое явное движение истории незаметно приближает нас к противоположной – скорее даже, к исходной – точке. Это конец линейности. В этой перспективе будущее более не существует. Однако это даже не конец истории. Мы имеем дело с парадоксальным процессом обращения вспять, с реверсивным эффектом модерна, который достиг границы спекуляции и вынес вовне свои виртуальные порождения – он также распадается на простейшие элементы, следуя катастрофическому ходу возвращения и закругления.

В силу этой гиперболической кривой ретроверсии, этого обращения истории в бесконечность, век также ускользает от своего конца. В силу ретродействия всех событий, мы ускользаем от нашей собственной смерти. Выражаясь метафорически, мы никогда не сможем достигнуть символического срока конца – 2000-го года.

Можно ли ускользнуть от этой ретроверсии истории, заставляющей ее возвращаться на круги своя и стирать свои собственные следы? Можно ли уйти от фатальной асимптоты, заставляющей нас проматывать модерн, как магнитофонную ленту? Мы так привыкли к повторному прокручиванию фильмов – как художественных фильмов, так и фильмов нашей жизни, мы так прониклись техникой ретроспекции, что готовы, следуя безумному духу современности, перемотать историю – словно фильм – из конца в начало. Правда ли, что в нашей тщетной надежде противостояния актуальному разрушению, как говорит Канетти, мы обречены на меланхоличное, ретроспективное повторение и исправление всего пережитого, на повторное проживание прошлого с единственной целью – высветить его (как если бы психоанализ наложил печать на всю историю – одни и те же события и стечения обстоятельств воспроизводятся почти в тех же самых терминах, те же войны развязываются между теми же народами, и все, что было преодолено, восстает вновь, движимое каким-то неистребимым фантазмом – во всем этом дословно можно усмотреть форму бессознательного и первичный процесс). Должны ли мы призвать к ответу все новоявленные события прошлого и пересмотреть их в духе судебного разбирательства? В последнее время все мы захвачены навязчивой идеей суда – равно как и навязчивой идеей ответственности, в то время как сама ответственность становится все более неуловимой. Переписывание истории, исправляющее все неверные ходы: скандальные факты множатся на глазах, и все это создает странное ощущение, что сама история и есть скандал. Ретропроцесс навязывает нам идею первоначала, исходного состояния, выражением которого становится «состояние вне истории», идея животного сообщества, некой первобытной ниши, на которой основана экологическая спекуляция понятием иллюзорного первоначала.

Единственный способ избежать этого постоянного отступания назад, избавиться от этой навязчивой идеи, заключается в том, чтобы заранее перейти на другую временную орбиту, перепрыгнуть через собственную тень, тень века, принять эллиптическую траекторию и тем самым выйти за пределы конца, не давая ему времени, чтобы произойти. По крайней мере, это даст возможность сохранить то, что осталось от истории – вместо того, чтобы заниматься бесконечным вскрытием ее мертвого тела, подобным психоаналитическому «вскрытию» собственного детства. По крайней мере, это дало бы возможность сохранить память и славу истории – вопреки нынешней реабилитации, призывающей события прошлого к покаянию и тем самым уничтожающей их шаг за шагом.

Если бы только нам удалось ускользнуть от отсрочки конца века, от этой запоздалой расплаты, которая странным образом напоминает долг, неисполненный долг. Долг этот состоит в том, чтобы все пересмотреть, переписать, восстановить и зачистить, в том, чтобы добиться к концу века — посредством этого параноидального, казалось бы, усилия – идеальной просчитываемости, абсолютно позитивного баланса, царства прав человека на всей планете, повсеместной демократии, окончательного стирания всех конфликтов, а также по возможности и стирания наших воспоминаний обо всех «негативных» событиях. Так вот если б все-таки нам удалось отделаться от этих работ по побелке и международной лакировке, за которую ныне с воодушевлением взялись все нации, если б удалось уберечься от всеобщего демократического посвящения в Новый Мировой Порядок, то, по крайней мере, тем самым мы смогли бы сохранить славу, своеобразие и смысл тех событий, что нам предшествовали. Но поскольку мы озабочены тем, как бы успеть до срока платы по счетам скрыть самое плохое (а ведь на самом деле втайне все боятся этого ужасного срока, относя его к наступлению 2000 года), то в конце тысячелетия у нас не останется ничего от нашей истории – ни озарения, ни внезапной, непредсказуемой событийности.

Отличительная черта события и того, что его порождает — а, следовательно, и имеет историческую ценность — заключается в том, что оно необратимо и содержит в себе нечто, что больше какого-либо смысла и интерпретации. Сегодня же мы наблюдаем прямо противоположное: все, что произошло в течение этого века, будучи оформлено в терминах прогресса, освобождения, революции, насилия – оказывается практически сведенным к здравому смыслу.

Вот в этом и вопрос: в самом ли деле ход современности оказался обратимым, а сама его обратимость приобрела необратимый характер? Куда ведет эта ретроспективная форма, этот миф конца тысячелетия? Не существует ли своего рода «барьера истории», подобно звуковому или скоростному барьерам, который ей не удастся преодолеть в ее палинодическом движении?

Ведь ирония нашей истории заключается в том, что события на самом деле не происходят, хотя и создается впечатление происходящего. Это противоположно традиционному ходу истории, в котором ключевые изменения происходили так, что их никто не замечал.

Между тем сегодня полагают, что «наличными» стали события на Востоке, превратившие свободу и «демократические ценности» в разменную монету, а также война в Заливе, где в ход пошли Права человека и Новый Мировой Порядок! Ценность этих событий была существенно завышена: на сцене истории сегодня творится то же, что и на рынке предметов искусства. Против этой спекулятивной инфляции, повергающей всех в нервное состояние – сочетание гипервозбудимости с безразличием, столбняком и апатией, против всех этих спиралеобразных событий, достойных великой Спирали Истории, надо было бы изобрести какую-нибудь ироническую форму смещения информации, праздную форму письма, соответствующую событийной бездейственности нашего времени — и в то же время найти слегка катастрофичный способ высказывания, выражающий исход конца века. В ситуации приостановки событий надо нащупать грань предупреждения, — ту форму разочарования, что соответствует небытию нашего времени.

Предупреждение – совершенно особая форма действия: оно делает так, чтобы нечто не произошло. Оно властвует надо всей актуальной эпохой, которая стремится производить не столько события, сколько то, что не имеет места, создавая при этом иллюзию исторического свершения. Иногда эти события возникают на месте чего-то другого, что также не имело места. Предупреждение в равной мере проявляется в войне, в истории, в реальном, в страсти. Благодаря ему, «имеют место быть» (!) странные события, которые отнюдь не движут вперед историю, но, напротив, отыгрывают ее назад, подчиняясь ее возвратному искривлению, не воспринимаемому в рамках нашего исторического разума (для которого историческим смыслом обладает лишь то, что соответствует смыслу истории). Эти события лишены силы отрицания (силы прогрессирования, критики или революции); их единственное отрицание заключается в том, что они не имеют места. Забавно.

Империя предупреждения простирается и в прошлое. Она способна упразднить всякую достоверность фактов и свидетельств. Она может разрушать как память, так и предвидение. Это демоническая сила, встающая на пути к реальному свершению события и упраздняющая достоверность того, что все же совершилось. Возможно, это искривление хода вещей, лишающее их смысла и линиарного конца, есть не более чем своего рода разреженность в метеорологическом значении слова, — и та пустота, которую мы ощущаем, не является следствием повреждения смысла или памяти, но следствием странного притяжения, идущего извне. Могут ли те атония и кататония [1], которые мы переживаем, быть поняты в обратном смысле – не как пустота, оставленная отступившими событиями прошлого, но как пустота, порожденная эффектом устремленности, притяжения к наступающему событию, предвосхищением той приближающейся событийной массы, которая вбирает в себя весь кислород, которым мы дышим, и тем самым вызывает резкую разреженность социальной, политической, культурной и ментальной сфер?

Можно сказать, что эти новые события расчищают перед собой пространство пустоты, которое незамедлительно их поглощает. Похоже, они стремятся лишь к одному – поскорее заставить забыть себя. Они более не оставляют возможности для интерпретации – а если и оставляют, то для всех сразу – и, таким образом, они ускользают от воли смысла и от тяжелого притяжения длящейся истории, вступая в орбиту легкой, прерывной истории. Они происходят – в большинстве случаев непредвиденно – опережая свою тень и не оставляя последствий. Это события-метеориты, возникающие хаотично и без всякой последовательности, подобно образованиям облаков. Так, что касается событий на Востоке, создается впечатление, что сначала происходит длительное негативное накопление, а потом – внезапное разрешение, незамедлительный и очевидный итог ускользающей от нас цепочки действий. События подобного рода – весьма значимые при этом – оставляют впечатление уже-случившегося, некоторого ретроспективного хода вещей, не отсылающего ни к какому будущему. Нам остается лишь удивляться, как это мы не смогли их предвидеть, — и сожалеть, что мы не сможем сделать из них выводы. Экран истории изменяется подобно явлениям природы — в том же несвоевременном ритме.

Создается впечатление, что события движутся сами по себе и непредсказуемо отклоняются к точке их ускользания – к окружающей их пустоте медийных средств информации. Подобно физикам, которым осталось лишь наблюдать на экране за траекторией движения их ненаблюдаемых частиц, мы также имеем дело не с биением событий, но лишь с кардиограммой этого биения, не с памятью или представлением, но с плоской энцефаллограммой, не с желанием или наслаждением, но с психодрамой и теле-видением.

События более не выходят за пределы предвосхищаемого смысла, подлежащего программированию и распространению. Уже одна эта приостановка событий кладет основание настоящего выявления истории, ее отказа обозначать что бы то ни было и ее способности обозначать все что угодно. Вот он – настоящий конец истории, конец исторического Разума.

Однако было бы слишком легко предположить, что с историей покончено. Возможно, что история не просто испарилась (нет более ни силы отрицания, ни политического разума, ни ценности события); возможно, что нам предстоит еще питать ее конец. Все происходит так, будто мы продолжаем производить историю, в то время как мы лишь питаем ее конец, накапливая знаки социального, знаки политического, знаки прогресса и изменения. Этот конец истории, жадный до плоти и до мертвечины, объявляет все новые жертвы, новые события, с которыми надо покончить как можно скорее. Социализм стал одним из лучших примеров подобных жертв. Это ему выпала бы честь – посредством падения исторического разума, который он надеялся включить в себя – осуществить конец истории и питать этот конец.

Мы уже задавались вопросом о том, что нам выпадет после оргии (after the orgy) – труд за долги или меланхолия? Конечно, ни то, ни другое. Нам остается бесконечное отбеливание всех перипетий современной истории и процессов освобождения (народов, пола, грез, искусства, бессознательного, — короче, всего, что легло в основу оргии нашего времени) – под знаком апокалиптического предчувствия конца всего этого. Устремленности вперед мы во всем предпочитаем ретроспективный анализ и позицию ревизионизма; сегодня все общества стали ревизионистами: они не спеша пересматривают, отбеливают свои скандалы и политические преступления, зализывают раны и подпитывают собственный финал. Даже празднования и отмечания являются мягкой формой каннибализма и некрофилии, гомеопатическая форма медленной смерти. Это обязанность потомков, чья признательность по отношению к умершим не знает пределов. Музеи, юбилеи, фестивали, издания полных собраний сочинений, включая самые незначительные не издававшиеся ранее фрагменты, — все это свидетельствует о том, что мы вступаем в эпоху признательности и раскаяния.

Демократический rewriting: сценарий хорошо известен. Все заняты уборкой. Ликвидировать, покончить со всеми диктатурами, причем желательно, до конца века (для восточной Европы — до наступления Рождества, — чтобы все восстановилось в состоянии Новорожденности). Чудесное состязание – поражающее не менее, нежели царившая до этого толерантность. Всеобщее единение в деле ликвидации! Устранить все сомнительные точки с поверхности планеты, как устраняют заторы на национальных автотрассах или мелкие недостатки кожи: эстетическая хирургия, выведенная на уровень политики и международного олимпийского перфоманса.

Разумеется, невозможно ни на секунду принять всерьез это гигантское демократическое авторалли. И дело не в том, что здесь прослеживается какая-то макиавеллическая стратегия, но в том, что уж слишком хороша невеста. Подозрительно это слишком быстрое согласие на брак. Как по волшебству, испаряются все противоречия (Китай предусмотрительно ретировался, а потому сегодня от мирового коммунизма остался лишь парк развлечений – при известной доли фантазии можно представить себе присоединение Кубы к Диснейленду, который, кстати, не так далеко – в рамках мирового этнографического музея), и это исчезновение более чем подозрительно. Что-то подсказывает нам, что здесь речь идет не об исторической эволюции, но об эпидемии согласий, об эпидемии демократических ценностей, о некоторых вирусных последствиях триумфальной модели. Если демократические ценности передаются столь успешно – воздушно-капельным путем или по принципу соединяющихся сосудов, то потому, что они расплавились и более ничего не стоят. В течение всей эпохи модерна они оценивались недешево, потому они и дорого достались. Сегодня они выставлены на продажу, и мы наблюдаем вздувание цен на демократические ценности, весьма напоминающее накрутку спекулянтов. Таким образом, весьма вероятен обвал этих ценностей, как и в финансовых спекуляциях.

Очевидно, что главная угроза пришла с Востока, и не в качестве необходимости сдерживания нападения — в результате чего в течение сорока лет атомная война так и не случилась, но как нарушение равновесия угроз, устранившее саму конфронтацию. Это было устрашение посредством саморазложения, перестройки, военного сокращения, двустороннего разоружения, самодестабилизации, дестабилизирующей и противника, стратегии слабости, которая оказалась неожиданной даже для ее агентов, — и при этом весьма действенной – стратегии исчезновения, расчленения, распадения, рассеивания, поглощения. Ибо не только военное, материальное и интеллектуальное достояние экс-СССР продолжает рассеиваться по миру, но вместе с ними начинает излучаться и сама модель расчленения – более эффективная, нежели тысячи атомных бомб. Будучи внедренным и тоталитарным, коммунизм всегда мог быть опечатан и нейтрализован. Исторгнутый коммунизм становится вирусообразным, он способен выходить за свои границы и заражать весь мир – уже не как идеология или модель функционирования, но как модель дисфункционирования и резкого разрушения. Разумеется, можно задаться вопросом, остается ли он все еще коммунизмом? Во всяком случае, теперь он способен распространяться по всему миру, чего он не смог бы сделать ни посредством оружия, ни посредством мысли; он распространяется по всему миру через событие своего исчезновения. В этом смысле он переживает триумф, так как совершенный, воплощенный коммунизм, сама реализованная утопия – это коммунизм, который исчез. Но последствия этого внезапного саморассеивания коммунизма, возможно, менее просчитываемы, нежели последствия его возникновения в начале века. Это уже не идеология, но аутодафе собственных принципов, переход к ничем не обусловленному состоянию капитуляции. На уровне идеи, коммунизм обнаружил монолитный и тоталитарный путь, на уровне возвратного действия он открывает – для всех структур и империй – путь распада. Восток победоносно противопоставил Капиталу капитуляцию.

Мессианское ожидание было основано на реальности Апокалипсиса. Теперь он реален не более, нежели первичный Большой Взрыв. Мы больше не имеем права на это трагическое озарение. Даже идея положить конец существованию нашей планеты посредством атомного взрыва является ничтожной и бесполезной – если это не имеет смысла ни для кого – даже для Бога, тогда к чему это? Наш Апокалипсис не реален, он виртуален. И он не отсылает ни к какому будущему, он происходит здесь и сейчас. ... Отныне мы превратили конец в сателлит – по образу всего конечного, всего, что, становясь трансцендентным, обретает всего лишь орбитальный статус.

Отныне он вращается и будет неустанно вращаться вокруг нас. Мы очерчены и окружены нашим собственным концом и не имеем никакой возможности заземлить его, заставить его спуститься на землю. Это похоже на параболическое движение русского космонавта, забытого в космосе: никто не отзовет его на землю и не встретит там; он – последняя частичка советской территории, иронически парящая над детерриториализованной Россией. Поскольку на Земле в это время все изменилось, он становится фактически бессмертным и продолжает вращаться, подобно богам, светилам и атомным отходам. Как и множество событий, для которых он выступает прекрасной иллюстрацией, продолжающих вращаться в пустом пространстве информации, событий, которые никто не может – или не хочет – отозвать обратно в пространство истории. Как и все то, что продолжает свое абсолютное самосовершенствование в орбитальном движении, утеряв свою идентичность где-то по пути. Возможно, и сама наша история также потеряла себя по пути и вращается вокруг нас, как искусственный спутник планеты.

[1] Атония, кататония (мед.) – отсутствие, снижение тонуса.


Перевод с фр. Яны Бражниковой



Смотрите также в интернете:

www.pravaya.ru/look/2140


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019