19 сентября 2019
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















24 августа 2004 г.
версия для печати

Из дневника Л. Тихомирова. 1912-1916

Какое ужасное царствование! И ни откуда ни одного проблеска света, ни откуда ни искры надежды, потому что все эти общественные протезы способны только ослаблять, но не могут создать силы, которая могла бы взять Россию в руки. Да уже пожалуй и поздно что-нибудь поправлять. Уже не хватит силы. Господь покидает нас...

14 окт[ября]. […] Весь этот наш доморощенный парламентаризм – жалчайшее явление. Это межеумочное учреждение, конечно, способствует выработке партийности, но ровно ничего полезного для народа и его политического воспитания не дает. Что касается падения монархии, то Дума тут идет только сбоку явления, немножко его подпирает, но не порождает, совершенно вроде бюрократии. Коренная причина падения монархии кроется – во-первых, в страшном нравственном упадке России, во-вторых, -- в состоянии Династии, которая при нескольких десятках членов прямо отсутствует в государственной жизни России. Ни в одной сколько-нибудь крупной отрасли деятельности и власти – нет ни единого из них. Немножко существует Александр Михайлович, да Николай Николаевич, но – разве это роль? И это в наше время, когда Династия должна стоять на страже России и Трона.

Самого Государя я глубоко сожалею. Это, вероятно, несчастнейший человек в России. Нигде поддержки, нигде опоры. В недрах семьи – больная супруга, страшно нервная, и это влечет за собою какой-то ложный мистицизм, а в его результатах – появление ряда личностей, прямо губящих Трон. Ведь Григорий не первый. Был Филипп, был Папюс. И разговоры, -- вероятно, на большой % прямо врагов Трона, разносят по России тысячи сплетней, вероятно, и клеветы. Всё это накопляет впереди – черные тучи. А Государь не находит сил положить этому конец. По-видимому, он много понимает, много знает, но что из этого, если не хватает воли?

А России теперь нужен вождь, гигант. Без этого она не может подняться. […] [i]

1914 год.

13 января. […] Был у меня Нейдгарт. Он говорит, что очень доволен прекращением моего издательства, безполезного при таком правительстве. «Мне кажется, – заметил он, -- что Бог спасает Вас от страшной катастрофы… Вдали от дел, в спокойствии духа, обстоятельства видны яснее, и я – уже несколько лет вижу эту катастрофу так ясно, что она для меня кажется как бы уже совершившеюся. Господь Вас устранит от нее. Вы не ушли, Вас деликатно отстранили, Вас не пригласили… Ваш срок кончился, на новый срок Вас не пригласили. Это для меня ясное указание на то, что Господь не желает Вашего присутствия в этой катастрофе».

Он не представляет себе подробностей этой катастрофы, но убежден, что рухнет всё… «Временно, конечно, прибавляет он, но катастрофа сметет всё». «Несчастный человек наш Государь», -- заметил он с задумчивой грустью.

Не могу сказать, чтобы я был вполне с ним согласен. Я боюсь еще больше того, что у нас не будет даже катастрофы, а всё погрузится в гниение смерти. Это еще ужаснее… Вот поэтому мне бы очень хотелось приглядеться к народу, к обществу, нащупать, есть ли у нас живые силы, способные воспрянуть с катастрофой или без катастрофы.

Но если бы была катастрофа, то – признаюсь – мне было бы невыносимо тяжело в ней участвовать рядом с людьми, в действиях которых мне всё противно. Я вообще слаб, даже несомненно малодушен, как все слабые. Но при, например, Столыпине я бы мог выпрямиться во весь доступный мне рост. При Александре III, мне кажется, я мог бы выступить даже с некоторым маленьким героизмом. Теперь же – мне было бы стыдно поддерживать власть явно ничтожную, чуждую мельчайших признаков идеального, а потому способную только губить и развращать народ. На такой почве мое малодушие доростало бы до величайшей степени, и борьба была бы истинной мукой. А пойти против Царя и власти, его защищающей – нравственно невозможно для меня.

Я обещал Александру III не быть революционером и надеюсь, что даже под страхом смертной казни не нарушу своего слова.

Выходит, что мне действительно нет места при катастрофе, если бы Карающая Десница Божия попустила ей совершиться.

[…]

2 апреля. [Великая Среда.] Был на исповеди у о. Павла (Флоренского). Он мне дал очень полезные советы. Уж не знаю, как я их исполню. Но он производит впечатление очень сильного духовника. В годы еще очень молодые откуда он набрался такого духовного опыта?

У него, нужно сказать, и общих научных знаний чрезвычайно много. […]

29 апреля. […] Я писал о Гришке в газете, когда думал, что его можно уничтожить, и когда убедился, что нельзя, то уже не писал, п. ч., конечно, не хотел подрывать Царскую священную репутацию. Но что касается разврата Гришки, то это факт, о котором мне лично говорил покойный Столыпин. Столыпин просил меня не писать больше, именно потому, что ничего кроме подрыва царского из этого не выйдет. Но самый факт гнусности Гришки – им вполне подтвержался.

И вот рок продолжал свое гибельное дело. Гришка всё более наглел, о нем стала кричать постепенно вся Россия. И как теперь это исправить? Хоть бы его и прогнали – всё равно не поверят… Тяжкий грех на Саблере и на епископах, допускавших обнагление этого негодяя, поведение которого иногда способно возбудить мысль, что он нарочно компрометирует Царскую Семью.

30 мая. […] Всё, как было, так и остается – в руках «кадетов», и всё, что так или иначе служит русским историческим основам – угнетается и подавляется. Правительство поддерживает только чисто полицейскую и механическую службу ему, а не России, не русским бывшим «основам». Впрочем, об этих якобы «основах» и говорить смешно. Они уже не существуют. […]

Двадцать лет нынешнего Царствования, глубочайше отчужденные от понимания национального духа, дали такую опору революции, что теперь «старое» -- прямо стерто с лица земли. Смотря по вкусу – иной может думать, что это и лучше, что всё станут выше прежнего, но лучше или хуже, новая жизнь или просто разложение – а факт полного крушения старого духа – вне всяких сомнений.

[…]

3 июня. […] Апокалипсис начинает входить в область политики, как выразилась моя Верочка [ii]. […]

8 авг[уста]. Приезд Государя только сегодня. Через полчаса, т. е. в 3 часа дня – ждут Его. Наши, почти целый дом, ушли встречать. Остался только я да Настасья Дмитриевна. Погода гнуснейшая. Холодно, дождь время от времени. Сегодня же – и тоже в 3 часа – солнечное затмение. Но его не будет видно из-за туч.

Да и Государя, по случаю затмения не будет видно. У нас с террасы поезда видно как на ладони. Но в темноте, конечно, ничего не различить. Однако – иду дежурить на террасу […]

Прямо чудеса – не поверил бы!.. Как только зазвонил лаврский колокол, возвещая приближение царского поезда, ветер стих, тучи совсем разошлись и засветило солнце, хотя имевшее только около половины всей величины (от затмения). Все время пребывания Государя (с час времени) стояла превосходная погода [iii]. После отъезда начала опять портиться, и теперь, в 9 часов вечера, снова отвратительная, холод и сырость. Встречал Посад Государя и Его семью (все были) горячо, сердечно и шумно. Конечно был прибран и украшен, хотя приказано [?] было встретить просто, без торжества […] [iv]

19 августа. [Наклеена вырезка из газеты с известием о крупном поражении русских войск на Германском фронте и гибели генералов Самсонова, Мартоса, Пестича и некоторых чинов штаба.] С.-Петербург по Высочайшему повелению переименован в Петроград. Надо бы назвать хоть «Святопетровском». Но вообще тяжело читать такие мелочи в день поражения русских войск. […]

Теряюсь в мыслях о том, что такое о. Павел? Христов или их? Сочинения его сомнительны. Вид (в разговоре) – христианский. Симпатичен до чрезвычайности. Если бы он был Христов, я бы, кажется, готов был ему отдать все свои мысли, всё оружие, какое имею, п. ч. он – сила. По крайней мере – нет других сил, которые бы казались равными ему. А между тем страшно трудно заглянуть ему в душу. И вижу его редко. […]

1915 год.

8 сентября. […] Забастовка (по крайней мере трамвайная) стихла. Но что толку? Уж раз рабочие одурели, то можно ли быть спокойным на будущее? Вообще эти судорожные движения интеллигенции и масс, -- вероятно, отражают и влияния каких-то тайных сил – показывают, что мы уже не в силах бороться против Германии, не можем создать необходимого для этого национального правительства. Я разумею правительство, какого бы то ни было партийного направления, но – русское, думающее об интересах России (а не своих программ или своих господ, вроде масонов).

Что монархия погибла – это вне сомнения. Но теперь важно, чтобы Россия не погибла. О победе над немцами я уже не мечтаю… да и кто мечтает? Хотелось бы хоть выпутаться с наименьшими потерями и с сохранением независимости. Большего вряд ли можно ожидать. […]

24 сентября. […] Кругом всё рушится, друзья, отечество, даже и над верой и Церковью собираются грозные тучи. Если немцы нас захватят, то и говорить нечего; если отобьемся от них – у нас будут владычествовать «кадеты» – от которых вере и Церкви придется солонее, чем от немцев. Тяжко жить, но и умирать в такое время нелегко. […]

7 октября. […] Кончилось лето. В саду – облезли все листья. Огород – гол, земля безобразно чернеет, кое-где вихрами торчат засохшие кусты помидоров. Трава – как-то побурела в тон земле, да и какая трава? В вершок вышины. Настоящего снега нет, но иней сереет в тени весь день. Прудик замерз. Холодно, мертво. Какие-то похороны природы, уже лежащей в гробу и только еще не покрытой саваном…

Да лета почти и не было. А на душе всё время было нудно, и чем дальше, тем больше. Вместе с природой близилась к концу, казалось, вся Россия, а с ней и сам, и все близкие, для которых только и живешь. Ужасное время послала Воля Божия, время, которое напоминает Апокалипсические страницы. Неужели – так и не будет нам милости свыше? Ни луча света впереди, и если бы даже не попали мы прямо в руки звероподобного неприятеля, то ничего светлого все-таки нельзя ожидать от будущих внутренних междуусобий! Мне кажется всё более вероятным, что Россия уже стала игрушкой масонства, ведущего штурм против последнего оплота христианства.

Конечно, христианство в нашем государстве уже стало лишь стертой и выцветшей вывеской прошлого, но пока висит эта заржавелая вывеска, -- всё еще теплится какая-то надежда на возрождение. Думается – масонство взялось содрать ее и у нас, как содрало во Франции и в Италии. Эта мысль крайне мучительна. Неужели конец всему светлому и дорогому, -- темная могила всей жизни?

Выходишь в опустелый, безжизненный сад и переносишься как будто в эту смерть всего светлого. Чувствуешь не эмблему, а как будто саму атмосферу этого Аида. […]

9 ноября. […] Не посылает нам Господь человека спасающего, и настроение как-то увядает. В успешность борьбы нет никакой веры. […] [v]

[12 декабря. Нейдгарт любил Россию, Царя и Церковь глубокой, органической любовью. […]

Политика Столыпина всё время возбуждала в нем горечь. Он – тратил время; вместо того, чтобы обратиться к поднятию народного духа, к возрождению народных сил – он работает над тем, что их дезорганизует. Нужно восстановить Царскую власть, нужно собрать Поместный Собор, произвести церковную реформу и ввести народное представительство непосредственное… Не знаю, передает ли этот термин его мысль, но кажется так. По крайней мере он вполне одобрял мои проекты государственного устройства. Вместо этого Столыпин насаждает партии и политиканство. Это неизбежно кончится крахом, страшным крахом. Когда Столыпин был убит, он, конечно, очень жалел его, но прибавлял: “Господь послал ему эту смерть в награду за его честность и искренную веру в Бога. Не говорите, что он кончил несчастливо. Он был счастлив до конца. Бог послал ему славную смерть в апогее его славы. Если бы он прожил дольше, он бы дожил до краха, до позора, и умер бы среди общих порицаний” [vi]. Это было его необоримое убеждение.

Но это не значит, что Нейдгарт видел причины грядущей катастрофы именно в самой по себе конституции или в том, что не организуют [?] Церкви. Нет, он считал болезнь глубже – и во всём Русском народе. Россия изменила вере, Богу, она вследствие этого развратилась, и вследствие этого делает то, что ее еще более развращает, и не делает того, что может служить ее духовному возрождению. Он относился к Государю в жалостью и с любовью: это та кровная дворянская любовь, которая характеризовала и Столыпина. Он не в состоянии был не любить Царя и всегда радовался, когда мог найти в нем что-нибудь хорошее. Но в общем – он был убежден, что такой Царь послан Богом для наказания России, на ее кару. Такого Царя страна получила за всеобщую народную измену Богу [vii].

Разумеется – одно из величайших нравственных мучений Алексея Александровича составлял Григорий Распутин. Это – конец. Выше в грехе, ниже в падении нельзя дойти. А за Григорием Распутиным ухаживают, от него ищут протекций, перед ним склоняют[ся] архиереи, и этот позорный человек решает судьбы Церкви. Это было вечное мучение Нейдгарта.

Он, конечно, укорял иерархию в недопустимом сервилизме. Он говорил, что прямо спросит Никона, каков же был его голос при хиротонии Варнавы? Не знаю, спросил ли. […]

Пока Нейдгарт еще верил в созыв Собора и не потерял надежды, что Столыпин прозреет и произведет реформу Думы, -- он еще был философски спокоен. Между прочим он постоянно и мне внушал (даже надоедал), чтобы я подал записку Государю об этих двух реформах. Но я ему долго не говорил, что я это и без него сделал, и что сверх того – из-за статей о Григории Распутине – потерял даже и ту небольшую дозу благоволения, которой, по-видимому, пользовался. Это мне положительно заявил сам Столыпин [viii]. Впоследствии я должен был открыть Нейдгарту эту тайну, чтобы он не докучал мне безполезными настояниями. Ну, конечно, мой личный эпизод дело маленькое. Мое мнение для Государя Императора, при благоволении или неблаговолении – во всяком случае не могло иметь заметного значения. Есть куча лиц, которым он неизменно благоволит и которых мнение, совершенно справедливо, оставляет без внимания. И дело не во мне, а в общем ходе событий, который для Недгарта всё более сгущал сумрак нашей эволюции и погашал всякие лучи надежд на лучшее, с его точки зрения. В результате – в 1913-1914 году Нейдгарт проникся полным пессимизмом и стал быстро дряхлеть даже физически. Он несколько раз говорил мне: «Нас ждет страшная катастрофа. Я даже не знаю, в чем именно она выразится, но Россия рухнет. Я это так ясно вижу, что мне кажется, как будто эта гибель уже совершилась». Он говорил как будто в каком-то созерцании, с такой уверенностью, что невольно пугал меня. […] [ix]

1916 год.

2 января. […] Государь дал очень энергичный новогодний приказ по армии. Конечно, так и нужно говорить. Но насколько он сам верит своему оптимизму – вопрос иной. Я думаю, он получше нас знает, что наше положение весьма ненадежное.

Вот чего он, вероятно, не знает: как громко стали говорить о его Августейшей супруге. Рассказывал Н. недавно, как, ехавши по траму (в Петрограде), его знакомый слыхал слова одного из публики: “А уж нашу Матушку Царицу давно бы пора заключить в монастырь” [x]. Рассказами о Гришке полна Россия. Так еще недавно слыхал уверения, что Хвостов назначен в министры Гришкою. Нет сомнения, что все такие слухи раздуваются врагами Самодержавия, -- но это не изменяет результатов. Как прежде – очень давно, в начале Царствования, общий голос был – что Царица держится в стороне от государственных дел, так теперь все и всюду говорят, что она безпрерывно и всюду мешается и проводит будто бы именно то, чего хочет Григорий Распутин. Этот злой гений Царской Фамилии сам постоянно направо и налево рассказывает о своем влиянии. Это такая язва. Такая погибель, что и выразить невозможно… […]

27 февраля. […] Масса сдающихся в плен поражает всех. Итак – даже полная военная катастрофа не удивила бы, а успех возможен только при какой-нибудь не от нас зависящей и непредвиденной случайности.

Еще хуже дело внутри. Неуменье устроиться – грозит голодом и истощением сил не Германии, а нам. Наглая спекуляция, общее мошенничество, какие-то непонятные скупки всего, от хлеба до железа, -- наполняют тревогой. Черви и бактерии разъедают все тело России.

Но что будет, когда кончится война со средним благополучием, без разгрома России?

Тогда, по общему ожиданию, произойдет внутренний разгром в форме некоторой пугачевщины. Настроение солдат в этом отношении тревожное. Они после войны – будут «бить господ», как они выражаются, забирать землю и имущество. Крайне распространено мнение (вероятно, распространенное немецкими пособниками и нашими революционерами), будто бы Россия объявила войну, а не Германия, и что война нужна собственно «господам», которые теперь и наживаются… Вот, после войны, с ними-то и будет расправа. А усмирять пугачевщину – нечем, солдаты – это сами же «мужики», своих стрелять не станут. Это – разговоры солдат в больницах.

Весь наш верхний класс, дворянский и промышленный – ловкий на всякое хищничество – лишен идеи, самосознания, идеалов. Энергии нигде нет. Бороться энергично не может ни с кем. При опасности каждый будет спасаться сам, не заботясь о гибели других, а потому все составляют легкую добычу каждого свирепого и энергичного врага.

Авторитета – не существует. Духовный провален и опозорен, и всё больше падает в глазах народа.

Авторитет Царский, конечно, все-таки еще крепче, но подорван и он. Особенно помрачен он Гришкой.

Говорят, Государя непосредственно предостерегали, что Распутин губит Династию. Он отвечает: “Ах, это такие глупости; его значение страшно преувеличивают». Совершенно непонятная точка зрения. Ведь от того и гибель, что преувеличивают. Ведь дело не в том, каково влияние Гришки у Государя, -- а в том, каким его весь народ считает. Авторитет Царя и Династии подрывается именно этим. […]

9 апреля. Великая Суббота. Вот с какими предупреждениями встречаем Пасху: [газетная вырезка]

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Московского Градоначальника

В последнее время в городе всё больше распространяются слухи о каких-то готовящихся избиениях или погромах то политиков, то евреев, то просто людей состоятельных и разносе магазинов.

Полная необоснованность подобных слухов наводит на мысль, что распространяются они людьми злонамеренными, с целью сеять тревогу, раздражать возбужденное настроение масс и обострить восприимчивость к действительным противозаконным выступлениям. Свидетельствуя, что меры к сохранению порядка и к мгновенному прекращению всяких попыток к его нарушению мною приняты, напоминаю, что распространение ложных слухов, возбуждающих тревогу в населении, обязательным постановлением командующего войсками Московского военного округа карается заключением в тюрьме на срок до 3 месяцев или денежным штрафом до 3 000 рублей и что впредь взыскания эти будут мною наложены в высшей мере.

Московский Градоначальник,

Свиты Его Величества

генерал-майор В. ШЕБЕКО.

Апреля 8 дня 1916 года,

Москва.

Доведет ли Бог пережить без смуты и кровопролития? Настроение в массе народа премерзкое. Недели две назад кухарка слышала в лавке (нашей же), что будут бить «правых», так как именно от них идет дороговизна! Этой несчастной темной массе можно внушить самую нелепую чепуху. И что такое «правые»? Что эти злополучные идиоты представляют себе под этим словом, как будут разбирать этих «правых»? Да, тяжка стала жизнь в России. Какая-то сатанинская тьма заполнила и умы и совести.

И – с другой стороны церкви набиты битком. Говеющих всюду массы. Мечутся несчастные русские люди, ищут помощи. Когда же сжалится наконец Господь, когда даст нам человека, который бы внушил доверие в измученные души? […]

12 апреля. […] У меня было предчувствие: если мы будем биты в Японскую войну, то значит – начнется конец России! Это предчувствие, по-видимому, должно оправдаться.

Мог ли кто-нибудь, самый отчаянный пессимист, вообразить этот ужас при Императоре Александре Третьем? Это кошмар, но это действительность. А почему? Потому что Александр III объединял элементы жизни России и этим повысил жизненность нации. Но после него на верху стали объединять элементы разложения, и в 20 лет – жизненные элементы заглохли и иссякли. Что они – действительно иссякли – это ясно каждому. Почему произошла эта перемена? Потому что тогда старались в стране дать силу и влияние умнейшим, сильнейшим, а после Александра – силу и влияние стали получать элементы толпы [?] конечно “интеллигентной”, но от этого еще более зловредной в смысле разложения страны.

И вдобавок – что самое ужасное – во всем этом ясно видна Рука Промысла, допускавшая всё ничтожное, устранявшая всё умное и сильное. Что поделаешь, если над нами тяготеет такое осуждение, уж именно Высочайшее? [xi] […]

30 апреля. […] Здесь [в Сергиевом Посаде], роясь в бумагах – нашел эту тетрадь. Это – была когда-то книга моих упражнений в китайском языке. Рой воспоминаний охватил меня. Далекое, невозвратное время!.. Я нашел две тетради: одна – упражнения по японскому языку, другая – вот эта самая – по китайскому. Уничтожить первую – не поднялась рука. Но теперь нет бумаги. […] И вот я соблазнился – выдрал из тетради все упражнения, кое-как заклеил эту огромную рану в книге, перевернул книгу задней стороной к переду, -- и готово. Имею тетрадь, какой не найдешь, может быть, у иного министра. Сколько ей лет? Не упомню. Я занимался китайским языком еще до боксерского восстания. А эту тетрадь пустил для занятий примерно скоро по взятии Пекина, когда архимандрит Иннокентий был только что рукоположен во Епископа и отправился в Китай с радужными мечтами возродить или точнее создать Православную Китайскую Церковь. Я тогда мечтал, коли Бог поможет, съездить к нему, чтобы посмотреть лично на этот новый росток Православия и помогать потом Иннокентию отсюда с той смелостью, которое дает личное знакомство с описываемыми местами и деятельностью.

Увы! С тех пор прошло, стало быть, около 14 лет. Китай, Китай! Где тут думать о Китае! Спрашиваешь себя: в какой степени уцелеет Православие в России? Пожалуй, и у самого Иннокентия опустились руки. А я – даже уже и не годен никуда, и мне не до Китая. Вырвал свои «упражнения», бросил в печку и превратил книгу в «Дневник»…

Многое так уже вырвал я из своего сердца. Пускай пропадает заодно с прочим и Китай.

А ведь сколько было светлых и бодрых надежд, зародившихся в Царствование Императора Александра III, когда, казалось, воскресала русская духовная сила и ежегодно быстро возрастала русская мощь. Я тогда еще более старался для Японии, и японский язык почти изучил. Еще немного – и я стал бы уже читать по-японски. Я мечтал сделать, сколько сил хватит, для Епископа Николая, с которым находился в постоянных сношениях, и для Епископа Иннокентия. Цвет русского епископства. Двое таких, подобных которым не оставалось в России. Я мечтал, что Россия – дружески сойдется и с Японией, и с Китаем, и что мы на Дальнем Востоке сыграем великую и славную роль… Всё смело и уничтожило проклятое время безумной политики, в которой глупость, алчность и безсовестное попирание чужих прав – привели к позору и разгрому России и к уничтожению всех надежд на Тихом Океане. После же того – пошли удары за ударами. Теперь мы изгнаны и из славянского мiра, изгнаны и с Ближнего Востока. Война не кончена, но ее исход не возбуждает сомнений. Что тут думать о Тихом Океане, когда и на Западе, и на Юге мы проиграли всё свое значение, погубили все дела веков.

А внутри? Что будет? Разве это будет возрождение? Ничего нельзя ожидать, кроме разложения и постепенного (если только «постепенного») упадка…

Много всколыхнула в душе моей эта книга «упражнений» в китайском языке и поставила передо мной такую страшную картину прогрессивного паралича родины, что непереносимо даже смотреть на нее. Прочь все эти воспоминания, пусть они пропадут, как без следа пропали надежды, как уже пропали все люди, бывшие способными их иметь. И вправду: сколько теперь в России осталось людей, которые могли бы если не разделить, то хоть понять мое настроение? Почти никого. А какие десятки и сотни тысяч людей думают даже, что Россия двинулась “вперед”! Идти вперед, потерявши свою национальную душу: недурная идея.

5 мая. […] Теперь всё трудно, самые даже пустяки. […] Мяса мы уже почти не едим: дорого. Сахару не могли достать. Молоко воспрещено возить в Посад из Владимирской губернии, а у нас – почти все деревни Владимирские. Московских очень мало. Никакого костюма нельзя обновить. Обувь недоступна. Прямо жить тошно.

Есть огромная категория людей, получающих благодаря войне бешеные деньги. Они их тратят, вздувая цены и делая этим положение прочих еще тяжелее. Учреждения казенные и общественные увеличивают служащим жалованья, черпая средства из займов, в счет будущих поколений. Дороговизна этим также поддерживается. Крестьяне, вообще говоря, богатеют. […] Их труд повысился в цене вдвое, все их продукты – сбываются по ценам втрое и чуть не вдесятеро дороже. Это обогащение крестьян – единственная отрадная экономическая черта. Но что будут делать эти же крестьяне, когда кончится война, и они перестанут получать [за солдат?] пособия, а взамен того получат массу калек с грошовыми пенсиями и еще большую массу избездельничавшихся солдат, привыкших есть по два фунта мяса в день, лакомиться конфетами и покупать разный вздор вроде одеколона? А страшные долги государства, уже возросшие на 24 миллиарда – нужно уплачивать и оплачивать. На это нужны громадные деньги, налоги и т. п. Вдобавок природные ресурсы, вроде лесов, расхищены. Скот сократился, лошади тоже, земля ухудшена плохой обработкой.

Время после войны мне представляется еще более страшным, чем война. Теперь государству дают в долг – потому что нужны наши армии. Настанет мир – и новых долгов нельзя будет делать… Придется стране идти в кабалу иностранным капиталам и расплачиваться и «недрами» и поверхностью. Перспективы самые мрачные. А между тем – войне не предвидится еще и конца, и – кто знает, до какого истощения она еще доведет нас? И на всем этом мрачном фоне – черным пятном рисуется личная жизнь моя и семьи моей. Тоска и одурь берут при мысли о будущем.

А еще вопрос – не только когда кончится война, но и чем она кончится? Хорошо еще, если “вничью”… А если похуже? [xii]

27 июня. […] Когда 1 сентября [в Троице-Сергиевой Лавре] пришли служить утреню, то, открыв [Троицкую] церковь, монахи увидали ее полную дыма и гари, а когда открыли раку [преп. Сергия], то оказалось, что вата, которою были обложены мощи, вся сгорела до тла, сами же мощи лежат целы и невредимы! Как все это случилось неизвестно, но только, услыхав об этом чуде, народ кинулся служить молебны, и я очень интересуюсь узнать подробнее что там случилось [...] [xiii]

27 сент[ября.] […] Вообще русские показывают себя теперь совершенными грабителями, не одни торговцы, а весь народ. Совесть пропала безследно. Наш бывший жилец, Кузьмин, дворянин, помещик, офицер и богатый человек, -- купил весной где-то по знакомству дрова по 8 руб. за сажень и остатки этих дров, в сентябре, продал нам по 25 р. Всего – 3 сажени, сам заплатил 24 р., нам продал за 75 р., “нажил” – 50 рублей. Общее барышничество. От этого Россия теперь изнемогает в борьбе с немцами. Все – мошенники, душат друг друга и всё государство. Правду сказать, -- не за что иметь Божией помощи. Немцы – звери к чужим; наши – шакалы и гиены к своим. Не знаю, что грешнее, но гнуснее, конечно, у нас. Вот уж вправду – urbem venalem et mature perituram! [xiv]

Вчера знающий мужик сказал Наде [xv] : «Если хотите, для Вас, привезу картошки по 5 рублей мешок». Повернется же язык! В прошлом году покупали мешок за 90 коп. и даже теперь на базаре, если бывает, то по 2 рубля… Жаль только, что почти не бывает. И этот сын святой Руси – предлагает по 5 рублей. А уж, конечно, ругает других, особенно «господ», живодерами.

Никогда не думал я, что мне приятно было бы уехать из России. А теперь, в годину «великой войны» – я очень охотно уехал бы куда угодно, к какому-нибудь честному народу. Вроде японцев. […]

10 окт[ября.] […] Правду сказать, положение наше такое скверное, что я очень боюсь 1917 года. Мы к весне ослабеем совсем, и не знаю, сохраним ли хоть внутреннее спокойствие. Что же выйдет, если немцы весной 1917 года перейдут в наступление? Чем мы будем оборонять хоть Петроград и Москву? Даже самые мрачные предвидения не кажутся недопустимыми. […]

13 октября. […] Мне ясным кажется одно, что в этой войне, в основе представляющей, как и при Наполеоне, борьбу Германии (как тогда Франции) – с Англией, -- выиграет, как и тогда, Англия. Но меня интересует не участь Англии, а участь России. Что будет с нами? Если мы рухнем, то хотя бы истощенная Германия уже должна была уступить первенство Англии – что нам пользы, какое нам утешение?

А положение такое, что если Россия теперь рухнет, то уже навсегда, безвозвратно. Не видно никаких сил, способных ее воскресить. Это не татарский погром, в котором победитель не умел уничтожить внутренней нашей организации. Тут уж если нас захватят, то за все жилы и нервы. Ужасны все эти мысли.

16 окт[ября.] […] Очень тяжело жить. Конечно, всё это связано с тяжким положением России, о котором тошно и думать. Надвигается на нас какая-то смерть, вроде облака ядовитых газов. […]

Почти невыносимо сидеть и ждать гибели. Нас задушает внутри «продовольственный вопрос», а извне обнаружилась явная наша неспособность воевать с немцами. Армию – деморализовали в конец. Она уже не верит в себя. А уж здесь. В тылу, кажется – нет ни единой души, которая бы верила в какой-нибудь добрый исход войны. Собственно я не слышу ни единого слова о том, чтобы заключить мир. Этого, думаю, никто не хочет и, вероятно, на заключение мира (уж, конечно, неизбежно постыдного) Россия ответила бы отчаянной, гибельной революцией. Но, не допуская мысли о мире, никто не верит в победу, плохо верят даже в безопасность от немецкого завоевания. Так и оцепенели в какой-то безнадежности.

Если бы Бог послал человека, которому бы народ поверил – вся Россия бы воскресла. Но такого спасающего человека – нет, явно и очевидно нет.

Как когда-то, по другому совсем поводу, писал Якубович –

И рвется стон из сердца, стон безумный,

Кто проклял нас. Кто проклял нас?

17 окт[ября.] День основания нашей “конституции”. Прежде много шума бывало в эту годовщину. Громадное большинство теперь, вероятно, и не думает об этих пустяках, когда стоит на карте существование России. Деревенские жители рассказывают, что у них, по деревням, очень “большое баловство”, т. е. другими словами грабежи. Очень плохой признак. Бабы говорят, что жить стало страшно. […]

22 окт[ября.] […] Я – какой-то могильщик. Написал “Монархическую государственность”, в которой, право, как никто до меня на свете изложил ее философию. И это явилось в дни смерти монархического принципа. Какая-то эпитафия или надгробное слово на могиле некогда великого покойника [xvi]. Теперь – пожалуй, напишу такую надгробную речь над человеческой борьбой за Царство Божие – в такой момент, когда уже люди прекращают борьбу за него и когда оно явится только с пришествием Христа. Зачем тогда нужны мои сочинения? Разве для того, чтобы представить их Судии мiра в доказательство, что каков я ни есть недостойный Царствия Божия, но в своей работе ума и чувства всё же думал – и в политике и в религии – не о чем ином, как о Царствии Единаго Истиннаго Бога. Но зачем Ему эти «оправдательные документы»? Он и без них знает, о чем я думал, знает лучше, чем мой ум и сердце, и что если скажет: “Это всё словесные формулы, а вспомни-ка, о чем действительно заботился твой ум и твое сердечное чувство. О Моем ли Царствии или о своей собственной славе и доказательствах честности своей жизни?»

Что отвечу я? Что могу сказать, кроме – «Господи, не оправдается перед Тобой никакая плоть. Брось в огонь все мои сочинения и сотвори со мной по милости Твоей, а не по моему достоинству, которого не имел и не имею, и не в силах иметь, если Ты Сам не облечешь меня в одежду брачную».

Толкнул ли я хоть единого человека к Богу?

Не знаю, и – вероятно – нет. Но что же мне делать? Ведь я хотел делать именно это, а если не мог, то виноват ли я? Нищ есмь и окаянен, и что же мне делать с собою? […]

24 октября. Объявление в газетах: скоропостижно скончался 23 окт. Федор Дмитриевич Самарин. Послал выражение соболезнования Александру Дмитриевичу.

Умирают все мои современники, все люди национальной России. Федор Самарин был по уму краса Самариных. Теперь, значит, Самаринский кружок исчез совершенно. […] Этот кружок имел целью быть вольным центром свободного общественного мнения умственной аристократии Русского направления. Всё это уже – нечто отжившее, прошлое, последний отблеск Самаринско-Аксаковской Москвы, которой уже нет. Теперь есть Москва кадетская, Москва социалистическая, Москва промышленная, но Русской Москвы уже давно нет. Хомяков Дмитр. Алексеевич живет только как антикварный драгоценный сосуд, разбитый, но склеенный – и тоже не надолго. […]

26 окт[ября.] […] Между солдатами (ранеными) – как слышишь от всех – ужасное раздражение против начальства и властей. Они возвращаются с фронта только с разговорами об “измене”. Не приходилось слышать о войсках, не бывших на фронте: лучше ли из настроение.

В народе и вообще – раздражение страшное. О Москве слышал от нескольких, будто полиция вооружена пулеметами на случай волнений, которые, вероятно, очень возможны [xvii]. Вообще положение самое тревожное. […]

Как слышно, Дума хочет, по созыве, требовать ответственности министров. Полнейшая чепуха! Тут бы нужна была крупная личность, диктатора, да, разумеется, с характером и здравым смыслом. Большого ума не требуется, а именно здравый практический смысл. Но Дума не знает такого человека, и я не знаю, и где его искать во время такой страшной внешней опасности? Дума уже показала свою глупость на законе о «мясопустных днях» […] Положение, в сущности, безвыходное. Может быть, самое лучшее, за неимением ничего другого, было бы снова отдать Командование Николаю Николаевичу… Не блестящий исход, а всё-таки… Но это безусловно невозможно. А пока военные дела стоят так скверно, -- внутри ничего путного нельзя сделать.

Удивительно, что такая война не могла выдвинуть ни одного крупного человека среди генералов. Неужто же в России действительно нет ни одного человека? […]

4 ноября. […] Читаю газеты и не могу понять положения Правительства и Думы. Ясен резкий конфликт, но в чем упреки Думы или подозрения и каковы требования? Речи депутатов в газетах не пропускают. […] Можно предполагать, что в Думе есть подозрения о желании Правительства заключить сепаратный мир. Но на чем основаны подозрения? Сидя здесь, ничего не знаешь. Знаю и понимаю тенденциозность Гос. Думы. В ней могут фантазировать и преднамеренно лгать. Но беда в том, что я и Правительству не верю ни на грош.

[…] Но всё это было бы не особенно еще страшно, если бы не вопрос о сознательной измене России. Этот вопрос у меня связан с вопросом о силе у нас масонства. Таинственный, никому неизвестный пункт… Однако же – Турманзен [xviii] писал Столыпину об опасном значении масонства в России, и то, что он писал, было достаточно убедительно, чтобы Столыпин отвечал ему, хотел завязать с ним сношения и заявил свое намерение серьезно заняться этим вопросом… Вместе с тем через немного месяцев после того Столыпин был убит странным образом, без мотивов, и убит не революционерами. Вместе с тем убийцу, Богрова, повесили с непонятной поспешностью, абсолютно ничего не расследовавши. Этот эпизод глубочайше подозрительный. Витте называл масоном даже Гурлянд, который его видел заграницей на масонском съезде. Нет сомнения, что если масоны у нас действуют, то они есть и в самом высшем круге. О мартинистах в армии, и именно в Петербурге, приходилось слышать. Но чего не сделает эта земная сила в среде ничтожества, недальновидности, своекорыстия?

С другой стороны, что могут сделать злополучные «герои», даже не подозревающие об этой земной силе и если чувствующие «измену», то подозревающие ее только в «немцах» и людях «продажных»? Да и что вообще можно делать в России, не имея понятия о таком враге, не зная его планов, целей и средств действия? […]

10 ноября. […] Насколько замечаю, в народе пропадает всякая вера в победу, но в то же время ему стыдно сознаться, что хочется мира. Да сверх того – все чувствуют, что мир без победы – это значит кабала русских у немцев. Печально вообще состояние духа народа, и конечно – он несчастный народ. Самое же главное его несчастье – это то, что он не знает причины своего несчастья. Всех охватывает что-то таинственное, непонятное, кошмарное, подавляющее дух. Все говорят об измене, а где она – не разберешь. […]

16 ноября. […] Мне кажется, что никогда ни одна война на свете не проявляла еще такого идиотства, как нынешняя наша. Даже разгром Наполеоном Австрии и Пруссии не дает таких позорных картин. Идиотство ли это? Я почти не допускаю возможности такой глупости. Тут прямо преднамеренная измена. Если даже у нас мало снарядов, то хотя и это ненормально и страшно, -- всё же лучше тратить их в наступлении, чем в глупой “перестрелке”, да еще допущении немцев взрывать их, как в Архангельске и на “Императрице Марии”. Наше бездействие, позорное, ужасное – ничем не объяснимо, как какой-то изменой, опутавшей очень высокие сферы управления… Или же это простое идиотство? Гофкригсратство, над которым когда-то потешался Суворов. Несчастная Россия! У австрийцев была тогда хоть умная дипломатия, а у нас – букет всех идиотств.

Я постоянно колеблюсь: идиоты? Изменники? Или смесь того и другого? Собственно в публике ведь теперь говорят об измене, о том, что наше собственное Правительство хочет истощить страну и измучать, чтобы она запросила мира. Но ведь это уже чудовищно. Перебираешь лиц Правительства и всё же ни в одном не можешь предположить такой подлости. […] Да наконец эти несчастные эфемериды – Министры сменяются каждый месяц, так что не могут ни изменять Отечеству, ни служить ему. В результате – только разводишь руками, ничего не понимая. А положение дел неслыханное, невообразимое, ничем не объяснимое.

Шустер в своей книге “Тайные общества, союзы и Ордена” пишет, что Орден Иллюминатов (Вейсгауптовских) восстановлен в Германии (несколькими франк-масонскими мастерами) еще в 80-х годах XIX века, и окончательно (каким-то Энгельсом) – в 1896 г., и что последователи его имеются и в России. Но иллюминатство – один из высших масонских капитулов. Не действуют ли немцы-масоны у нас через них? […]

Я теперь читаю Deschamps`а – Les societes secretes [xix], о влиянии франк-масонов на политику XIX века. Правду сказать, страшно делается. Очень похоже, что и мы в их руках. Как изумительно, что никто в России не читает этих книг, не подозревает о их существовании. Старые [книги?] Бутми и других антисемитов слишком грубы, и их развитой человек, особенно несколько либеральный, может только отшвырнуть. Но вот бы Deschamps`а стоило перевести на русский язык.

27 ноября. […] Между прочим, оказывается, что Милюков в своей речи [4.11.1916 в Думе] действительно цитировал имя Императрицы – в виде выдержки из немецкой газеты.

В этом странность. Как могла немецкая газета вредить Германии, открывая русским это имя? Это объяснимо разве предположением, что статья внушена со стороны Pouvoir occulte [xx], которой на немецкие интересы наплевать, а важно подлить масла в огонь русской революции. И подлили основательно! Всё горит с треском и огненными брызгами. Не понимаю, что будет в России.

Мы, вероятно, представляем некоторую игрушку в руках той же Pouvoir occulte, которая работала во Франции при Людовике XVI. Но это не мешает признанию крайней нетактичности действий и самих Высоких особ. Утверждают, что Императрица присутствует на военных советах Верховного Главнокомандующего [xxi]. Зачем? На какой предмет? Для возбуждения подозрений что ли? Утверждают, что, кажется, 11 ноября должен был быть военный совет с участием В[еликого] К[нязя] Николая Николаевича. Императрица будто бы хотела также ехать в Ставку, и ей помешали только искусственно, именно сослались на крайнюю загроможденность дороги и подали ей поезд только 11 числа, так что она опоздала на Совет. Всё это рассказы. Но понятно, какое действие они производят. Всех рассказов не упишешь. Они доходят даже до сообщения материально невозможных вещей и рисуют только психологию не общества, а я скажу – населения России, ибо и народные низы ими пропитаны. И всё на тему об измене. […] Всё подводится под саму Верховную Власть, и еще никогда ни в одной стране (кроме разве [Франции] Людовика XVI) не подрывалось до такой степени доверие к личности Самого Монарха... И вот потому-то трудно себе представить, что может сказать Государь членам [Государственного] Совета и Думы, способного всех успокоить. Тут нужны не слова, а громкие факты. А по части фактов у нас только и есть то, что мы прямо сказать погубили Румынию и разрушили всю пользу, которую могло принести ее выступление против Германии…

Положение истинно ужасное, умопомрачительное, погибельное.

29 ноября. […] Сегодня в Русск. Слове напечатана речь Милюкова (1 ноября) и прочие не произнесенные тогда речи Гос. Думы. […]

Читаешь эти речи – и решительно ничего не понимаешь. Или речи опять совершенно искажены, или публика живет в фантасмагориях. Туман кругом. Ужасно нелепое и страшное время, и нельзя сомневаться, что нас водит по трущобам тот же бес, который привел в состояние невменяемости предреволюционную Францию XVIII века. […]

1 декабря. […] Вечером был кн. Шихматов. Он категорически отвергает все слухи об Императрице, т. е. говорит, что она не стремится к миру и не любит немцев (ее симпатии – английские). Он считает неизбежным – парламентаризм, если не полное ниспровержение: за левыми партиями ухаживает В[еликий] К[нязь] Николай Михайлович [xxii], проявляющий самые радикальные мысли, наш Филипп Эгалите. Это любимец левых. Положение крайне мрачное, и Государь весьма удручен. Да и есть от чего. Поистине несчастнейший из Монархов.

5 дек[абря.] […] Газетное (Придворное) известие – что Государь с Наследником отбыл к действующей армии. Значит – никаких объяснений с членами законодательных учреждений не будет. Это вполне благоразумно. Что может им сказать Государь? Ничего. Значит, кроме лишних неприятностей и, может быть, скандалов, ничего не могло бы получиться.

Теперь успокаивающее действие могло бы иметь одно – победа. Но ничего подобного, говорят, даже не может быть по недостатку дальнобойной артиллерии. Значит положение наше – безвыходно. А в народе назревают самые безшабашные бунтовские инстинкты, и грозят реками крови. Мы находимся в положении рыбачьей лодки, попавшей в водоворот Мальштрома: медленное опускание к горлу страшной воронки, которая должна нас поглотить.

Интересно знать: видит ли это положение Государь и на что он надеется? Или – ни на что, и просто пассивно идет к роковому исходу? Эта несчастная война не создала даже ни одного популярного генерала, который бы мог вытащить Россию из пропасти. Кажется, общенародный психоз может разрешиться только в кровавом безумии. А впрочем – на всё Воля Божия, Которая властна спасти и каждого из нас, и Россию, и самого Царя: нужно только не прогневлять Его или исправиться в своих грехах. […]

9 дек[абря]. Вчера был по приглашению у Новоселова, где были: Рачинский [xxiii], Булгаков [xxiv], отец и сын Мансуровы [xxv], Трубецкой [xxvi], инспектор Академии о . Иларион [xxvii], Сергей Самарин, еще кто-то, сам Новоселов, конечно. Рассуждали по поводу статьи о. Павла Флоренского “Около Хомякова”. Статья довольно предосудительная и вдобавок слабая [xxviii]. Она бросает на о. Флоренского очень странный свет. Я ушел раньше всех […] и был дома только в начале второго часа ночи […]

Да, революция назревает и надвигается. Теперь ее проводят в жизнь высшие классы и чины, а потом – поведут уже на свой лад рабочие и крестьяне. Кто тут останется в живых, Один Господь ведает. Но можно весьма думать, что сама виновница зла, «темная сила», в лице Гришки Распутина, благополучно удерет в критический момент куда-нибудь за границу [xxix].

11 декабря. Ну, кажется, мы идем на дно Мальштрома. Внутри всё более заваривается каша. Земский и городской съезды хотели собраться «захватным порядком». Полиция успела разогнать городских голов, но земцы, пока полиция составляла протокол по поводу незаконного сборища, успели составить и подписать резолюцию, а речь Львова, хотя и не произнесенная, напечатана… Это – большое столкновение, прямой переход на противозаконную почву! По слухам Трепов уходит, и на его место назначается Протопопов!

Так дело стоит внутри. А извне – Вильсон выступает с посредничеством, предлагая высказаться по условиям мира. По слухам, Германия готова всем всё уступить, кроме России, у которой отбирают Польшу, Литву, Курляндию, вообще делают Россию козлом отпущения. Словом – перед нами какая-то мрачная бездна. Уж не решил ли Pouvoir Оcculte разгромить Россию и захватить ее своими 5 миллионами евреев? Возможно. Теперь вопрос: выдадут ли нас “союзники”? Я, правду сказать, мало верю даже Франции, а уж тем паче Англии и Италии.

А на войне – немцы бьют нас и в Румынии, и в Добрудже.

Какое ужасное царствование! И ни откуда ни одного проблеска света, ни откуда ни искры надежды, потому что все эти общественные протезы способны только ослаблять, но не могут создать силы, которая могла бы взять Россию в руки. Да уже пожалуй и поздно что-нибудь поправлять. Уже не хватит силы.

Господь покидает нас. […]

[i] ГАРФ. Ф. 634. Оп. 1. Е. х. 23. Л. 7-8 об., 10, 11 об.-13, 21 об.-23, 25-28, 33 об.-35.

[ii] Вера Львовна Тихомирова – дочь Л. А. и Е. Д. Тихомировых. Работала в Мариининском уежище для бывших сестер милосердия Красного Креста в Сергиевом Посаде, созданном при покровительстве Вел. Кн. Елизаветы Феодоровны в 1911 г. В московских газетах публиковала статьи о православной миссии в Японии и Китае. – С. Ф.

[iii] О взаимоотношении Царя и Солнца см. подборку свидетельств в кн.: Россия перед Вторым пришествием. Изд. 3-е. Т. 1. С. 420. – С. Ф.

[iv] Россия перед Вторым пришествием. Т. 1. С. 420.

[v] Там же. Е. х. 25. Л. 2-2 об., 39, 41-41 об., 53-54 об., 59-59 об., 65 об.-66.

[vi] Ср. с оценками деятельности Столыпина архимандритом Константином (Зайцевым) в его кн. «Чудо Русской истории» (М. 2000. С.). – С. Ф.

[vii] Ср. со словами архим. Константина (Зайцева): «…Уходящая Россия как бы воплощается в Царе и в его Семье, остающимися теми, кем они были» (Архим. Константин. Чудо Русской истории. С. 553). Иными словами Святая Русь ко времени переворота свилась (свелась) к Царской Семье и очень немногим оставшимся Ей верными. – С. Ф.

[viii] Столыпин мне сказал последний раз по поводу нежелания Государя видеть меня: «Да неужто же Вы не знаете, что Государь разгневан на Вас за статьи о Распутине? Это был с Вашей стороны подвиг, но он очень дорого Вам обошелся». [В дневнике за 1912 г. Тихомиров записал переданные ему слова Императора: “Я ошибся в своих ожиданиях от Тихомирова” (Красный архив. 1936. № 1. С. 172). – С. Ф.]

[ix] Там же. Л. 79-79 об., 89-90, 100-103.

[x] В петроградских гостинных в связи с этим уже прозвучало роковое слово «Урал». В пятницу 13 августа 1915 г. французский посол М. Палеолог «конфиденциально беседовал» с «вождем «прогрессивных националистов» С., бывшим гвардейским офицером». Последний без обиняков заявил представителю «союзной» державы: «По самому верху, по голове, вот куда нужно было бы ударить прежде всего. Государь мог быть оставлен на Престоле; если ему и не достает воли, он, в глубине души, достаточно патриотичен. Но Государыню и ее Сестру, Великую Княгиню Елизавету Феодоровну, нужно было бы заточить в один из монастырей Приуралья, так, как сделали бы при наших древних Великих Царях. Затем – весь потсдамский двор, вся клика прибалтийских баронов, вся камарилья Вырубовой и Распутина – все они должны быть сосланы в отдаленные места Сибири. Наконец, Великий Князь Николай Николаевич должен был бы немедленно отказаться от обязанностей Верховного Главнокомандующего. […] Я согласен с вами, что он патриот и что у него есть воля. Но он слишком недостаточен для возложенной на него задачи. Это не вождь, это – икона. А нам необходим вождь!» (Палеолог М. Царская Россия во время мiровой войны. М. «Международные отношения». 1991. С. 196). – С. Ф.

[xi] Там же.. Е. х. 26. Л. 3-4, 28 об.-29, 45-46 об., 59-59 об., 67 об.-68.

[xii] Там же. Е. х. 27. Л. 2 об.-6 об., 8-10 об.

[xiii] Россия перед Вторым пришествием. Т. I. СПб. 1998. С. 429.

[xiv] «Город продажный, готовый погибнуть[, если б нашелся покупщик]» (Салюстий, лат.). – С. Ф.

[xv] Дочери. – С. Ф.

[xvi] Этот труд впервые был напечатан в 1905 году. – С. Ф.

[xvii] В дневнике зафиксировано начало распространения безпочвенных слухов. Впоследствии, вопреки массовому психозу революционно-обывательской толпы, ни в Петрограде, ни в Москве на чердаке не был обнаружен ни один пулемет. Это вздорное обвинение правительства и полиции вскоре было втихомолку снято Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. – С. Ф.

[xviii] Аббат Жюль Турмантен – зарубежный исследователь масонства. Генеральный секретарь и основатель Французского антимасонского объединения. Редактор «La France Masonnerie Demasquie». Даже масоны признавали его высокую осведомленность. Предсказал за несколько месяцев гибель 25 декабря 1907 г. португальского короля Дон Карлоса, а в сентябре 1912 г. – эрцгерцога Австрийского Франца Фердинанда. П. А. Столыпин связался с аббатом через русского иезуита А. Перлинга. Турмантен дважды предупреждал Государя Николая Александровича об опасности: в письмах, опубликованных 10.5.1907 и 25.3.1909. Император перед войной дважды сносился с аббатом через посредство своего ближайшего доверенного человека, флаг-капитана Его Императорского Величества, адмирала К. Д. Нилова (1856 +1919), специально ездившего в Париж. – С. Ф.

[xix] П. Дешан – известный французский исследователь тайных обществ. Указ. кн. вышла в Авиньоне и Париже в1882 г. – С. Ф.

[xx] Тайной силы (фр.). – С. Ф.

[xxi] Ложь. – С. Ф.

[xxii] Великий Князь Николай Михайлович (14.4.1859 +11/24.1919) — старший сына Вел. Князя Михаила Николаевича. Числился по гвардейской пехоте. Генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Историк. Был близок к либеральным и масонским кругам. Расстрелян большевиками в Петропавловской крепости. – С. Ф.

[xxiii] Григорий Александрович Рачинский (1859 +1939) – писатель и переводчик. – С. Ф.

[xxiv] Сергей Николаевич Булгаков (1871+1944) – религиозный философ. Впоследствии (1918) священник. – С. Ф.

[xxv] Павел Борисович Мансуров (1860+1932) – дипломат, духовный писатель. Директор Московского главного архива иностранных дел. Сергей Павлович Мансуров ((1890+1929) – церковный историк, священник (1926). – С. Ф.

[xxvi] Евгений Николаевич Трубецкой (1863+1920) – философ. – С. Ф.

[xxvii] Священномученик Иларион (Троицкий, 1886+1929), впоследствии архиепископ. Один из ближайших сотрудников Патриарха Тихона. – С. Ф.

[xxviii] Речь идет о работе о. Павла «Около Хомякова. (Критические заметки)». Сергиев Посад. 1916. Это отд. издание вышло ранее публикации в «Богословском вестнике» (1916. Т. 2. № 7-8). – С. Ф.

[xxix] Написано за восемь дней до убиения Г. Е. Распутина. Прозрение путей революции (для которой, в свое время, Тихомиров немало поработал) рядом с расхожими рассуждениями черни. – С. Ф.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

15 января 01:55, Александр Репников:

"каких-то готовящихся избиениях или погромах то политиков, то евреев".

Правильно - "то поляков, то евреев"


16 января 18:45, Александр Репников:

Из текста выпала фраза "проводимые евреями"

В предложении «Наглая спекуляция, общее мошенничество, какие-то непонятные скупки всего, от хлеба до железа, - наполняют тревогой» из текста публикации выпало словосочетание «проводимые евреями»

Именно выпало, поскольку его отсутствие никак не отмечено, в отличие от других случаев, когда при сокращении текста это указывается.

В первоисточнике (дневник Тихомирова) читаем:

«Наглая спекуляция, общее мошенничество, какие-то непонятные скупки всего, от хлеба до железа, - проводимые евреями, - наполняют тревогой»



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019