19 сентября 2019
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















24 августа 2004 г.
версия для печати

Из дневника Л. Тихомирова. 1917

Ночь. Сегодня (т. е. 3 марта) был у исповеди, и завтра должен, коли Господь даст, приобщаться. При самых тревожных условиях идет это говение. Сегодня прихожу от исповеди, беру «Время», и там, хотя и не официально, сообщается, что Император Николай II отрекся от Престола в пользу сына, но Алексей также отрекся в пользу Михаила, а Михаил отрекся «в пользу Русского народа»… Последнее выражение странно, ибо Русский народ не имеет надобности, чтобы получать от кого-либо Верховную Власть: он сам по себе ее имеет и может взять от «доверенного» (т. е. Царя), когда ему это покажется нужным. Но это государственно-правовые тонкости. А практически – что же у нас будет?

1917 год.

(Записано 3 янв[аря] 1917 г.)

Из «животрепещущих тем» общих разговоров – всё, конечно, поглотило убийство Григория Распутина. Газеты («Русск. Слово», «Русск. Вед.», «Утро России») три дня были полны описаний, за что потом поплатились штрафами и смолкли. Да и пора было, ибо договорились до Великих Князей. Частные разговоры были еще более обильны разными слухами. Должно сказать, что вообще убийство Распутина возбуждало решительно всеобщую радость. Я не видал еще никогда, чтобы убийство, во всяком случае дело трагическое, возбуждало такую радость и – прямо сказать – сочувствие. […]

10 января. […] Около булочных хвосты очень длинные. С хлебом творится что-то неладное. Мука должна, по статистике, быть, а между тем ее, кажется, нет, и говорят, что хлеба не будет.

Когда министры меняются чуть не каждый месяц – какой может быть порядок?

Рассказывают (вероятно – враки, но рисует настроение), будто Государыня просит, чтобы Государь предоставил ей всё внутреннее управление, а сам был при армии… Это выдумано, вероятно, для возбуждения народа, п. ч. к Государыне относятся ужасно нехорошо, и такое про нее рассказывают, что страх берет. Обвиняют ее даже в сношениях с Вильгельмом.

По поводу Распутина говорят, что она надела траур и семью также нарядила в траур, исключая Ольги Николаевны, которая-де – решительно отказалась. О Государе болтают, что он в Ставке отнесся к смерти Распутина очень безразлично, но прибыв в Царское Село, подпал настроению Супруги. Вообще говорят, будто бы он безусловно под ее влиянием. […]

12 января. […] Какое мерзкое время переживает Россия! Оставляя всякие преувеличения, -- едва ли кто поручится, чтобы какая бы то ни было смута была невозможна в любой день. Народ вообще находится в последней степени нервности и отчаяния в чем-либо хорошем. О победе пишут в газетах, но в нее, право, никто не верит. К Правительству нет ни искры доверия, не говоря уже об уважении. Наконец не верят и друг в друга, каждый считая всех других мошенниками. Конечно, масса людей загребают деньги, но вряд ли многие доверяют прочности своих приобретений. Крайне гнусное время.

На фронте всё скверно. […] Вялости и безсистемности наших действий не могу понять. Какая “темная сила” держит нас в бездействии и дает немцам время усиливаться и нападать?

Брусилов говорил какому-то корреспонденту: «Я не пророк, но могу сказать, что в 1917 г. мы победим немцев»… Откуда такая [1 сл. нрзб.] болтовня у генерала, без сомнения, умного? Для чего они врут? Ведь всё равно никто не верит, да и как можно верить, когда доказано фактами, что наша армия неспособна побеждать немцев. И разве можно победить жалкими разрозненными ударами, каждый раз давая немцам возможность концентрировать свои силы? Командование никуда не годится. Какая же может быть победа?

Позднейшая приписка

Это безсилие армии всё время объясняли «темной силой», т. е. прямо изменой. Так, говорили, что план наступления в Румынии, подобно другим таким случаям, был выдан немцам. Слухи народные обвиняли в таких действиях Императрицу. Это настолько невероятно, что я не верил в непосредственное ее участие в таких делах. Впоследствии, уже после переворота, Время сообщало слух, что каким-то офицерам стало документально известно, что в среде лиц, окружающих Императрицу, велись переговоры с Берлином об отступлении наших войск от Риги. Эти офицеры сообщили документы Родзянке, который, не сообщая Госуд. Думе, сообщил Императору. В ответ на это воспоследовал Указ о роспуске Думы. С этого и началась история восстания.

Время оговаривается впрочем, что это лишь слухи. Однако – казалось бы, можно было теперь узнать наверное от депутатов. Конечно, -- при таких условиях, -- если это правда – командование не может быть обвиняемо. Императрицу обвиняют и в худшем, но, конечно, немыслимо было разобраться. Если она была безсознательно в руках немцев, то и этого Император не должен был допускать, ибо результат одинаков. […]

20 янв[аря.] […] А Правительство, кажется, опять накануне перемен! Газеты говорят о возможном возвращении к власти Трепова. Значит полетят и Голицын, и Протопопов, да и другие конечно. Непостижимое ничтожество политики.

Конечно, наши парламентаристы безпощадно эксплуатируют политическое положение для того, чтобы добиться хотя бы фактически «ответственного» перед Думой Правительства. Но колебания Верховной власти, безпрерывные смены планов, безпрерывные переходы от «уступок» к «нажиму» – хоть кого ободрят, и сверх того всю Россию привели к оппозиции. Ведь сменяя министров каждый месяц – нельзя не довести всё управление до анархии, а в числе мер управления теперь и такой жгучий предмет, как продовольствие.

А нравственно Власть подорвана трижды проклятым Гришкою. Это уж такой позор, что и описать нельзя. Уж когда назначения министров могут зависеть от Гришки – то какая искра доверия может сохраниться? Эту подлую тварь, наконец, убили. Но ведь это не восстановляет доверия. Если бы Государь сам прогнал его – это могло бы убедить всех. Что он может, наконец, вырывать язвы. Но убийство – только закрепило страшный факт, -- в чьих руках может быть Россия. Это всё ужасно.

Сверх того – если уж был случай убийства, как единственного средства снять позор со страны, то ведь это всё-таки – ужасный прецедент. Подлый Гришка и после смерти остается угрозой Династии.

Я часто ломаю голову над вопросом, чем можно спасти Монархию? И право – не вижу средств. Самое главное в том, что Государь не может, конечно, переродиться и изменить своего характера. С громадным характером, с твердым преследованием одного плана, одной линии поведения, -- вообще говоря – можно спасать всё, выходить из самых отчаянных положений. Но ведь именно этого у него не будет и не может быть. Он может только вечно колебаться и постоянно переходить от плана к плану. Ну а при этом – в столь запутанном положении – можно только рухнуть… если не будет какого-нибудь Провиденциального вмешательства. […]

28 января. […] Правительство – это нечто невообразимое, и особенно со времени войны. Анархия полная. Наша нынешняя голодовка – возмутительна. Распоряжения глупые. Полная неспособность обуздать спекуляторов. Цены поднялись до невозможности жить. […] Что ни взять – вчетверо и впятеро дороже. Хлеб величиной в прежний 3-копеечный теперь 7 копеек. Грибы 8 р. фунт. И это всё так. Не говорю уже, что нынче Маша ходила покупать мясо к Дорогомиловской заставе. Все мясные кругом – не продают. В городской лавке на Арбате хвост покупателей тянулся minimum на полверсты. Прямо мучение. В Сибири же на железной дороге лежат миллионы пудов мяса, которые не позволяли нагружать, и наконец на днях разрешили, как раз перед тем, как жестокие морозы готовы перейти в оттепель (сегодня у нас было всего 2о мороза). Просто как будто сам ч… или Вильгельм сговорился с нашим непостижимым начальством.

И вопрос об измене – ничуть не праздный, и все о нем кричат. Есть точные факты. К нам в Архангельск везут орудия, которых нельзя сгрузить теперь без ледокола, и – ледокол «Челюскин» взрывается. В это же самое время немецкая подводная лодка останавливает нейтральное судно и требует «выдать пять русских, идущих в Англию за ледоколом». Их выдали, и немцы отпустили судно продолжать путь. Откуда же немцы узнали так хорошо и точно это обстоятельство?

Об этой измене трубит весь народ, буквально весь. Может быть, в частностях фантазируют. Так, сейчас по поводу прибытия иноземных военных делегатов в публике говорят, что специальная цель их прибытия состоит в расследовании дела об утоплении Лорда Кичинера, выданного немцам будто бы Штюрмером. […] Понятно, что мысль публики идет со Штюрмера дальше,… выше.

Никто не подвергается таким обвиненям сильнее Императрицы. Против нее говорят ну буквально всё. Но этим подрывается доверие и к самому Государю, хотя тут уже полное неверие принимает иную форму, а именно – что он окружен изменой и не умеет этого рассмотреть. […]

В публике ходят слухи, будто бы убийство Распутина не единственное, замышленное каким-то сообществом. Называют, что должны быть убиты также Питирим и Варнава. Рассказывают о заговоре в армии в целях того, что если вздумают заключать сепаратный мир или распустить Государств. Думу, то армия, продолжая войну, вышлет отдельные части в Петроград для произведения государственного переворота… Одним словом страна полна слухов, которые показывают полное падение доверия к управительным способностям Государя и какое-то прямо желание переворота. В перевороте видят единственный способ уничтожить измену. Ничего подобного не было в мiре со времен Людовика XVI. Знает ли это положение Государь? Что он думает делать в таком опаснейшем положении? Говорят, будто бы он сказал: “Против меня интеллигенция, но за меня народ и армия: мне нечего бояться”. Но если действительно таково его мнение, то оно несколько ошибочно. Пожалуй – и народ и армия в общем за него, но очень условно, а именно не веря его способности управлять и даже вырваться из сетей “измены”. Ну при таком настроении весьма возможна мысль – вырвать его силой из рук “измены” и дать ему других “помощников”. Этого вполне достаточно для государственного переворота.

И это – вовсе не настроение одних “революционеров”, не “интеллигенции” даже, а какой-то огромной массы обывателей. Положение это не имеет ничего общего с тем, как было, напр., при Императоре Александре II. Там, действительно, народа против Царя не было. Теперь против Царя – в смысле полного неверия в него – множество самых обычных “обывателей”, даже тех, которые в 1905 г. были монархистами, правыми и самоотверженно стояли против революции. Разумеется, всем этим усердно пользуются революционеры… А Государь – очевидно – не представляет себе ужаса этого положения.

29 янв[аря.] […] В Москве недостаток муки и хлеба. Градоначальник публикует, что и его запасы истощились и советует жителям потерпеть. А давно ли – всего неделю назад – штрафовал хлебопеков за то, что они не требовали муки из его запасов? Чушь какая-то. Хлебопеки его ругательски ругают и говорят, будто он скупил всю муку «в свой лабаз» и теперь «дает по пуду – своим знакомым». Уши вянут: как будто у Градоначальника тысячи знакомых! Истинно столпотворение Вавилонское. А “представители союзных стран” банкетуют с представителями нашей “общественности” и совмест[н]о говорят речи о грядущей победе… Мильнер также уже рисует в речи своей, как англичане будут устраивать нашу промышленность. Конечно будут, как устраивают в Индии! Злополучная страна… Загубила ее эта никуда не годная “интеллигенция”, ничего не знающая, кроме “прав человека и гражданина” да жалованья на партийной, общественной и казенной службе. Кто учил труду? Кто учил развитию сил, кто учил вырабатывать мозг страны? Всё это – “реакционно”. И в завершение 23 года руководства слабого, полного не идеями, а какими-то мечтами “прекраснодушия”… А наконец и всемiрное крушение неслыханной военной схватки. Я почти не могу представить себе, чтобы эта несчастная страна нашла силы национально сорганизоваться. Не видно этих сил, не видно людей, не видно даже идей, объединяющих и сплачивающих.

Завелся «раз в жизни» человек, способный объединить и сплотить нацию, и создать некоторое подобие творческой политики – и того убили! А кто убил его, Столыпина? Но кто бы ни подстроил этого мерзкого Богрова, а удача выстрела есть всё же дело случая, попущения. Всё против нас, и нет случайностей в нашу пользу. «Мене, Текел. Упарсин» так и сверкает над Россией.

Неужели так и не сжалится Господь и не призрит на несчастного русского отрока Своего? Правда, что этот отрок орекается от Отца своего…

Но сумеет ли Россия устроиться или нет, а переворот какой-то кажется неизбежен.

30 января. Странная история с Рабочей группой Военно-Пром. Комитета. По поводу ареста 11 рабочих официально объявляется, что группа вела организацию рабочих с целью учреждения в будущем социально-демократической республики. Но А. И. Гучков и Коновалов, собрав разных членов Гос. Сов. и Гос. Думы, объявляют, что это вздор и что если эти рабочие виновны, то одинаково виновны они сами и требуют предания себя суду. Собрание, выслушав объяснения Гучкова и Коновалова, признало, что они правы и к обвинению рабочих нет оснований. На собрании были В. Меллер-Закомельский, В. Гурко, М. Стахович, Милюков, несколько других думских констит. демократов, а из социалистов только Чхеидзе и Керенский.

Что сей сон значит? Правду сказать, я не поверю, чтобы сколько-нибудь развитые рабочие думали теперь о социально-демокр. республике… А вот скорее можно предположить, что рабочие виновны в том же, в чем Гучков с Коноваловым, т. е. в подготовке государственного переворота, не в смысле социальной республики, а в смысле ниспровержения одного Царя и замены его другим, конечно, с ограничением власти. Это легко себе представить. В публике теперь масса слухов о замыслах переворота с припутыванием к этому и военных почему-то именно «Преображенского полка». Я не знаю, где теперь Преображенский полк, но понятно, что народная молва, ища имен, должна останавливаться на старейшем полке Гвардии. О былой роли Гвардии в переворотах теперь в публике очень вспоминают.

Вообще – похоже, что у нас действительно не кончится добром. Положение напряжено до крайности.

А хлеба в Москве недостает. В Сергиевом Посаде, как слышно, булочные закрываются. Положение тяжелое и тревожное. […]

5 февр[аля.] Готовятся ввести карточки на хлеб с воспрещением продажи муки. Это будет очень тяжелый удар, так как булочные пекут затхлый хлеб крайне плохой выпечки. Единственное спасение до сих пор был домашний хлеб, и его у нас отнимают. Не говорю уж о ритуальных хлебных кушаньях, как блины, жаворонки, Пасхальные куличи. Всё это уничтожается. Наконец мука необходима для множества кушаний. Мы погружаемся в чистый голод при самых страшных расходах.

Говорят, что у нас вывозится масса хлеба союзникам для расплат за военные снаряды. Эта война истинно ужасна. Говорят, поля очень плохо засеяны. К осени может быть форменный острый голод. А война стоит без движения. О победе могут думать только совершенные фантазеры, и участь наша и немцев решится только тем, кто раньше сдохнет с голоду. Англичане и французы – те живут сравнительно припеваючи. Погибает собственно Россия и Германия. Не знаю, как Германия, а мы уже вошли в стадию хронического недоедания, голодания.

Какой приговор вынесет История нам? В лучшем случае мы, ценой нескольких миллионов убитых и втрое большего числа калек, ценой 20-30 миллиардов денег и общего истощения населения – получим что? Константинополь! Это ирония. Вместе с тем – или потеряем Польшу, или посадим ее себе на шею, поставив [?] на смарку 150 лет прежних усилий. Это истинно жалкое зрелище страны, совершенно лишившейся здравого смысла.

Без сомнения, и немцы тоже разыграли совершенно идиотскую игру. Но нам от этого не легче.

Манджурская “авантюра” и нынешняя война! Это русская международная, мiровая, политика целого 20-летия. Ужасно. Никогда за 1000 лет мы не были в такой степени лишены смысла. Я не говорю о себе. Я – мелкая сошка. Я говорю о государственных людях. Ведь они должны быть умнее меня. Вспоминаю, что умный человек – П. А. Столыпин – боялся сближения с Англией и старался не отталкивать Германию. Не было ли это проявлением здравого смысла. Но сближения пошли иным путем.

Было два умных человека: Александр III и Бисмарк. Бисмарк завещал – не связываться ни с Германией, ни с Англией. И немцы, и мы – забыли слова умных людей и вот теперь расплачиваемся за это. […]

10 февраля. Хлеба всё меньше, и голодающая публика становится всё обозленнее. Рассказывали об одной булочной, где в толпе кричали: «Долой Правительство», «долой Градоначальника».

Спекуляция на муку ужасна. Продают огромные количества, но мешками – по 120 р. (сто двадцать) за мешок. В течение двух месяцев цену раздули с 25 р. до 120. Это – явный разбой. Но, очевидно, богатые люди покупают. Из числа жителей блаженствуют городские служащие, которых, с их семьями, насчитано 145 000 душ. […] Городское управление, очевидно, закармливает своих рабочих, чтобы не бунтовали против него. Не могу осудить, ибо вполне понятно, хотя несправделивость получается вопиющая.

Расходы при весьма неказистой жизни прямо ужасающие, ведущие (меня) к разорению.

Право, земство у нас, совершенно безпристрастно говоря, никуда не годно. Мне кажется, хуже не может быть. И всё идет к перевороту. Но в таком положении страны, и при войне – переворот составляет страшный риск.

13 февр[аля]. Ужасные вещи говорятся в народе о высших сферах. Даже записывать как-то неловко. И всё против Императрицы. К Государю выражают сожаление. И это говорится в толпе, стоящей в хвостах, говорится без стеснений, не смущаясь даже тут же дежурящих городовых. Не знаешь, что думать о будущем России.

Завтра, наконец, собирается Государств. Дума. Но чему она может помочь?

Едва ли Россия была в таком страшном положении даже в Смутное время. Самое страшное – в том, что Государь, видимо, не умеет окружить себя людьми благонадежными и любящими Россию. […]

14 февраля. Был у меня М. Г. Киселев. Да всё невеселые рассказы. У них даже и не ждут улучшения продовольствия, а ждут еще худшего. А между тем, напр., в Тамбовской губернии мельницы завалены мукой. Подвоз отвратительный, поездов до абсурда мало. Всё развинтилось и материально и нравственно. Приходит конец России… […]

17 февраля. Положение продовольствия наводит какой-то ужас. Ничего нет. В Москву доставляется 1/3 нормального количества муки. Едим – ужасный хлеб, даже затхлый, количество – ничтожное. Наш бедный кот, голодный, мучит своими просьбами пищи. Но и сами в таком же роде.

Вдобавок – неумолимый мороз, не прекращающийся. Мы прямо раздавлены испытаниями. Сегодня в булочной выдали два хлебца (нас 8 человек) и сказали, что 19 ф[евраля] совсем не дадут.

22 февраля. […] Лаврецкий и этот солдат жалуются даже на то, что не зависит от начальства, а от климата Юга. Днем солнце печёт, а ночью мороз!.. Видимо, им опротивела эта безсмысленная война, без цели, без [надежды?] и они в таком настроении, что на всё злятся. Не доброе сулит это на весну… И это в армии Брусилова… Что же у Эверта? Слышно было давно, что «железная дивизия» отказывалась ходить в атаку… Не знаю, какими чудесными судьбами можем мы быть не разбиты весной? Немцы тоже устали, и м. б. не очень изобильно едят, но у них снаряды, прекрасная артиллерия, -- и полная вера в начальников. А у нас всё хуже и вдобавок полное неверие в начальников, уверенность в их негодности и изменничестве.

24 февраля. Утром Маша прибежала с “хвостов” в волнении и объявила, что завтра будет “большая забастовка”. Это означает у ней вообще – “возмущение”. По какому поводу? За продовольствие. Что же будут делать? Разбивать лавки…

Одни ли лавки? Ведь тут хлынет разный народ. Да и лавки… Какие они ни есть мошенники, а если их разбить, то весь город должен умереть с голоду, кроме тех, которые расхватают [1 сл. нрзб.] припасы. Ой, времена тяжкие. […]

27 февраля. Из Петрограда (из двух разных источников) получены удивительные известия. Распущена будто бы Госуд[арственная] Дума, но не разошлась и в защиту ее вспыхнул военный бунт. Три или четыре гвардейских полка захватили Арсенал и даже будто бы Петропавловскую крепость, и охранять Думу. Голицын будто бы отказался от власти, Протопопов бежал в Царское Село. Образовался будто бы какой-то Комитет под председательством Родзянки.

Господами положения будто бы пока являются эти три или четыре возмутившиеся полка.

Страшные вести, если правда, ибо чем кончится? Мне теперь страшно и за нашего Колю. Ведь, кто его знает, может быть, и их либо втянут в бунт, либо заставят драться с бунтовщиками. Что хуже? Одно верно, что положение ужасное.

Безумное Правительство, но и Госуд[арственная] Дума тоже хороша. В такое время поднимать междуусобную войну! Конечно, я не знаю кто и что затевает в этом, очевидно, сознательном заговоре. Но из того, что слышу, не вижу, чтобы этим создавалось нам Правительство. А ведь нам нужен не многоглаво-партийный Парламент, а крепкая и не совсем глупая власть.

И как характеристично: 22 февр[аля] Государь уехал на фронт, а 24 уже начинаются “хлебные” демонстрации, и 27 (а, м. б., 26) – военный pronunctamento. Заговор совершенно очевиден. Поэтому-то и хотелось бы знать цель его. Что хотят сделать?

И только ли «три-четыре полка», да еще гвардейских? Не клочки ли полков? И сколько в Петрогрдае войска? […]

28 февраля. Газеты в Москве не вышли, и в киосках объявление, что не будут выходить два дня.

Но город тем более охвачен частными слухами о Петроградской революции. […]

Разобраться в слухах невозможно.

Здесь на улицах есть прокламации, но в массе непосвященной публики – полный хаос представлений о совершающемся. Общее настроение – ЗА восставших. […]

Ночь. В Москве день был шумный. Большие толпы. Небольшие драки. Трамы не ходили. По слухам градоначальник куда-то скрылся. О Петрограде слухи неясные. Говорят, что образовалось Правительство […]

Есть ли у нас Правительство? Диктатор Алексеев и новое Министерство – одно и то же или мы остаемся все-таки при двух властях? Это неизвестно.

В народе слухи, что «Алексеев назначен на место Царя, а Царь будет у него помощником»…

Есть еще слухи, будто бы Государь в Ставке заарестован.

В общей сложности всё совершенно неясно. […]

Итак, наша Монархия, по крайней мере в самодержавной форме – рухнула. Перевороты у нас бывали, но на место одного Царя немедленно являлся другой. Теперь мы – пока – не знаем, кто правит нами, кто у нас Верховная Власть, и есть ли она. А у нас – страшная война. Вопрос в том, успеют ли лица, произведшие переворот, создать моментально безспорную власть?

Вчерашняя власть была – невозможна и нестерпима. Если правда, что назначался диктатором Протопопов – то это акт безумия. Если при этом еще распускалась Дума – то это архи-безумие. Но надо же вместо этого иметь другую – прочную власть.

И должен же народ получить оповещение о происшедшем. Такой акт должен явиться моментально. Иначе мы будем в самом страшном положении.

Об этом Протопопове рассказывают, будто бы он занимался в последнее время спиритизмом, вызывал дух Распутина, и уверил Императрицу, будто дух Распутина вселился в него, Протопопова, вследствие чего Императрица и поверила в него безусловно [i].

1 марта. […] Народ волнуется у булочных. Он думает о хлебе. Карточками недовольны, говорят, что мало дают. Да и действительно 1 фунтом хлеба сыт не будешь [ii].

Пять часов дня. Ну, мы находимся в полной анархии. В Петрограде – нет Правительства […]

Полиция [в Москве] – отсутствует абсолютно. Кто правит городом – никому неизвестно. […] Лавки закрываются.

Вообще положение быстро приходит в полную анархию. Видно, в Петрограде умеют устраивать только возмущения, а не организовать власть. […]

По всей вероятности немецкие агенты работают усердно в нашей неразберихе, и когда мы тут передеремся вдрызг, -- наверное немцы начнут наступление. Погибнет Россия. Quem vult perdere – dementat. И кто тут невиновен? Все, кажется, виноваты, особенно эти паршивые «правые», подстрекающие власть к крутым мерам, к так называемой «твердости», которая, при отсутствии ума и силы – приводит только к революции. […]

[В “Бюллетене революции”] говорится, что телеграмма Комитета в Ставку – призывала Государя в Петроград, указывая, что малейшее промедление угрожает Династии. […]

Ночь. Ну, ни о каких манифестах очевидно не может быть и речи. В Петрограде – никакого Правительства постоянного – нет. По слухам есть Временное Правительство, и именно Комитет Госуд[арственной] Думы. Оно признано войском. Бывшие министры сидят под арестом в Министерском Павильоне Госуд[арственной] Думы. Там Щегловитов, и почему-то будто бы Макаров. Если так, то это не “министры”, а “сторонники Самодержавия”. Сам Государь, по этим известиям, не доехал до Петрограда, а задержан – кто говорит – в Тосне, а другие – в Бологом. С ним ведутся какие-то переговоры.

По другим слухам – дело идёт об отречении. […]

2 марта. Сегодня вышли газеты. Все подробности и официальные сведения. Дело кончено. Временное Правительство уже организовало все Министерства (в виде Комиссаров). Все ему подчинились. Государь, увидав, как сказано в газете, что [2 сл. нрзб.] – уехал из Царского Села, но был задержан в Бологом, и будет отправлен в Псков.

Судьба Династии и форма правления, [1 сл. нрзб.], не решена еще. Гучков предлагает отречение.

Масса арестованных, вероятно, из предосторожности. Это, конечно, понятно. Судя по известиям, можно надеяться, что Временное Правительство поддержит порядок и защиту страны. Если это будет так, то нужно будет признать, что переворот произведен замечательно ловко и стройно. Впрочем ясно, что безконечно громадное большинство народа – за переворот. Видно всем уже надоело быть в страхе за судьбы России. Несчастный Царь, может быть – последний. Я думаю однако, что было бы практичнее ввести Монархию ограниченную. Династия видимо сгнила до корня. Какое тут Самодержавие, если народу внушили отвращение к нему – действиями самого же Царя.

Посланники Французский и Английский признали Временное Правительство.

Теперь вопрос идет о существовании страны. Угрожает страшная Германия, а мы по уши сидели в измене, самой несомненной. Этот переворот должна бы была сделать сама Династия, если бы в ней сколько-нибудь осталось живой нравственной силы. Но – наличность условий привела к иному исходу.

Теперь дай только Бог, чтобы Правительство, раз оно возникло, осталось прочным. Известия как будто обещают это.

Перечитываю газеты, целых три. Крушение рисуется головокружительное. Прямо – всеобщее присоединение к Временному Правительству. […]

Телефонировали в Посад, спросить – не послать ли им газет? Оказывается – есть, и обе, Катя [iii] и Надя [iv] – в полном восторге. Надя кричит по телефону – «Поздравляю с переворотом». Действительно, -- ужасная была власть. Если только Временное Правительство окажется прочным (что, по-видимому, несомненно), -- то падение Николая II будет встречено радостью по всей России. Я думаю, что основная причина гибели Царя – его ужасная жена. Но, конечно, не погибать стране из-за нее… А он – был под башмаком. И то удивительно, что так долго терпели. Я приходил к полному разочарованию в России. С этой стороны, конечно, снимается со всех гнетущее чувство, и дух народа может подняться. Но мне жаль, что теперь ведут слишком отчаянную смену лиц, даже низших, вроде полиции. Новая организация требует страшной траты сил и времени. Да и где народа набрать? В этом чувствуется неопытность. Отчего же во Франции, при переворотах, меняются почти исключительно верхи, а не масса служащих? Ведь они служат общественной потребности, а не той или иной власти. Во время Парижской Коммуны – рабочий [имя нрзб.], назначенный заведывать почтой, просто пришел на место Почт Директора и начал управлять. Разве не при всех режимах одинаково должны посылаться письма и телеграммы?

Ночью. […] Много слухов, но явно сомнительных. Так, говорят, будто Государь подписал конституцию. Это он, конечно, хорошо бы сделал, но не поздно ли? А это всё же ускорило бы приведение страны к какой-нибудь норме. Но во «Времени» (вечером) сказано лишь, что он в Бологом, и ведет переговоры, которые затягиваются потому, что в Гос[ударственной] Думе не выработаны условия переговоров. Одни будто бы требуют отречения, а другие какого-то “полного осуществления народоправства”. Что это значит – не понимаю.

Другой слух еще страннее: будто бы Царица уехала в Швецию. Как это могло бы случиться? Как ее могли пропустить?

Очень томительна эта неизвестность. Уж устраивали бы что-нибудь определенное поскорее. А то раскачается вся масса, -- и какова тогда наша участь в сопротивлении немецкому напору? Ведь нужно работать, нужно организовать армию. [1 сл. нрзб.] это хорошо говорить, но нужно, чтобы это было сделано.

3 марта. Опубликовано первое Министерство. […]

Министерство установлено по соглашению Исп[олнительного] Ком[итета] Гос[ударственной] Думы и Исп[олнительного] Ком[итета] Совета рабочих депутатов. По сообщению речи Милюкова (весьма патриотической) – “старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от Престола или будет низложен”. Власть перейдет к Регенту – В[еликому] К[нязю] Михаилу. Наследником – Алексей. Форма госуд[арственного] строя – парламентарная и конституционная монархия. “Когда пройдет опасность и установится прочный мир”, будет приступлено к подготовке Учредительного Собрания.

Относительно Царской Семьи “Русск[ие] Ведом[ости]” сообщают, что “Царь находится в настоящее время во Пскове на свободе, но покинутый всеми”, “Царица с семейством находится в Царском Селе под сильной охраной войск Госуд[арственной] Думы”. […]

Ночь. Сегодня (т. е. 3 марта) был у исповеди, и завтра должен, коли Господь даст, приобщаться. При самых тревожных условиях идет это говение. Сегодня прихожу от исповеди, беру «Время», и там, хотя и не официально, сообщается, что Император Николай II отрекся от Престола в пользу сына, но Алексей также отрекся в пользу Михаила, а Михаил отрекся «в пользу Русского народа»… Последнее выражение странно, ибо Русский народ не имеет надобности, чтобы получать от кого-либо Верховную Власть: он сам по себе ее имеет и может взять от «доверенного» (т. е. Царя), когда ему это покажется нужным. Но это государственно-правовые тонкости. А практически – что же у нас будет? Принуждать ли Россию быть Республикой или выбирать другого Царя во время тяжкой войны? Это большое усложнение, которое приводит в недоумение. Я даже не знаю, действительно ли юридически отречение несовершеннолетнего?

4 марта. Сегодня я удостоился приобщиться Св. Таин.

В газетах – отречение Императора за себя и за сына в пользу Михаила. Михаил же объявляет, что не может принять престол без решения Учредительного Собрания, и впредь до этого призывает всех повиноваться существующему Временному Правительству.

6 марта. Наконец получено письмо от Коли (от 4 числа). Жив, здоров, говорит, что в Петрограде порядок уже полный, и – по-видимому – очень доволен совершившимся переворотом [v]. Да и не мудрено.. Уж очень изгадился прежний строй и принял какой-то антинациональный характер.

Приехала из Посада Надя, и тоже в полном восторге от происшедшего переворота. Говорит, что управление в Посаде наладилось очень успешно. Дай Бог. […]

[8 марта Л. А. Тихомиров отправляется в Штаб московской милиции, где подписывает следующий отпечатанный на ремингтоне текст: «Я… такой-то… заявляю, что признаю Временное Правительство и обязуюсь повиноваться его распоряжениям».] [vi] […]

10 марта. […] В газетах началось мое поругание. Какую страшную гору несправедливости взваливают на меня революционеры. Ведь я действовал искренне и честно, и притом – всегда думал о благе народа и рабочих. Зачем ругать меня служителем реакции, когда я им никогда не был? Не я ли всегда работал на дело организации рабочих, не я ли первый выдвинул идею созыва Собора, не я ли первый обличил Распутина … Дубровин в своем «Русском знамени» называл меня революционером. Глинка в «Земщине» писал, что я как был, так и остался радикалом. Вот как ко мне относились реакционные силы. Да и Правительство – сколько я вынес борьбы с ним, и оно же меня придушило. И вот меня же поносят, с прибавкой ругатель[ной], реакционером.

Эта несправедливая ненависть меня давит, как камень. […] [vii]

8 мая. […] О положении России говорить трудно. Факт в том, что революция укрепляется, и, конечно, с сильным социалистическим характером. Действительную власть составляют советы солдатских и рабочих депутатов. Временное Правительство было вполне безсильно, п. ч. солдаты подчиняются не ему, а совету солдатских и рабочих депутатов. Первые же столкновения показали безсилие Врем. Правительства, а оно стало добиваться Коалиционного министерства, которое и учредилось (вошло 4 министра от социалистов). […]

Вообще думаю, что в военном отношении нам нет оснований чего-либо опасаться. Так как Правительство уже объявило, что не хочет ни аннексий, ни контрибуций, то приобрести от войны Россия ничего не может. Но возможно, что она и потеряет немного, не считая, конечно, истощения страны и от 40 до 50 миллиардов долгов.

В этом устройстве у нас закладываются две идеи, очень противоположные: демократическая и социалистическая, которые считаются ошибочно совпадающими. В действительности глубокая демократизация, о которой стараются “кадеты” – немыслима без сохранения прав и достояний буржуазии, ибо она существует; социалистическая же идея подрывает буржуазию и в сущности почти уничтожает. Социалистическую идею поэтому можно насаждать только при диктатуре одной лищь части народа, т. е. вообще если не одного пролетариата, то малоимущих классов. При диктатуре же, чьей бы то ни было, демократические учреждения нельзя насаждать. Это в сущности – противоположность. Не знаю, замечают ли это социалисты, или они сознательно под словом «демократия» разумеют пролетариат и малоимущих. Как бы то ни было на этой почве внутреннего устроения нельзя не ждать большого экономического и социального развала.

Правительство имеет в виду скорейший созыв Учредительного Собрания. Но оно, если будет собрано раньше демократической организации народа, может быть только более или менее захватным. Нечто вроде Конвента, который был не народным, а Якобинским. У нас вместо якобинцев могут быть только социалисты, то есть – им будет предстоять задача в тысячу раз более трудная и сложная, чем во Франции предстояла Якобинцам. Как они справятся, какими способами, с каким успехом – это загадка, которую едва ли кто может разгадать. Что при этом будут делать другие народы? Произойдут ли у них социальные революции или они соблазнятся мыслью расхватать Россию – это тоже загадка.

21 июля. Вчера считалось фактом достижение национального Правительства (а не классового). Сегодня – всё решилось. Кадеты отказались войти, п. ч. Керенский не хотел или не имел силы добиться от Совета солд. и раб. депут. согласия на объявление, что новое Правительство никому не подчиняется. […] Во всяком случае положение сразу ухудшилось и, может быть, уже безповоротно. […]

Конечно, я сужу только по газетным сведениям, не зная закулисной стороны событий. Но вряд ли я ошибаюсь. И если мои суждения об этом кризисе верны, то нужно предвидеть, что Керенский недолго сохранит влияние и популярность. Он провалится и у солд. и раб. депутатов и в других слоях населения. И сойдет на нет.

В сущности он уже провалился в двух важнейших делах: 1) в наступлении, где полагал воодушевить миллионы солдат своим красноречием, 2) и теперь в попытке создать национальное Правительство. Не подействовало его красноречие ни на армию, ни на совет депутатов. Вместо наступления получился разгром, вместо национального Правительства пока ничего, а потом, вероятно, тень, ни на что не пригодная.

Нет у него, по-видимому, настоящей силы государственного человека. Жаль. А это был единственный человек, как будто обещавший вывести Россию из тупика.

[…] Между прочим – продовольствие становится всё хуже. Впереди видится голодный призрак полной разрухи средств к жизни и личных и всенародных. Что толку из того, что пролетарии и крестьяне нахватывают неслыханную уйму денег? Деньгами сыт не будешь. Нужен порядок и труд, а для этого нужна национальная власть, и притом сколько-нибудь умная.

Тут нужен гениальный деятель, который бы умел понять идею времени и положения и осуществить ее, не допуская страну до развала. А такого деятеля нет. Керенский, боюсь, уже доказал, что он не таков, и все его сотоварищи еще в большей степени себя обнаруживают, как самые средние люди. Собственно по способностям они еще ниже деятелей старого режима, а ведь те были, казалось, ниже всякой критики.

22 июля. У нас события вертятся, как в калейдоскопе. Сегодня в газетах известие, что Керенский снова подал в отставку, мотивируя это тем, что он, очевидно не пользуется достаточным авторитетом. Его стали снова упрашивать и составили совещание из разных партий и Гос. Думы, чтобы обсудить, что делать. Может быть, Керенский и умен, если он всё это проделывает, чтобы все-таки добиться национального Правительства. Во всяком случае, мы пока не в анархии, а только в кризисе, который может разрешиться и благополучно. Уж хоть бы Бог помог достигнуть какого-нибудь общепризнанного Правительства!

Хорошо бы, если бы Керенский оказался настоящим государственным человеком, а то уж больше его не на ком и остановиться в надеждах.

А между тем – прошло полгода со времени переворота, и Россия никак не может организоваться. Пора бы!

Августа 14. Приехал в Москву. […] Здесь теперь великие собрания – всероссийское Совещание, завтра Поместный Собор… Но ничего об этом не знаю, никого не вижу. […] Сомневаюсь, чтобы из Собора вышел большой толк. А впрочем – никто как Бог… Относительно Совещания уж и совсем не могу ничего думать. Вопрос как будто и простой – нужно единение. Да беда в том, что люди разъединены, и в сущности никто не хочет поступаться своим. Старая и вечная история. Люди объединяются около какой-нибудь силы, а силы преобладающей фактически нет. Так и толчемся на месте.

[…] Так-то у нас: и молебны, и крестные ходы и забастовки, и самые разнообразные угрозы. Только и можно сказать: “не отступи от меня, вонми в помощь мою, Господи спасения моего”.

15 августа. Успенье. Было “торжественное” по случаю Поместного Собора молебствие на Красной Площади. Я не выходил. Спрашивал по телефону знакомых. Говорят “очень хорошо”. “Сколько народу было на площади?” – «Очень много». – А например: тысяч десять было?» – «Нет, вряд ли десять тысяч»… Ну это для города, в котором теперь почти 2 миллиона народа, из которых 1 1/2 миллиона номинально православных, -- очень ничтожная цифра. […]

…В газетах – объявление стачечного Комитета Московского железнодорожного узла предупреждает публику, что прекращается сначала движение пассажирских поездов, а через несколько дней и товарных [viii]. Будут пропускать только воинские и санитарные.

Это значит – прекратить доступ продовольствия и топлива. […]

Надо полагать, конечно, что Правительство – уступит и даст рабочим жалованье, ими требуемое. Но это характеристика “единения” и “самоотвержения” в России, а также “всемогущества” и “неограниченности” власти, о которых на все лады говорит Керенский [ix]. […]

Похоже, что мы безысходно погибли. Такого полного отсутствия народного единения – никогда не было, а власть безсильна. Не знаю, зачем собрано Государственное Совещание, если у государства нет силы, если его распоряжений не признают организованные силы рабочих и солдат. […] [x]

[i] Японский исследователь отмечает: «Первоначально лист с записями за 28 февраля был вырван им из дневника, затем уже переписанный возвращен на прежнее место. Это было описание того, как в Москве восприняли революцию, но сегодня мы не можем определить точно, какие фрагменты были переписаны. Эта страница кончалась выводом: «общее настроение – за восставших». На следующей странице первоначального (не переписанного) текста мы читаем: «Итак, наша Монархия, по крайней мере в самодержавной ее форме рухнула». На ее место, по мысли Тихомирова, должна придти «другая – прочная власть» (Wada H. Lev Tikhomirov: his thought in his later years (1913-1923) [Лев Тихомиров: его духовный мiр в последние годы жизни (1913-1923)] // Annals of the inst. social. sciens. – Tokyo, 1986. – № 26. Р. 138). Перевод цитаты предоставлен С. Чесноковым). – С. Ф.

[ii] Во время Великой Отечественной войны удовлетворялись и меньшим. И без всякого ропота. С пониманием. – С. Ф.

[iii] Супруга. – С. Ф.

[iv] Дочь. – С. Ф.

[v] Их рота (2-я), и он, конечно, -- вырвались из казарм и присоединились к восстанию около 5 ч. дня 27 февраля.

[vi] Японский исследователь Х. Вада отмечает: «...Ситуация не внушала Тихомирову оптимизма. Он решил прекратить вести дневник. Сделав последнюю, по его мысли, запись 8 марта, он написал на обложке «14 сентября 1916 г. – 8 марта 1917 г.». Он опасался, что продолжение дневника может навлечь на него новые неприятности. Вполне возможно, что именно в это время он вырвал страницу за 28 февраля и заменил ее новой. Однако на следующий день, 9 марта, ему снова позвонила жена и сообщила хорошие новости. Оказывается, комиссар снова заходил к ней [...] счел ее объяснения убедительными и отменил арест. После таких новостей Тихомиров, похоже, настолько воспрял духом, что решил отказаться от принятого накануне решения и продолжил дневник» (Wada H. Lev Tikhomirov: his thought in his later years (1913-1923). Р. 140). Перевод цитаты предоставлен С. Чесноковым). – С. Ф.

[vii] Там же. Л. 109-110, 112-123 об., 126.

[viii] И это, напомним, во время войны! – С. Ф.

[ix] В воспоминаниях поэта В. Смоленского, впервые напечатанных в 1960 г. в парижском журнале «Возрождение», читаем: “Когда-то у Мережковских спросил я А. Ф. Керенского: “Скажите, Александр Федорович, если бы завтра большевизм рухнул, какую бы вы хотели для России свободу?” Он подумал и сказал: «Такую, как при Александре III» (Апанасенко Г. Фонетика и Революция // Русское дело. Бюллетень представительства Российских эмигрантов в Америке. 1968. № 4. С. 5. – С. Ф.

[x] Там же. Л. 127 об.-142 об.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019