"Чем хуже, тем лучше"

Дмитрий Ревякин
13 октября 2009 г.

Вот я его лично не боюсь, это мировое правительство, потому что я боюсь только Бога. А они там пусть мутят, что хотят, — евро, амеро пусть вводят, чипы вживляют, — мне никто ничего не вживит. Это первый момент. А второй момент — чем хуже, тем лучше. В этом случае можно надеяться, что что-то будет меняться... Интервью с Дмитрием Ревякиным

Правая.ру: - Здравствуйте, Дмитрий! Прежде всего, позвольте Вас поблагодарить за подаренный праздник: Вы замечательно звучали на фестивале Folk Day. Мы были на концерте всей семьей. Даже дети слушали Вас, сидя на деревьях и фонарях, и остались происходящим очень довольны...

Дмитрий Ревякин: На наши концерты часто приходят с детьми, причём это началось уже давно. Мы тогда ещё играли громко и некачественно, но с детьми уже ходили.

- Для многих Вы и Ваша группа олицетворяете «русский рок». А сами Вы относите себя к русскому року?

Д. Р: Наверное… Я просто пою на русском языке. Английского я не знаю. Если бы я владел иностранными языками, то, может быть, пел бы на английском, французском, испанском… Или на итальянском, — почему нет? Я бы писал красивые мелодии и пел бы их на итальянском; у меня бы это получалось. Но вышло так, что я пишу слова на русском и пою на этом языке. И когда я пою песню, то стараюсь именно донести её до слушателя. А песни могут быть совершенно разными. Это может быть баллада, пьеса с элементами эстрадной музыки, может быть произведение, состоящее из нескольких частей. А что в этом русского… Я думаю, русское в этом — осознание того, что ты живёшь на громадной территории, которую бездарно используют, обворовывают, которая залита кровью твоих предков. В этой музыке присутствуют элементы казачьего распева, который я неплохо знаю (как и историю казачества).

- Среди ваших предков есть казаки?

Д. Р: Это нужно проверять. Но нужно ехать, узнавать. Я даже знаю, куда. Существует легенда, что был некий Ревяка, однодворец. А что касается материнской линии, то здесь уже можно с достаточной уверенностью утверждать, что там — новгородская кровь. Вот это, наверное, русское. Это отражается в поэзии, а музыканты слышат эти слова и как-то транспонируют их в музыкальные инструменты.

- То есть русское — это идея пространства, которая воплощается …

Д. Р: И времени. Вернее, мета-пространства, мета-времени. И всё это находит воплощение в музыке. А дальше — библейская система ценностей.

- А как для вас соотносится Русь с библейской системой ценностей?

Д. Р: Напрямую. В Библии же есть указание — собирание колен Израилевых… Территория арсавов — это Украина и Белоруссия, то есть Южная Русь. А у апостола Павла — упоминание о скифах.

- Если оценивать итоги Вашего двадцатилетнего творческого пути… Вы не жалеете о своём выборе, т.е. о том, что Вы стали работать не на государство, а на людей?

Д. Р: Я думаю, что по всем позициям всё было правильно сделано, и я благодарен всем людям, которые были рядом со мной, — своей семье, родителям, жене, сыну, которые всегда помогали мне; друзьям-музыкантам, которые поддерживали меня в трудные времена. Особенно хочу выделить Константина Кинчева и моего наставника Стаса Намина. И, собственно, о чём тут можно жалеть? Я счастливчик. Я вытянул счастливый билет, у меня была возможность ездить по стране и даже выезжать за её пределы. Я встречался с интересными людьми, которые советовали мне, какие книги почитать или что ещё нового узнать. А потом я ещё изловчился попасть в Москву — в этот огромный и сложный мегаполис, к которому я так и не привык. Не могу почувствовать себя здесь уютно.

- Какой город для Вас стопроцентно родной, свой?

Д. Р: Наверное, всё-таки, Новосибирск, потому что там «пуповина зарыта»: я там родился, учился в Электротехническом институте, женился, там же у меня родился сын... И, естественно, Чита. Это такой город… Я его только недавно открыл для себя, хотя ездил через него, начиная с 81 года, ещё будучи студентом. Вообще, много хороших мест. Мне, например, Киев нравится.

- Ну, нравится может многое... А вот такое место… Самое-самое?

Д. Р: Я бы жил в Чите. Я жил бы там прямо сейчас, в данный момент. А в конце, на закате дней… Мне нужно, чтобы было ещё меньше народу, чтобы, передвигаясь по этому населённому пункту, я точно знал, что мне не надо перед светофором останавливаться, чтобы меня никто не дёргал, чтобы я был расслаблен. В Москве невозможно расслабиться. Всегда ждёшь какой-то атаки.

- Тем не менее, мы с Вами встречаемся и беседуем в Южном Бутово, недалеко от небезызвестного полигона, на котором в лихие годы были расстреляны тысячи русских людей, в том числе священники. Вы всегда здесь останавливаетесь, когда находитесь в Москве? Случайно это или намеренно, — рядом с полигоном, в окружении таких имён, как Скобелев, Бунин, Горчаков…

Д. Р.: Ушаков… Я не знаю, что считать случайным, а что — нет. Просто так сложилось, что, приезжая в Москву, я останавливаюсь в Бутово. Уже более десяти лет. Здесь спокойно.

- А если бы у Вас была квартира, скажем, на Войковской, это что-то меняло бы для вас?

Д. Р: Не знаю. Я так не могу — «если бы да кабы». Просто получилось так, что я оказался в Южном Бутово.

- А вообще Вы часто бываете в Москве?

Д. Р: Да, часто. Репетиции, записи, концерты, — всё это организуется и проходит в Москве. Так что группа «Калинов Мост» ездит сюда уже более двадцати лет.

- Вы говорите, что «Калинов Мост» — сибирская группа. Но что же в ней остаётся «сибирского», если вся организация идёт через Москву?

Д. Р: Остаётся сибирский менталитет.

- Что же такое сибирский менталитет?

Д. Р: Сибирский менталитет — это ясное понимание того, что ты ни при каких условиях не примешь современную ситуацию, которая подразумевает, что есть страна, и есть Москва. Вот что такое сибирский менталитет. Наверное, в каком-то смысле, он схож с уральским менталитетом, с камчатским менталитетом… Другими словами — есть Москва, но ей мешает страна.

- Или есть страна, а ей мешает Москва?

Д. Р: Почему? Оно и так, и так. По-народному.

- А в Сибири Вы ведь тоже бываете регулярно…

Д. Р: С Сибирью, как я уже говорил, у меня связь «через пуповину». Хотя моё детство прошло в Забайкалье, где сейчас живут мои родители. Поэтому мне приходится много перемещаться по стране — от Камчатки до Украины.

- Камчатка Вами очень сильно прочувствована… У нас с женой, например, любимая Ваша песня — «Камчатка». Мы вообще особенно ценим альбом «Swa» — семейный такой альбом. Даже, наверное, не столько семейный, сколько «брачный». Венчальная, брачная тематика…

Д. Р: Да… "Swa" таким и задумывался. Приятно слышать, что кто-то это заметил.

- Вы упомянули о трудных временах. Какие времена были для вас самыми трудными за последние двадцать лет?

Д. Р: Самым трудным был уход жены. И эти времена ещё продолжаются.

- Простите, что я затрагиваю эту тему, но мне показалось, что альбом «Swa» — это как раз та сохраняющаяся между вами связь. Это так?

Д. Р: Да, конечно, эта тема там присутствует, но гораздо больше она затронута в альбоме «Сердце».

- Тем более что на момент создания «Сва» жена ещё была с вами…

Д. Р: Да, она его даже слышала. Это при ней всё было. Она целиком слышала окончательный вариант.

- А "Сердце" — это Ваша последняя работа?

Д. Р: Да, альбом вышел в мае. Сейчас вот жду полного подтверждения, что состоится премьера этого альбома. И мы будем его играть.

- Играть будете в Москве или в разных городах?

Д. Р: В Москве — 26 ноября, на Горбушке. И в Питере.

- Хотелось бы вернуться к разговору о «географии». Ведь Вы уже более двадцати лет посещаете Москву, а стало быть, помните Москву восьмидесятых. И вот Москва теперь. Чувствуете ли Вы разницу между той Москвой и этой, сегодняшней? Я думаю, этой разницы нельзя не чувствовать, но в чём она заключается для Вас?

Д. Р: Москва становится стандартным мультирасовым городом, со всеми вытекающими отсюда особенностями — конфликтами, сопротивлением, противоборствами. Это мне заметно, поскольку я, как правило, передвигаюсь на метро и сравниваю «наполнение» метро конца восьмидесятых с сегодняшним. Я имею в виду антропологическое. Это очень заметно. К чему это приведёт — покажет время.

- А в Сибири такого нет?

Д. Р: В Сибири тоже есть, но не настолько активно.

— То есть получается, что это такой общероссийский процесс?

Д. Р: Я бы сказал, что это мировой процесс.

— Для вас в творческом плане значим расовый аспект?

Д. Р: Безусловно. Я в своём творчестве стараюсь представлять два расовых типа. Это поколение Сима и поколение Иафета.

- Например, на том же альбоме «Swa» есть песня «Ах, Июдея печальная». Но хотелось бы понять, что именно вы вкладываете в это понятие — «Июдея»… Была песня про Иерусалим…

Д. Р: Если говорить об Иерусалиме, то я даже не знаю, что и рассказать об этом городе, как с эзотерической, так и с физической точки зрения. Об этом уже много написано.

-А вы сами были в Иерусалиме?

Д. Р: Да, был, но, к сожалению, только один раз. И был я там в таком, так сказать, «высокомерном» состоянии. Это было, по-моему, в 1999 году. Я оказался в Иерусалиме в тот момент, когда мусульмане отмечали какой-то свой праздник, и в город практически никого не пускали, во избежание беспорядков. А наш микроавтобус почему-то пропустили. И мы гуляли по практически пустому Иерусалиму. Это было потрясающе. Я тогда был там в качестве туриста, но очень надеюсь побывать в этом городе в качестве паломника.

- Я попробую поставить вопрос по-другому. Тема «Июдеи» связана у вас с венчанием. «Кольца седые венчальные…» Как это сочетается: иудейская тема с темой венчания? Понятно, что это проходит через весь альбом, но меня сейчас интересует именно эта песня…

Д. Р: Я думаю, так же сочетается, как пророчество про отца Ноя: Иафет наследует шатры Сима. Иерусалим – это и республика, которую основали крестоносцы. Государство мечты. Это и центр земли, и узел мировой политики.

- То есть, вы верите в то, что судьба Иерусалима ещё может измениться, и он опять станет «городом Иафета»?

Д. Р: Я об этом не думал. Я допускаю такой момент, но больше я думаю о Небесном Иерусалиме.

- В последнем интервью для «Правой.ру» (которое было приурочено к выходу альбома «Ледяной поход»), вы проговорили достаточно жёсткие (и вполне понятные) вещи относительно белого движения. Вы по-прежнему придерживаетесь этих убеждений?

Д. Р: Да, всё осталось без изменений. Как для человека православного, чьё творчество коррелируется с библейскими ценностями, для меня очевидно, что сегодняшнее государство – правопреемник большевизма. В принципе, об этом так и говорится: Российская Федерация – это правопреемник СССР. А какое может быть к этому отношение? Просто появилось больше болтологии. Сейчас идёт давление с другой стороны. Если раньше было давление идеологическое, то сейчас оно конкретно порнографическое. Вот и всё. Дети формируются при помощи масс-медиа, при помощи программ, фильмов, сериалов, и при этом у нас в стране нет никакой политической активности.

- Ну, она возникает, но её сразу, так сказать, разводят на мелкие ручейки. Да, это всё так, но ведь мы с Вами уже говорили, когда затрагивали расовый вопрос, что это по всему миру происходит. Это ведь касается всего мира, даже там, где не было большевизма…

Д. Р: Да, всё правильно. И в Европе такая же ситуация. Но европейцы умеют делать ботинки и машины, а мы – нет. На протяжении многих лет. Пусть там всё мультирасовое, но почему-то и гитары, и струны там делать умеют. А здесь – ничего. Здесь умеют только добывать нефть и продавать её. Вместе с лесом. На этой огромнейшей территории, где всё бестолково, где коррупция безумная и приспособленец на приспособленце. Никто ни за что не отвечает. С телевизора нас гипнотизируют на предмет того, что всё в порядке. Но люди, которые это смотрят (умные), которые при Совке что-то умели и чего-то достигли посредством труда, пусть под идеологическим прессом, они это всё равно понимают. Пусть их мало, но они есть. И я, наверное, занимаюсь именно тем, чтобы эти люди были, оставались. Всё творчество «Калинова Моста» – для таких людей, для людей, которые способны идентифицировать себя или хотя бы предпринимать какие-то шаги на этом пути… Ещё никто не говорил о культовой сути и эзотеризме большевизма. Я ещё не читал ни одной работы на эту тему. Поэтому, когда люди говорят: да, мол, с большевизмом всё ясно, они не понимают, что такое большевизм. Все эти демонстрации и тотальный контроль – это ещё не большевизм. Суть большевизма именно в культовых проявлениях.

- То есть?… Ленин, мавзолей?...

Д. Р: И это в том числе. И постоянные жертвоприношения.

- Человеческие?

Д. Р: Да. Вот что такое большевизм.

Илья Бражников и Дмитрий Ревякин - У Бунина в дневнике, в «Окаянных днях» приводится «народное понимание событий». Бунин пишет, что есть большевики и есть коммунисты. Коммунисты – это, понятно, жиды, а вот большевики – это русские, это монархисты. То есть большевики – за Царя. Это пишет Бунин, позиция которого известна, — антикоммунист, антибольшевик, всё вместе. Но он приводит это как разницу между тем, как он воспринимает события, и как их воспринимает народ. Всё-таки, наверное, был какой-то смысл в русской революции? Предположим, что в итоге победили те, кто устроил всё то, о чём вы только что сказали. Но изначально ведь был смысл в этой революции или Вы его в принципе отрицаете?

Д. Р: Всё к тому подошло. Всё прогнило. У Николая людей не было, с кем можно было работать. Всё тотально прогнило, от церкви до чиновников, жандармов и армии. Интеллигенция – они вообще ждали революции, — весь этот Серебряный век со всеми своими жуткими оргиями, празднествами – все ждали революции. И еврейское население империи очень активно участвовало в подготовке революции. Очень активно. На самом деле, процесс был запущен, когда был убит Александр II. Это был глобальный удар по сознанию Империи.

- У читателя Правой.ру относительно революционных событий в России нет вопросов к Дроздовскому, например, нет вопросов к Келлеру или Дитерихсу. Но зато есть вопросы к Деникину, Колчаку…

Д. Р: Это мягко говоря. Ещё какие! Деникин – просто гнус. Вот и всё.

- А между тем… ну, если Вы видели фильм «Адмирал» …

Д. Р: Я смотрел.

- Так вот, там осуществляется попытка выдать современную власть за наследников белой; они пытаются подверстать белую идеологию под свою собственную власть; они ведь всё-таки отчасти отталкиваются от коммунизма. Ведь антикоммунизм сегодня вполне на официальном уровне. И РПЦ в последнее время выступает с таких же позиций. Дискуссия о Власове идёт…

Д. Р: А что Власов? При чём тут Власов? Это агент Сталина, скорее всего, люди об этом знают (те, кто занимается историей)… А то, что касается преемственности, — это не единичный случай в истории… и вообще, когда кто-то пытается доказать свою преемственность… Это делали Романовы, когда выдвигали себя на трон…

- А фильм-то вообще вам понравился?

Д. Р: Очень понравился. Я разные мнения слышал, но пошёл специально в кинотеатр, — и эффект есть. Кто умеет видеть, тот там всё увидит. Воспетые матросы… в принципе, всё есть. Есть, конечно, исторические неточности, о присяге, ещё о чём-то… У Безрукова роль получилась… Создателям фильма в жанре мелодрамы удалось опредёлённые реперные точки осветить. Конечно, всё это можно было бы спеть иначе, скажем так. Брутальнее и т.д., то есть как это было на самом деле.

- Но при этом политическая позиция Колчака, как и Деникина, не была монархической. То есть значительная часть белого движения изменила своей присяге, предала Государя.

Д. Р: Но Колчак-то не предал…

- Считаете ли вы монархию органичным политическим строем России? Или Россия может быть без монархии?

Д. Р: Может. Есть исторические примеры. Скажем, теократическая республика, как в Новгороде.

- Теократическая республика, как правило, оказывается на деле олигархической…

Д. Р: Это так говорят, что она олигархическая, но факт остаётся фактом – последнее слово всегда было за архиепископом Новгородским. А говорить можно что угодно и писать тоже. Якобы олигархи правили Россией, и сейчас они Россией правят, и это преемственность от Новгорода, ну и так далее.

- Хорошо. Но при теократии должно быть безупречное священство…

Д. Р: Безупречного священства не бывает. На земле ничего безупречного не бывает.

- Но хотелось бы, чтобы эти люди хотя бы были верующими... Сейчас ведь удивительные случаи обнаруживаются… Вот недавний случай в Городце, когда в храме нарисовали патр. Кирилла с надписью «Св. Патриарх Московский». То есть, фреску сделали живому патриарху с Александром Невским рядышком...

Д. Р: У меня, кроме смеха, это ничего не вызывает… Потому что это уже безумство какое-то… Ну полный какой-то распад. На мой взгляд.

- А как же теократическая республика?

Д. Р: Вопрос животрепещущий для меня.

- Ведь новое священство не может вырасти, как грибы. Оно должно создаваться, формироваться…

Д. Р: Должно быть правильное рукоположение.

- То есть, получается, что этот путь тоже проблематичен?

Д. Р: Этот путь проблематичен, когда вот мы сидим: солнце, 25 градусов, у нас есть полный холодильник, у нас то, сё… Но когда наступает шоковая ситуация, проблема исчезает. Тогда появятся герои, священство и теократическая республика.

- Но не монархия. А почему цари не появятся точно также?

Д. Р: Монархия, на мой взгляд, нечто более сложное. В Библии, когда появился Царь, это было воспринято как нечто не совсем правильное.

- Значит, будущее вам видится…

Д. Р: Нет, Илья, будущее мне не видится; это просто такая некая маниловщина. Я могу утверждать, что идеального священства никогда не было. Недаром были споры между иосифлянами и Нилом Сорским, и всё это было всегда. Просто сейчас такое время, когда люди… Сейчас какая-то бессмыслица царит вокруг. Я, например, не понимаю, ради чего люди живут. Никто не готов умереть, жертвовать собой ради Другов своих.

- То есть для Вас героизм — это готовность пожертвовать своей жизнью за что-то?

Д. Р: Да. Но это Иисус Христос сказал, а не я.

- «Нет выше того, кто душу положит за други своя»... А кто из героев русской истории вам близок? Может быть, из русских святых? Чувствуете к кому-то особенную близость?

Д. Р: Иосиф Волоцкий, безусловно… Гермоген (во времена смуты). Это если мы говорим о священнослужителях. Нил Сорский тоже. Протопоп Аввакум — что там говорить…

- А у вас не возникало желания написать песню о ком-нибудь из них?

Д. Р: Честно говоря, ещё не думал об этом.

- В гимне Кинчева, который был записан пару лет назад, вы поёте строчку: «Когда задуют наши костры, вас станет знобить»…

Д. Р: Это немного изменённое из «Марша сибирского».Там было так: «Когда умрут наши костры, вас станет знобить».

- Но вы её повторяете в 2007 году… Вы по-прежнему так думаете?

Д. Р: Это не я повторяю. Это Кинчев написал и позвал меня спеть эту строчку.

- Но у вас какое отношение к этим словам?

Д. Р: Это пелось применительно к себе и к людям; это относится к тем уголкам Сибири, которые ещё не подверглись той эмансипации, которой уже подвергся Новосибирск.

- То есть «костры» относятся скорее к Сибири, чем к русскому року?

Д. Р: Да. Наша мать — Сибирь, а Урал нам отец. Эта тема — урало-сибирская, и дальше, до Тихого океана.

- Но, вообще, Сибирь останется русской? Как вы думаете? Чем она живёт, чем она дышит?

Д. Р: Смотря о каких людях мы говорим. Кто чем живёт. Кто-то говорит, что при любом строе жить хорошо, кто-то говорит о сепаратизме, кто-то просто строит новую баню…

- А каково ваше отношение к сепаратизму, к вольготе сибирской?

Д. Р: Отношение историческое.

- А можно поподробнее об этом? То есть это такое горячее желание отделиться от Москвы (от нынешней Москвы), которая стала тем, чем она сейчас является, или это надежда на какую-то будущую свободную русскую республику? Что за этим стоит?

Д. Р: За этим стоит такое историческое обоснование, что Российская Федерация разваливается, как и все предыдущие империи. Но как скоро и развалится ли вообще — это вопрос.

- А, развалившись, не начнёт ли она скрепляться на новых основаниях, как это уже неоднократно бывало?

Д. Р: Да, она может начать скрепляться. Всё зависит от того, кто придёт к власти в развалившихся «субъектах», как принято говорить.

- Бандиты, наверно, придут, кто же ещё?

Д. Р: Да не факт… Почему бандиты? Я не знаю, что угодно может произойти. Это уже даже не маниловщина, а какой-то квест компьютерный… Или футурология. К власти могут придти люди, которые сумеют ясно и внятно предложить свою политическую и идеологическую программу. А бандиты — что? Они действуют только террором… Вот их уже «запускали» в 90-е годы. Это же был осознанный процесс, — кто поверит в то, что они появились ниоткуда на наших улицах? Всё это было отрегулировано с целью «затерроризировать» население.

- Когда дышалось свободнее — в 1989 или в 2009 году? Когда было больше свободы?

Д. Р: Ну, конечно, в 1989-ом, потому что были определённые ожидания, и мы были моложе и воспринимали мир ярче, мы ждали, что страна сделает некий «прыжок из катапульты».

- Чего вы ожидали в восьмидесятые и к чему мы пришли сейчас?

Д. Р: Ну, во-первых, «разобраться» с коммунизмом официально, на всех уровнях. С символикой коммунистической. А что: у нас есть КПРФ, у нас есть мавзолей, есть кремлёвские башни; это все видят… Есть улицы, названные в честь героев революции. Мы живём, по сути, в коммунистической стране. И это главное. Вспомните восьмидесятые, — люди выходили на демонстрации с какими-то лозунгами; они чего-то ждали. А сейчас никто ничего не ждёт; полная апатия. Правящие структуры добились того, что люди стали апатичными, ничтожными, никудышными. Вот и всё. И это было сделано достаточно быстро, и на этом те, кто сейчас находятся у власти, собираются стоять. Но дело в том, что этого всё равно не получится. Всё это болото вот так поддерживать. Потому что у нас никто не работает. Мы живём исключительно за счёт ресурсов.

- Какие, всё-таки, есть перспективы для вас лично и для того, что вы делаете?

Д. Р: Я думаю, что перспектива-то одна у всех должна быть — ненавидеть этот мир сегодняшний и бояться Бога. Вот и всё. Родители своим детям должны это внушить: ты бояться должен только Бога, то есть все свои поступки, все свои мысли сопрягать, соотносить с тем, что хочет от тебя Господь. А то, что он хочет, прописано в священных книгах.

- А если придут еврокомиссары, и детей будут изымать из семей? Сейчас вводится повсюду ювенальная юстиция…

Д. Р: Во-первых, это всё тут провалится. То есть это всё пойдёт в другую сторону вообще. Они там намереваются, видимо, элиту какую-то готовить, но не факт, что это у них получится. Как правило, они там что-то думают себе, это мировое правительство, которым всех пугают… Вот я его лично не боюсь, это мировое правительство, потому что я боюсь только Бога. А они там пусть мутят, что хотят, — евро, амеро пусть вводят, чипы вживляют, — мне никто ничего не вживит. Вот и всё. И если будет побольше людей с таким отношением к жизни, как у меня, — всё будет нормально. Это первый момент. А второй момент — чем хуже, тем лучше. Я стою еще и на этой позиции. В этом случае можно надеяться, что что-то будет меняться.

- А вообще, у вас нет эсхатологических предчувствий?

Д. Р: Вот что я понял: настоящий христианин всегда должен жить с чувством эсхатологии. Только сейчас я это понял.

- То есть жить так, как будто это начнётся завтра?

Д. Р: Да. И в Библии, кстати, об этом сказано: ты будь готов в любую секунду, что тебя «выдернут» туда. И спросят: а что ты? Как ты здесь жил? На кого уповал? И так далее. И там ты не будешь вопросики задавать — тебе будут задавать вопросы. И ещё неизвестно, дадут ли возможность ответить.

- Да, получается, что у мирового порядка какие-то свои счёты с Библией.

Д. Р: Это понятно. Но если родители ребёнку с детства не внушили… Тут же проблема в чём ещё: парень с девкой женятся; у них пока страсть, — всё нормально. Потом начинаются будни. Всё, пошла лажа какая-то. А потом ребёнок ещё родился. У них один скрывает от другого. А ребёнок — он, как губка. Он всё это видит, слышит, впитывает. Основная проблема семьи в том, что нет доверия друг к другу, нет правды между детьми и родителями и у родителей между собой. А когда она есть, — и ребёнок нормальный вырастет, и комиссара грохнет, если надо, ювенального. А так, — конечно, если ребёнок видит: в семье батяня бухает, мама ещё там что-то, драки ещё какие-то в семье… Семья — она такая и есть на самом деле. Мало… Не то, что мало, — ничтожный процент благополучных семей.

- Ну, ещё Розанов сказал, что русская семья некрепкая.

Д. Р: Я отмечаю Василия Розанова… Очень вдумчивый, наблюдательный, цельный. И настоящий писатель, — человек, который пытается себя идентифицировать с православием и с Русью. Обязательно его надо читать. И ещё Солженицын. Особенно его работа «Двести лет вместе».

- Какие ещё книги, кроме Розанова и Солженицына, для вас были знаковыми, значимыми?

Д. Р: Первая, конечно, Библия. Я достаточно поздно с ней соприкоснулся… Несмотря на все нюансы, которые о ней известны. Библия — такая книга, что ты её так до гроба и будешь читать. Ну и вся эта «библеистика», начиная от апокрифов и заканчивая Кумраном… Это целое направление.

- А что касается не религиозной, а культурной ориентации?

Д. Р: Наверное, всё-таки, история. Исторические книги. Мне, например, крайне интересно, что сейчас происходит в истории. Можно кое-что для себя пересмотреть. Затем — поэзия.

- Кому отдаёте предпочтение? Например, из поэтов Серебряного века?

Д. Р: Хлебникову и Гумилёву. Всё. Остальные все — я очень много о них знаю, кто они такие. И их читать не буду. Я не говорю об эстетике, о литературе; я говорю о духе, который заложен в этой поэзии остальных.

- У Хлебникова мощный революционный заряд…

Д. Р: Правильно. Он не отрицал того, что всё это должно пасть. Как человек тонкий, как визионер, он всё это понимал. Хлебников — моя первая любовь в поэзии. А Гумилёв — уже позднее. Как настоящий рыцарь поэзии… Просто рыцарь. История, поэзия, Библия — это три кита… Ещё, думаю, стоит сказать, что, когда я приступаю к новому стихотворению, я всегда отношусь к этому процессу с трепетом, примерно, как я писал первое стихотворение в школе. С трепетом и (как же это правильно сказать?)… с трепетом и ощущением того, как же это всё сложно.

- То есть Вы бы не отказались от такой гипотетической возможности поучиться в Цехе поэтов Гумилёва?

Д. Р: Да, я был бы счастлив, конечно… Если бы мне было тогда 15 лет, и я бы попал к Гумилёву… Думаю, я бы не разочаровал своего учителя.

С Дмитрием Ревякиным беседовал Илья Бражников

Фото Николая Королёва
Последние публикации этого автора:
"Чем хуже, тем лучше" •
"Ненавидеть мир и бояться Бога" •
О побежденных тоже поют песни •
Ревякин Дмитрий Александрович (р. 1964) •