25 февраля 2017
Опыты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















ПРАВАЯ.RU
30 января 2013 г.
версия для печати

Актуальность священного

Стенограмма V-го, расширенного, собрания Общества Христианского Просвещения с участием Л. Нерсесяна, Д. Ахтырского, В. Голышева, Р. Багдасарова, И. и Я. Бражниковых, И. Хаськовича, А.К. Флорковской, В.П. Головиной, В. Венедиктова, И. Морозова, Д. Энтео, В. Рибаса, Н. Уваровой, М. Баранова,Р. Зайцева.

Роман Багдасаров: Коллеги, начинаем наше собрание! Я сразу хочу сказать, что часть участников у нас будет по скайпу, поэтому вот мы так долго отлаживали вот эту вещь и, наконец, отладили. Поэтому, я думаю... Левон, как Вы, слышите нас? Что, шум, да? Слышно, да? Левон, вот я думаю, поскольку Вы уже давно находитесь здесь и, чтобы Вас не отвлекать, как бы дальше не держать вот так вот заряженным и не выстреленным, поэтому, я думаю, имеет смысл предоставить слово Левону Вазгеновичу Нерсесяну, известному искусствоведу, историку искусства, сотруднику Государственной Третьяковской галереи. И здесь у нас, кстати, находится еще одна сотрудница Государственной Третьяковской галереи — Вера Петровна Головина. Но она работает в отделе новейших течений.

Левон Нерсесян: Я могу уже говорить?

Багдасаров: Да. Вы сразу тогда обозначьте свою тему и можете говорить. Ну, у Вас есть где-то минут десять, вот так вот, примерно, пятнадцать. Ну, в крайнем случае.

Нерсесян: Хорошо. У меня единственный вопрос такой — меня только слышно или видно тоже? Т. е. могу ли я что-нибудь показать, или у вас включен только звук?

Багдасаров: Нет, у нас только звук.

Нерсесян: У вас включен только звук. Хорошо. Тогда я буду исходить из того, что даже если мне придется упоминать какие-то изображения, то я буду только описывать их словами, а иллюстраций никаких к моей речи не предусмотрено.

Вероятно, то, что мое выступление оказалось сегодня первым в предложенном контексте получает особый смысл, потому что я представляю как раз, ну, более традиционную отрасль знания, что ли, ту самую «традицию», к которой апеллируют участники дискуссий. Я занимаюсь по преимуществу историей древнерусского искусства, хранящего в себе, как принято считать, тот самый идеальный образец, который противопоставляется – всегда и неукоснительно – всем новомодным культурным и художественным изыскам в области религиозной культуры. Т. е. в данном случае я должен был бы выступать именно в роли охранителя и говорить, что все то, что было создано, к примеру, в домонгольские времена, или во времена Рублева и Дионисия, — это и есть абсолютный и совершенный эталон, и никакого другого церковного искусства, никакой другой религиозной культуры нам не нужно, поскольку та, что нами унаследована, и так выражает всю возможную полноту духовного опыта. И поскольку отрицать наличие духовного опыта у наших великих предшественников было бы нелепо, остается признать, что позиция противников различных нововведений и «культурных революций» имеет под собой, по меньшей мере, некий положительный базис.

С другой стороны, примечательно, что нахожусь я сейчас в Италии, в среде вполне христианской и чрезвычайно насыщенной христианским искусством разного времени и очень разным по стилю, манере выражения и художественным задачам – которое, тем не менее, во всех случаях остается христианским или, по меньшей мере, признается таковым практикующими христианами. Я не знаю, до какой степени участники нашего сегодняшнего разговора знакомы с образцами современного католического искусства, но думаю, что все они, так или иначе, с ним встречались. Для этого достаточно, к примеру, прогуляться по музеям Ватикана в направлении Сикстинской капеллы – этот путь пролегает через длинный ряд залов, где представлены религиозные картины современных художников. Я подчеркиваю: эти картины не просто «разрешены» – они помещены, если можно так выразиться, в самом сердце католической деноминации, и это недвусмысленно свидетельствует, что наряду с традиционным церковным искусством, они признаются одним из тех «ликов» (образов, или, иными словами, икон), в которых христианство, по мнению католической церкви, может являть себя миру. В тоже время я не сомневаюсь, что любое из произведений, представленных в этих залах, будучи продемонстрировано на современной выставке в Москве, вполне могло бы вызвать и бурные протесты, и казачьи пикеты, и другие неадекватные реакции – причем совершенно независимо от его содержания. До содержания дело просто не дошло бы – все ограничились бы формой: раз форма не каноническая, следовательно, это неправильное искусство, не христианское, следовательно, это кощунство.

Между тем, само понятие неизменной канонической формы, которым оперируют борцы с «кощунством» – не более чем миф, составленный на скорую руку из позднесредневековых наставлений иконописцам, эстетических идеалов первых русских коллеционеров-старообрядцев и плохо понятых (а местами – совсем не понятых) исследований современных искусствоведов-медиевистов. Живой опыт изучения христианских древностей позволяет понять, что никакого неизменного, раз и навсегда «придуманного» канона, средневековое искусство, к которому апеллируют защитники «традиций», никогда не знало. Оно, как и всякое живое искусство, менялось и сюжетно, и иконографически, и в области собственно художественных приемов, и менялось непрерывно, в том числе – под воздействием индивидуального художественного и религиозного опыта и индивидуальных художественных исканий. И, человеку, который хорошо представляет себе конкретные сохранившиеся памятники (а не апеллирует крайне усредненным и оттого совершенно бессмысленным понятием «традиция»), совсем не трудно увидеть, что при сохранении некоторой преемственности двенадцатый век довольно сильно отличается от четырнадцатого, но меньше, чем, скажем четырнадцатый от шестнадцатого и т. д. Между прочим, это самое усредненное понятие «традиции» нередко играет довольно злые шутки со своими ревнителями, которые могут глядеть на столь ценимую ими «древность» с откровенным непониманием и недоумением. Мне тут недавно довелось работать в псковском Снетогорском монастыре, в комиссии, которая должна была определять условия использования храма начала XIV века, уже переданного монастырю, и мне совсем не показалось, что сохранившиеся в этом храме фрески 1313 года вызывают у насельниц ту «радость узнавания», которую должно было бы вызвать искусство древнее, почтенное и правильное, то есть каноническое. Даже если оставить в стороне многочисленные утраты, через которые профанному взгляду нелегко «пробиться», приходиться признать, что и более или менее сохранившиеся фрагменты росписи по своему художественному строю, по степени почти утрированной выразительности и живописной свободы больше похожи на современные произведения, выполненные в духе религиозного экспрессионизма, чем на ту «благолепную» помесь Дионисия с Васнецовым, которой в большинстве своем покрывают стены храмов нынешние иконописцы. Оговорюсь: я сейчас имею в виду именно общее впечатление, а не художественное качество, поскольку по сравнению со снетогорскими мастерами современные художники, как церковные, так и нецерковные, для меня – безусловные дилетанты, не владеющие нередко даже начальными навыками обращения с художественной формой (но это уже другая тема). Но если светский живописец, обращаясь к религиозным темам, ещё как-то пытается искать собственно художественные средства выражения, то иконописцу они почти всегда безразличны – он выступает как ремесленник-копиист, напрочь лишенный творческой индивидуальности – в отличие от своих великих предшественников.

Со времен своей многолетней издательской работы я хорошо помню, какие книги нашего издательства раскупались иконописными мастерскими в первую очередь и использовались потом на манер позднесредневековых иконописных подлинников, порождая, к примеру, бесконечное число повторений икон из иконостаса Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря. Разумеется, такая тенденция существовала и раньше, с самого начала нашего «церковного возрождения». По первым работам современных иконописцев можно было нередко понять и то, каким именно альбомом пользовался «мастер», поскольку его «творения» воспроизводили даже полиграфические дефекты соответствующих изданий: скажем, репродукции в альбоме Алпатова «Древнерусская иконопись» были слишком красными, «жареными», а в альбоме «Московская икона» Энгелины Смирновой – слишком зелеными.

Я не случайно уже несколько раз, так или иначе, упоминаю позднесредневековые культурные и художественные реалии, поскольку именно в эту эпоху, по мнению многих исследователей, происходит превращение иконописания из искусства в «благоговейное» ремесленное копирование. Его «идейная программа» была замечательным образом сформулирована в знаменитом сорок третьем правиле Стоглавого собора 1551 года, где перечисляются требования, как бы мы сейчас сказали, к нравственному облику иконописца, а в конце прибавляется, что тот иконописец, который станет этим требованиям следовать, будет отличаться от всех прочих людей и его будет положено «беречь и почитать… паче простых человек». Художественная же сторона дела при этом сводится к тому, чтобы «гораздые иконники и их ученики писали с древних образцов, а от самосмышления бы своими догадками божества не описывали». Возможно, эта рекомендация и имела определенный смысл – в контексте борьбы с тотальным невежеством и самыми крайними суевериями, которая хорошо прослеживается во многих других постановлениях Стоглава. Однако в художественной практике она привела к тому, что подлинная святость, которая являлась результатом индивидуального духовного и творческого опыта у того же преподобного Андрея Рублева, заменялась внешним благочестием, для которого такой опыт не требовался, а требовалось лишь следование освященным традицией образцам.

Такая ситуация – при сохранении сформулированного ещё преподобным Иосифом Волоцким представления об иконописном труде как разновидности молитвенного «умного делания» – привела, в итоге, к явной инверсии, которая хорошо ощущается у многих современных церковных художников. Им, вероятно, показалось, что само занятие иконописанием может «по умолчанию», механическим образом (как некое «молитвенное правило») трансформировать внутренний мир человека, изменить его духовный статус. Отсюда чрезвычайная популярность этого занятия, которая при отсутствии подлинной духовной жизни, т.е. молитвенного диалога с первообразом, и подлинного творчества, замененного предписанным копированием образцов, приводит к появлению огромного количества произведений посредственных, как с художественной, так и с собственно религиозной точки зрения. Реакцией на такую «узаконенную посредственность» и являются в значительной мере художественные поиски нецерковных живописцев, которые, возможно, и не были бы столь экстремальными (и даже экстремистскими), если бы язык православной церковной живописи не застыл, а менялся хотя бы в той мере, в какой это происходило в Средние века, отражая те формы духовного опыта, которые рождены нашим временем.

При этом я совершенно не исключаю, что в процессе подобных поисков может произойти частичный или полный возврат к формам традиционным (как это регулярно происходило, например, в византийском искусстве с его характерным циклическим развитием). Но этот возврат может и должен происходить лишь в результате осознанного выбора, рожденного подлинными, а не навязанными извне духовными потребностями и самое главное – не отвергающего выбор других, не желающего безраздельно царствовать в искусственно созданном духовном вакууме. Способного на сопереживание и сотрудничество. Не случайно, в том же современном католическом искусстве, о котором я говорил вначале, обращение как к собственным традициям, так и к традициям Восточной церкви, играет исключительно важную роль. Нам известно множество примеров того, как церковные деятели на католическом Западе заказывают иконы современным православным иконописцам. Всего пару дней назад я видел ещё один такой пример, чрезвычайно выразительный – репродукцию с иконы, исполненной русскими художниками для венецианского монастыря кармелиток-босоножек – по программе, составленной самими монахинями. Икона посвящена их святой покровительнице – Терезе из Лисье. Я не возьмусь утверждать, что эта икона является безусловным шедевром, но от упомянутой выше «узаконенной посредственности» её отличает не только оригинальная программа, насыщенная символическими ассоциациями, но и не вполне «однородный», местами чуть наивный художественный язык, ориентирующийся и на собственно православные традиции, и на искусство средневекового Запада, и даже на некоторые значительно более поздние художественные явления. При этом я твердо знаю, что сестры-кармелитки весьма сведущи в истории религиозного искусства (сам отчасти приложил к этому руку) и не стали бы помещать у себя в монастыре ту или иную икону только потому, что она «каноничная». Это образ безусловно предназначенный для молитвы и именно для молитвы он будет использован – и таким образом вполне отвечает духовным потребностям насельниц и их весьма суровой и вместе с тем достаточно экзальтированной духовной практике.

Именно сознательный выбор традиции, подлинное осмысление и переживание того духовного и образного содержания, которое она в себе несет, позволит избежать как мертвого ремесленного копирования, так и превращения этой традиции в некую «кувалду», с помощью которой люди, достаточно далекие как от христианских духовных практик, так и от христианства в целом, будут пытаться уничтожить любых потенциальных конкурентов.

Багдасаров: Спасибо. Спасибо, Левон. У нас еще один доклад. Передаю слово Дмитрию Ахтырскому. Он сейчас в США. У них глубокая ночь.

Дмитрий Ахтырский: http://pravaya.ru/look/22903

Багдасаров: Передаю слово Владимиру Голышеву.

Владимир Голышев: http://pravaya.ru/look/22974

Роман Багдасаров. Спасибо, Владимир. http://pravaya.ru/look/22991

Ну, это всё, что я лично хотел сказать. Извините, что так неожиданно перешел к своему докладу. А хочу предоставить слово для небольшого дополнения Анне Константиновне Флорковской, кандидату искусствоведения, человеку, который долгие годы занимается историей религиозной картины в России.

Анна Константиновна Флорковская. Я скажу буквально несколько слов, потому что тема обширная и сложная, с большой историей. Поэтому я в своем выступлении остановлюсь на нескольких моментах.

В продолжение дискуссии, которая здесь возникла, я бы хотела сказать, что тот кризис, который мы сейчас наблюдаем в современном церковном искусстве, он есть. И это понимают многие: художники, искусствоведы, культурологи, и люди Церкви понимают. Но кризис касается не только к церковного искусства. Кризис сейчас вообще переживает искусство, в мировом масштабе. И то, что Церковь не прилагает усилий для того, чтобы, сделать более активной именно художественную составляющую в храме, говорит о том, что потенциал, который есть в изобразительном искусстве, в художествах, который понимали византийские богословы и строители храмов, украсители их, то, что понимали на Руси в эпоху Средневековья, сейчас этот потенциал закрыт для современных церковных деятелей.

Второй момент, о котором я бы хотела сказать: церковное искусство уже переживало похожий, может быть, не такой, но похожий кризис на рубеже XIX и XX веков. В послепетровское время церковное искусство практически сливалось с академическим искусством. Исследователям русской живописи XVIII века пришлось ввести такое понятие как «молельный образ», потому что картина на религиозную тему мало отличалась от иконы, например, или от росписи. И попытка выхода из этого кризиса, в общем, достаточно успешная — это, конечно, искусство эпохи модерна. Тот же самый Васнецов, о котором сегодня уже говорилось, был художником, который смог найти вот тот синтез традиции и актуальности. Причем, он обратился к той традиции, которая была забыта церковным искусством его времени, он обратился к самым корням русской религиозной церковной живописи — к Византии. И он Византию синтезировал с языком новым, с языком, который был понятен большинству его современников на визуальном уровне, — с языком модерна. И, наверное, это был последний в России успешный опыт создания нового церковного искусства. После него таких всплесков мы больше не наблюдаем. Ну, конечно, были обстоятельства исторического характера неотменимые, которые, способствовали тому, что сейчас всё в церковном искусстве в таком состоянии находится.

Но замечательно, что мы это обсуждаем, об этом говорим. Я занимаюсь религиозным искусством. Это вот такая особая область между церковным искусством, т.е. искусством для храма и светским искусством. Область, которая стала особенно развиваться в XIX веке. В ней работали замечательные наши художники — Крамской, Поленов и др. Ну, я не буду сейчас об этом говорить, потому что это отдельная совершенно тема. Мы часто считаем, что «Христос в пустыне» Крамского религиозная картина, а Крамской сам пишет о том, что это не Христос, это простой некий символ и знак, который он для собственных идей выбрал. Там тоже всё не очень просто, в XIX веке.

Что касается того времени, которое ближе к нам. Я занимаюсь 1970-ми годами, художниками, которые тогда писали картины на религиозные темы. О серьезности их поисков говорит, например, тот факт, что двое из них стали священниками, один из них уже монах. Место, которое занимала религиозная картина в духовной жизни общества того времени, нравственное измерение, присущее творчеству художников, пища духовная, которую давало искусство в 1970–1980-е годы, отношение к Церкви, к вере — к сожалению, сейчас всё немножко по-другому. И это очень печально, потому что тогда была найдена симфония между художниками, может быть, светскими художниками и Церковью, представителями Церкви. Во всяком случае, мне кажется, что есть в нашей культуре важный опыт. Это не давнишний опыт, ему 30–40 лет. И можно к нему обратиться. Богатый опыт взаимодействия современного искусства, и Церкви в нашей культуре даже последних пятидесяти лет. Он должен быть задействован в теперешнем диалоге общества, искусства и Церкви.

Что касается современного актуального искусства, которое берется за религиозные темы: есть очень интересные поиски, есть интересные искренние попытки. Понимаете, когда последние несколько лет они вызывает такую острую такую реакцию со стороны церковного института, мне, как человеку, который этим занимается и знает историю, немножко странно. Потому что были гораздо более провокационные, двусмысленные вещи, которые проходили абсолютно, слава Богу, незамеченными.

И мне кажется, что вот это вот пространство диалога, которое все-таки должно быть, которое началось, там, выставкой «Двоесловие», например, в Татьянинском храме — надо расширять это пространство. Потому что, конечно, искусство — оно не может жить старыми формами, оно все равно (будут это одобрять, не будут) все равно пойдет по той дороге, которую оно для себя выбирает. Поэтому найти поле для взаимодействия искусства и церкви – что важно. Будем надеяться, что оно будет найдено.

Спасибо.

Багдасаров.У нас есть еще второй искусствовед, и мы обязательно ему тоже дадим слово — Вера Петровна Головина, но сейчас для того, чтобы не было западания на одну тему, я передаю слово Яне Бражниковой.

Яна Бражникова. Я бы хотела вопрос Анне Константиновне задать.

Багдасаров. В порядке дискуссии, да? Сейчас мы вопросы же не задаем? Потом можно задать.

Анна Флорковская. Я уйду.

Яна Бражникова. Тогда вот у меня такой вопрос: а как Вы, очень кратко, может быть, на уровне «хорошо», «плохо», «пять», «три», «два», на уровне оценки, как Вы оцениваете творчество Павла Рыженко? Как удачный опыт синтеза? Как неудачный? Как эксперт. Или это то, что не входит в Ваши интересы научные, искусствоведческие?

Флорковская. Ну, во-первых, я его не очень хорошо знаю.

Вадим Венедиктов. Да не только Вы…

Флорковская. Ну, на мой взгляд… Ну, во-первых, я не очень хорошо знаю этого художника. Во-вторых, Вы знаете, искусство, конечно, многоликое. В нем есть разное слово. Вот сейчас они все сосуществуют на равных. У нас нет какого-то определенного мейнстрима. Во всяком случае, мы не будем говорить о том, что он есть, это непродуктивно — искать мейнстрим. Каждый, так сказать, предлагает себя в качестве этого мейнстрима, ну, наверное, это непродуктивный подход. Ну, на мой взгляд, это такой, ретроспективный художник… Ну, он все-таки занимает какую-то определенную нишу и он стремится к такой, в общем, нише, наверное, именно такого художника, обращенного к прошлому, какой-то традиции. Вот, наверное, так.

Яна Бражникова. Спасибо. Я в конце еще возьму слово, чтобы озвучить апостольское послание. На наших встречах сложилась добрая традиция — нам присылают апостольские послания. К сегодняшней встрече такое послание написал священник Игорь Бекшаев, также известный как автор книг и блоггер.

Я очень кратко выскажусь. Моя позиция по проблеме — она озвучена в пресс-релизе, который мы подготовили к сегодняшнему мероприятию.

Первое: сегодня — усилиями тех авторов, о которых говорил Роман Багдасаров — так называемых "традиционалистов" — понятие "сакрального" полностью популяризированным и оторванным от того источника, из которого оно возникло. Я уже говорила на одной из предыдущих встреч о том, что, как ни парадоксально, в истории понятий понятие «сакральное» возникает в связи с сакральными правами в декларациях Французской революции, а отнюдь не в религиозной традиции. Вот что первым стало сакральным. Это безоценочно, не говоря о том, хорошо это или плохо. Наряду с этим, в религиозной традиции, которая была сращена с повседневностью и никак ей не была противопоставлена, существовало понятие "святости". Во французском языке существовало только слово "sainteté" , т. е. «здоровость». (Вот Натали Уваров, замечательный французский журналист здесь, среди нас, присутствует, и она подтвердит, что я не обманываю). До Французской революции никакой сакральности не было, а было понятие «здоров». Т. е. «святой» — это «здоровый». Здоровая плоть, да, которая сохраняется в этом самом здоровом состоянии, а отнюдь не что-то "духовное", противопоставленное повседневному, плотскому и так далее.

Второй момент — тот, который уже напрямую связан со способами репрезентации священного. Ведь, действительно, мы не зависим от того, занимаемся мы искусством или не занимаемся, каждый из нас так или иначе имеет дело с репрезентацией. Даже если мы просто приходим, чтобы процитировать Евангелие, казалось бы, наша репрезентативная функция сведена к медиатору, мы никто и ничто, тем не менее, это уже определенный выбор способа репрезентации, отнюдь не безупречный. Можно легко, не сходя с этого места, показать, насколько он "еретичен" с определенной позиции и так далее. Это не представляется сложным.

Так вот, я полагаю, что, действительно, в настоящий момент традиция полностью недоступна для репрезентации. Т. е. в лучшем случае всё, что мы имеем, это романтизированные формы. Никто из нас не избавлен от опасности романтизации в отношении традиции, и, собственно, выхода к традиции, как таковой, мы на сегодняшний день не имеем. Я опять-таки могу это легко показать на любом примере, который вы мне предложите. Если такой выход и возможен, то он возможен через радикальную, филигранную, авангардную работу с традицией. Т. е. воспроизводить традицию по инерции — это кощунство.

И третий момент. Он касается эстетической составляющей истории панк-молебна и вот той истории, в которой я не успела поучаствовать. Речь идет о выставке «Духовная брань», курируемой Романом Багдасаровым.

Мне кажется, что вся вообще история панк-молебна, в каком-то смысле вся история Pussy Riot — это вообще история чисто эстетическая. Кьеркегор говорит о том, что существует три уровня. Я как-то поверхностно относилась к этому его разделению, мне казалось, что это какой-то ложный систематизм, однако все последние события — они подтвердили, что здесь есть какая-то правда. Кьеркегор полагал, что существует радикальный разрыв, прыжок через пропасть между стадией эстетической, когда мы руководствуемся эстетическими критериями, стадией этической, моральной, и стадией религиозной. При переходе от одной стадии к другой происходит радикальный разрыв. Т. е. для того чтобы понять этическое, моральное, мы должны прервать и убить в себе «пошлого эстета», как писал Владимир Голышев в комментарии к выставке икон Евгении Мальцевой. В свою очередь, для того чтобы перейти к пониманию религиозного смысла, необходим разрыв с моральным и этическим, как Кьеркегор это блистательно показывал на примере подвига веры Авраама, готового принести в жертву собственного сына.

И вот в некотором смысле вся история Pussy Riot — это история «нравится — не нравится». Т. е. она вся происходит на уровне эстетического. Меня поражает, насколько легко те, кто выступают с позиций религиозного, кто должен представительствовать за религиозное, — насколько легко они сращивают духовное с нравственным, говоря о "нарушении духовно-нравственных норм". На самом деле, все их суждения имеют эстетический характер. Ни к стадии нравственного, социального, ни к стадии, собственно, религиозного ни одно из этих суждений отношения не имеет. Они все на самом деле ограничены были стадией эстетического суждения. Очень радостно было сейчас слышать от Анны Константиновны, в частности, что есть люди, которые готовы принять любые эстетические формы религиозного опыта. К сожалению, мы видим этого понимания у тех, кто выступает с этой крипто-религиозной позиции. Для них существует совершенно определенный эстетический консенсус, и они его озвучивают. Как патриарх говорит: «Мне, вообще-то, больше нравится джаз». А всё, что не джаз — всё как бы уже под вопросом. Джаз становится сакральным образом.

Вот в этом смысле мне представляется важным, чтобы это догматизированное сакральное было "подвешено". Священное, святое очень тесно связано с социальным, даже на уровне языка. Связь «святое» — «социальное» даже на уровне понятий глубоко тавтологична, она уходит глубоко в языковые основы, которыми мы пользуемся бессознательно. Священное — это социальное, это этимологически наиболее близкие категории. И в этом смысле выделение религиозной сферы в качестве автономной и настаивание на этой автономности — оно неизбежно будет приводить к тому, что нравственные концепции той или иной среды будут позиционироваться в качестве некоего религиозного догмата.

Интересный опыт произошел на выставке «Духовная брань»… Если бы я высказывала здесь свои эстетические предпочтения, то призналась бы, что мне не очень интересно так называемое "сакральное искусство". И вот эти прекрасные образы, которые получились у Евгении Мальцевой вначале, мне они не очень интересны, потому что это как раз вот то самое унаследованное от Мирчи Элиаде "сакральное", которое в данном случае репрезентируется. Но! — вот это удивительное превращение с ее образами, с ее иконами, оно мне кажется симптоматичным. Она сделала очень правильный ход. (Она сделала, или он сам произошел?!) Это превращение — оно как раз и говорит о том, что псевдосвященное, вот это "сакральное" — оно художника не удовлетворило. Т. е. она сделала ход несимулятивному значению священного. — двигаясь изнутри. Вот я бы так это высказала.

И на самом деле весьма важно, что присутствующий здесь Роман Зайцев, он же отец Илларион, освятил эти иконы. Потому что тем самым, опять-таки переворачивается та же самая неприятная тенденция, о которой я уже говорила: "религиозная" инстанция что-то освящает, и это что-то — чем бы оно ни было — вдруг становится неприкасаемым, оно становится "каноничным"... То, что эти иконы были освящены, как раз показывает, что если проблема в этом — да, ради Бога, давайте освятим. Но проблема-то не в этом.

Передаю слово Илье Бражникову. Спасибо за внимание.

Анна Флорковская. А можно мне короткую реплику? По поводу вот выставки «Духовная брань». Я сужу как профессионал, потому что я искусствовед, и я могу сказать, что вот с точки зрения художественной (ну, опять-таки, не хочу никого обидеть), но ей еще надо очень много работать как художнику. И она, в результате, пользуется той же самой иконографией традиционной, но как-то ее переосмысляет. Это какой-то вот, на мой взгляд, был такой, знаете, взаимно-выгодный провокативный повод, которым все воспользовались. Как об искусстве, об этом так много говорить было не нужно.

И вот, на мой взгляд, может быть, я какое-то дополнение сделаю к своему докладу, извините, сообщению (конференций проходило в последнее время много), подлинное религиозное искусство нынешнего времени, какое оно может? Оно не на путях вот таких, по которым пошла уважаемая мной Евгения Мальцева. Есть глубокие темы, которые можно… новые представления о человеке, о мироздании, о Боге, которые были за XX век накоплены, за XIX век были накоплены. Вот их выразить художественным языком так, как только может искусство это сделать, — вот, наверное, это тот путь, по которому может пойти современное религиозное искусство. Да, оно, конечно, будет пользоваться актуальными формами, оно будет традиционными пользоваться. Понимаете, сейчас уже говорить о том, что есть уже какие-то традиционные актуальные формы… их невозможно соединить — наверное, это не совсем, так сказать, продуктивно в наше время. Но вот что касается этой выставки, на мой взгляд, так сказать, резонанс этой выставки — он к искусству, в том числе к религиозному, никакого отношения не имеет.

Извините, что я, так сказать…

Багдасаров. Ну, я попозже даже, может быть, отвечу, даже если Анна Константиновна уйдет, но немножко побольше расскажу про эту выставку, если будет возможность. Передаю слово Илье Леонидовичу и хочу сказать, что после его выступления мы перейдем, действительно, уже к какому-то обсуждению. Формат здесь такой, что, в общем-то, где-то три минуты — и слово предоставляется оппоненту. Таким образом все смогут высказаться и пополемизировать друг с другом. Если мы будем нарушать это, то мы, к сожалению, все друг друга не услышим.

А сейчас вот последнее такое из более-менее развернутых выступлений. Илья Леонидович?

Илья Бражников: Я хочу высказать одну гипотезу, над которой я задумался всего лишь несколько дней тому назад. Я выскажу ее очень кратко и тезисно, в контексте всего, что прозвучало… Я абсолютно согласен с тем, что в модерне находились важные синтетические формы. Я бы добавил еще к имени Васнецова имя Рериха… Мне кажется, что это два наиболее интересных художника, поиски которых были примерно в одном поле, которое и можно было бы здесь обозначить как «актуализация священных образов».

И вот после них, действительно, наступает провал. Причем у этого провала есть внешние причины, как война, прежде всего. И Революция, которая была следствием войны. Потому что война, в принципе, поднимает совершенно другие чувства, настроения, в частности, националистические, а в искусстве это неизбежно приводит к некоему консерватизму, причем консерватизму буржуазного толка. Но я не буду подробно сейчас эту мысль развивать.

Мне представляется, что началом «провала» стал кризис символизма (а символизм был последним дореволюционным синтетическим большим стилем, который охватывал и живопись, и литературу, и философию, и другие сферы). И, собственно говоря, ключевой установкой символистов был выход вообще за пределы искусства, потому что они осознавали, что граница между так называемым искусством и жизнью так называемой — она условна, и старались, собственно, эту границу преодолеть.

И мне кажется, что объективно развитие русской культуры осуществлялось именно в этом направлении. Недаром с движением символистов были связаны и те мыслители, которых сегодня в учебниках называют авторами русской идеи: Бердяев, Булгаков, Флоренский, князь Сергей Трубецкой и так далее. Т. е. они все стояли к этому близко.

И к этому же, по-своему, были очень близки большевики, которые, в общем-то, являются по рождению своему ровесниками символистов. Символисты и большевики — это, в сущности, одно поколение, которые разошлись очень не во многом. Большевики — это были те самые символисты, которые поняли, что не надо больше теоретизировать, не надо больше писать на религиозные темы и заниматься религиозным искусством, а надо, собственно говоря, изменять жизнь — то, к чему стремились символисты. Преображать действительность. То, к чему призывал Сергий Булгаков, который был сначала марксистом, потом стал «религиозным философом»… это можно называть эволюцией, можно называть инволюцией, в данном случае это неважно. Но, во всяком случае, идея преображения жизни, которой в это самое время была посвящена даже статья «Эсхатология» в словаре Брокгауза и Евфрона за авторством Трубецкого, — это и есть та самая «русская идея».

А что такое идея преображения действительности? Это, собственно говоря, идея перехода или привнесения искусства в жизнь. Но поскольку условия жизни и искусства того времени были весьма специфическими, был в моде декаданс, началась война, происходили другие трагические события начала XX века, это всё заглохло, в моем понимании. И сегодня, мне кажется, что нужно выйти вот к этой точке… Я условно обозначаю ее здесь точкой 1910–1914 года, когда в культуре начинается процесс, детерминированный историческими событиями.

Мне представляется, что в целом искусство как таковое, искусство жанровое — это всё, конечно, должно уйти в XIX век, когда оно возникло, все эти жанровые разделения, или в эпоху классицизма даже, а сегодняшнее искусство, собственно говоря, и то, что мы называем искусством, — то, чем Дмитрий Энтео, например, занимается, — это, собственно, и есть «современное искусство»… Может быть, Роман Багдасаров не согласится со мной, но, мне кажется, это то, что Роман называет «актуальностью». Современное искусство должно быть актуальным. И в этом смысле Pussy Riot — это актуальное искусство. Т. е. это, собственно, попытка перейти от конструирования образов, которые нам нужны для созерцания, для теоретизирования, непосредственно к жизненной практике и к ее, собственно, изменению. И вот эта задача стоит перед современными художниками, если бы они не валяли дурака, а серьезные задачи перед собой ставили, — не те задачи, которые сводятся к дешевому эпатажу или замыкаются в сфере каких-то эстетических проблем.

Мне кажется, что эта задача сегодня и актуальна. Т. е., собственно, стоит задача продолжения символизма. А прямым продолжением символизма после 10-х годов был, собственно, художественный авангард, который является на сегодняшний день одним из самых репрезентативных, наряду с иконой (к которой он, собственно, близок), явлений русской культуры…

Поэтому необходима актуализация священного… Для меня священное искусство и религия здесь не разграничиваются. Актуализация должна происходить именно на путях изменения жизни. Поэтому искусство и жизнь неразрывны. Должно происходить изменение людей, и искусство должно быть не отделенным стенами музеев и галерей. Вот в этом, собственно, и состоит его актуальность… Через авангард, через авангардные формы, о которых важно помнить, что они не с потолка взялись и не из головы их кто-то выдумал, а авангард был именно в рамках постсимволизма, он был весь на символистском фундаменте. Все авангардисты выросли из символизма и вдохновлялись им. Т. е., собственно говоря, это было органичное и очень мощное развитие русской культуры и русской идеи, к сожалению, трагически прервавшееся в XX веке… Мне кажется, к этому нужно вернуться и начать – не реконструкцию, конечно, — а совершенно новое качественное изменение нашей жизни.

И последнее. Современное политическое (последних 10 лет) устройство России — оно, если с этой точки зрения посмотреть на него, делает всё для того, чтобы этого не происходило, в плане развития искусства. И в этом смысле я считаю, что нынешний режим власти невероятно вреден, поскольку репрессирует воображение русских людей, табуирует воображаемое… Есть такое понятие у современного немецкого философа (из ГДР) Дитмара Кампера – «принуждение воображения». Он пишет, что по мере виртуализации, т.е. устранения телесности, современный человек сталкивается с проблемой ограничения своего воображения, ранее немыслимого и невозможного… Прямым следствием этого является так называемый «формат», принятый сегодня не только на радио, телевидении, в литературе, но и в практиках повседневного общения, в социальных сетях и т.д. Я не знаю, кто и как устанавливает эти форматирующие табу, но, если судить по современному кино российского производства, если судить по каким-то другим подобного рода артефактам, такое чувство, что все творцы воображаемого сегодня находятся в каких-то мысленных кандалах, в цепях, и пространство для маневра, как на зоне — вперед, назад и по кругу, и всё, прорыва никакого нет и быть не может. Т. е. такое ощущение, что… я опять же подчеркиваю, это моя фантазия, моя гипотеза, но у меня очень стойкое ощущение на протяжении последних десяти лет, что перед всеми современными российскими художниками, творцами, стоят какие-то «флажки», за которые просто нельзя.

Яна Бражникова. На уровне производства образов.

Илья Бражников. Да, разумеется, на уровне производства образов, я это подчеркиваю. Не на уровне каких-то «политических свобод», не об этом сейчас речь, а на уровне производства образов, на линии внутреннего развития русских людей, живущих, в пространстве и времени русской культуры.

Багдасаров. Ну, друзья, теперь мы переходим к полемической части. И уже попросил слово Илья Морозов, поэтому не больше вот трех минут я предоставляю возможность…

Илья Морозов. Постараюсь быстро сказать пару слов, ибо последние выступления навели на мысль о том, что я должен это сказать именно сейчас.

В конце весны, когда начался лагерь «Оккупай суд» и даже раньше, когда уже началась разного рода полемика по поводу панк-молебна, я начал делать выписки из всяких неглупых книг. Для того, чтобы разобраться в том, что же такое — святость. Некоторые авторов этих неглупых книг уже звучали сегодня — тот же Мирча Элиаде. Так вот... У отца Павла Флоренского, кажется в материалах к “Философии культа”, я набрел на абзац, который меня очень сильно поразил. Для кого-то — просто банальность, о которой мы раньше не задумывались, но внезапно она стала актуальна сейчас. Флоренский тогда занимался этимологией понятия святости в рамках библейской знаковой системы, библейского языка. И в рамках этого понятия выделил два уровня по вертикали. Второй, то бишь, низший — святость в русле этики. “Святые поступки святых людей”. Но это низший уровень. В первую очередь “святость” на библейском иврите — «кадош», это вообще иномирность. То, что “не от мира” сего, то, что для “общества” непривычно... На современном интернет-языке святость — это в первую очередь “взрыв мозга”. Владимир Голышев, по опыту общения со старцем Симеоном (Нестеренко), может подтвердить, что общение со святым человеком — это, действительно…

Владимир Голышев: Результат общения со святым — это всегда не то, что от него ждешь!

Илья Морозов: Да, это подлинный “взрыв мозга”. И поэтому, что касается религиозного искусства, то штамповка, конвейер, обыденность, “привычное” — в русле религиозного искусства это не святость, а даже антисвятость. И потенциально святость, действительно, содержится в актуальном искусстве. Именно поэтому подлинная святость — это всегда революция в повседневной жизни. Потенция стать святым есть в каждом человеке, который готов сделать шаг для того, чтобы быть не объектом истории, а ее субъектом. Но когда он уже принял решение, кем или чем быть, мы нисходим уже на низший уровень — начинается этика, “как себя вести”. А как вести себя — нам Христос сказал: «Поступай с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобой, и будешь совершенен, как Отец твой Небесный».

Багдасаров. Друзья, кто хочет следующим выступать, поднимаем руки.

Голышев. Можно, Роман? У меня очень коротенькая реплика. Я просто хочу пару слов сказать об актуальности, т. е. о текущем моменте, собственно говоря. Мы говорим относительно общие слова, а момент-то он такой, текущий. На самом деле мы сейчас находимся в ситуации, когда у нас формируется госкульт. Долгое время… он и раньше формировался, госкульт, был довольно ненавязчивым, но две неудавшиеся попытки — попытка сделать культ Октябрьской революции, культ Ленина, а потом попытка сделать культ Великой победы, который по-прежнему продолжается, сейчас они дополняются новым госкультом, связанным с духовными основами государственности и всех этих ужасов, которые не буду перечислять, итак понятно, смыкая «патриотизм» с «православием» (и то, и то в кавычках), и из этого лепится новый госкульт.

И вот мы находимся в ситуации, когда обществу навязываются еще одни оковы священного. Потому что я «священное» в христианской перспективе рассматриваю как оковы, на самом деле. Потому что христианская свобода подразумевает освобождение от этих оков. И мы сейчас находимся в рамках, когда существует большой госзаказ на формирование нового культа, можно в этот заказ включиться, причем, действовать в рамках этого госзаказа весьма себе авангардно, постмодернистски и современно, как Дмитрий Энтео, допустим. Он фактически берет господряд на формирование неких неприкосновенных ценностей, на набор ритуальных запретов и всё такое прочее. И этот господряд он пытается творчески каким-то образом реализовать.

Раб божий Леонид: За господряд платят деньги.

Голышев. Нет, не обязательно. Телевизором платят, например. Очень хорошо. Т. е. могут не заплатить ни копейки. Но морда не сходит с экрана телевизора, и считают, что получил миллион долларов.

Вадим Венедиктов. Могут тупо кинуть...

Голышев. А можно на самом деле противиться этому новому госкульту, который в данный момент обществу не характерен и не свойственен. Потому что если взять людей вот и спросить человека: «Что для тебя свято?», ответ на это уже давным-давно дан теми людьми, которые по непонятным для них причинам просто из-за неспособности к рефлексии, пытаются на эстетическом уровне… у них вызывает отторжение панк-молебен. «А если бы они сплясали на могиле ваших родителей?» — вот этими словами человек обозначил, что является его органической святыней, свойственной ему самому по себе. Не навязанной сверху через телевизор в качестве госкульта, а которая вот она у него еще каким-то образом теплится. Вообще, сейчас у людей мало святого, но вот что-то такое — вот оно у них проявляется.

Так вот, закругляясь, что хочу сказать? Мы находимся в рамках активно формирующегося госкульта, абсолютно идентичного госкульту римских императоров. И, вот сейчас, мне кажется, у нас выбор: либо включаться в процесс формирования этого госкульта, либо ему противиться. Панк-молебен получился весьма острым именно по той причине, что он фактически влез на этот самый горячий пятачок в месте формирования этого госкульта и реально оказался самоподрывом таким, который нанес очень серьезный урон этому важному процессу, заложенным очень серьезными людьми..

Дмитрий Энтео (Цорионов). Разрешите, да?

Багдасаров. Пожалуйста-пожалуйста.

Дмитрий Энтео (Цорионов). Я с большим интересом слушал докладчиков. Действительно, ну, я могу отметить, на самом деле, схожесть вашего фундаментального мировоззрения, хоть в неких трактовках, формах вы различались между собой.

Хотелось бы сказать такой тезис, наверное, с которым большинство из нас, если быть искренними, мы согласимся, особенно люди, которые занимаются… подходят к искусству научно, о том, что любое искусство, как культура, они не самодостаточны. Если откровенно, то это лишь некий выхлоп, побочный продукт доминирующей религии или мировоззрения. Искусство, в том числе актуальное, современное искусство — это лишь инструмент. Это не добро и не зло само по себе. Мы можем самые разные идеи и философию через него продвигать людям и показывать.

Просто в данном случае мы видим некую попытку манипулязировать определенными слоями этого окружения, ту идеологическую базу, которая продвигается через этот прекраснейший инструментарий. Например, это философия постмодернизма и неолиберализма, я бы так это назвал. Как отметил святейший патриарх Кирилл, постмодерн — это конец человечества.

Яна Бражникова: Все постмодернисты антилибералы. Ни одного либерала-постмодерниста вы не назовете. Ни одного, который позиционировал бы себя как постмодернист и либерал…

Энтео. Потом тет-а-тет мы можем это обсудить…

Бражникова. Ну, извините, но Вы тоже постмодернист.

Энтео. Разрешите продолжить? И мы видим, когда, действительно, художники лишаются некоего позитивного творческого начала, да, как и Дьявол, который не имеет возможности творить, а лишь паразитирует на Божественном творении и искажает Божественный замысел о той или иной части главного мира. Так и здесь, когда определенные люди пытаются через некое кощунство, надругание над собой привлечь внимание к себе, к своему творчеству общественное, ну, это похоже, мне кажется, на некоторые скопческие радения. Я не хочу никого обидеть, но давайте, ведь мы все можем, поучаствуем в великой и, возможно, мессианской некоей роли возвращения современному актуальному искусству высшего смысла. Как говорил, если не ошибаюсь, Гор Чахал, блудный сын современного искусства должен вернуться в лоно Церкви.

И вот если говорить, например, об этом авторе, то он мне импонирует почему? И почему вот, например, на выставку современного искусства, которую мы с Константином Звездочётовым готовим, мы бы хотели, например, его работы видеть, а работы некоторых других актуальных художников, которые нам присылают свои картины, хоть они и достаточно именитые, мы от них отказываемся? Потому что они недостаточно патетичны, да? И мы можем с иронией некоей подходить, но это очень банально.

По-моему, здесь нам очень всем важно понять, что такое святыня. Вот все об этом говорят. Если мы помним Ветхий Завет, Бог говорит Моисею: «Сними обувь с ног твоих, ибо земля, на которой ты стоишь, есть земля святая». Что было не так с этой землею? Может, химический состав как-то отличался? Бог вездесущ, значит, в чем дело? Значит, вся земля должна быть святая, а эта какая-то особенная. Мы знаем, да, учение о нетварных Божественных энергиях, которое уже наш ведущий говорил, о том, что святость — это пронизанность нетварными Божественными энергиями. Это особое место присутствия Бога. Бог вездесущ… Мы знаем, что святыни — они почитались еще в апостольские времена… И тут для нас очень важно понимать, что для всех художников, которые хотят работать с сакральным, чем ближе к алтарю, тем больше ответственность. Есть некая высока, и не каждый может ее взять. И я считаю, что человек, не прошедший инициацию, не прошедший некоего посвящения, не имеющий реального духовного опыта, который реально неотделим от литургической жизни Церкви, ему крайне сложно достойно изобразить эту реалию. Почему? Потому что она должна быть пронизана страхом Божиим. Что это такое? Онтологическая бездна между этим тварным миром и Божеством — она бесконечна. И мы знаем, чем некое панибратство с Богом, с Христом, которое мы видим в неких протестантских конфессиях, это достаточно пошло. Чем святые православные отличались — вот этим страхом Божиим, который их пронизывал. Чем ближе человек к этой бесконечной реальности, она ужасающая на самом деле, тем больше он видит собственное несовершенство и трепещет пред ней. И мне кажется, то, что наши… Мы должны работать в этом направлении. Наше искусство должно быть, действительно, миссионерским. С ним справляется тот художник, который делает такую работу, которая не заденет чувств верующих, которая с благоговением отнесется к сакральному символу. Просто не каждому по зубам эта высота.

Я еще раз говорю: если человек не причащается, если вот эта реальность нетварных жизненных энергий в нем самом не проявлена, то попытка падшим человеческим умом взять штурмом небеса, она приведет к тому, к чему привела выставка «Духовная брань»… А вот те 200 казаков, которые молились у закрытых ворот винзавода, вот это уже было намного-намного интереснее.

И последнее…

Голышев: А если причащается? Т. е. если не причащается — плохо, а если причащается?

Энтео: А если причащается, то человек уже по определению с великим благоговением подходит к святыне.

Голышев: Моисей сказал, что земля под твоими ногами свята, а не потому что ты, так сказать, всё делаешь правильно, как надо.

Энтео: Нет, именно Христос сказал: «Тот, кто не будет вкушать Моей Плоти и пить Моей Крови, тот не будет иметь в себе жизни вечной». Это самое главное, это самая главная тайна. Без этой инициации нам сложно подойти. Мы, действительно, знаете, плотское видит только плотское. Душевное ведь еще может и второй уровень видеть, а духовное постигается только духовным. Плотской ум, видя духовное, он его не увидит. Ну, может быть, некие отголоски. Это важно понимать. И, по-моему, если мы говорим о творчестве, то должна быть…

Голышев: Причащаясь хлебом и вином, мы должны видеть тело и кровь, да?

Энтео: Нет. То, что находится в чаше, это по природе, сущности, реальности, — это тело, например, Христа. Но это не тема нашего разговора, это область сакральная. Но человек без определенной инициации — он об этом не может говорить. Именно это некая тема, о ней древние отцы Церкви рассказывали только после того, как человек получал крещение и проходил оглашение, да? Но это не для всех. Есть один путь соединения с Богом. Реального соединения. Когда ум человека соединяется с тем умом, который создал Вселенную, воля неслитно соединяется с волей Бога, когда чувства настолько преисполнены любви, да, и бесконечно нарастает любовь силы Духа Святаго.

Голышев: Кто это оценивает?

Энтео: Это каждый из нас, если исповедуется и искренне причастится, смирив свой ум перед Божественным откровением, это увидит. Я же говорю это не сверху, как бы вот осуждая, я просто говорю свой совет. И когда мы ходим под святым причастием, мы видим, как расцветает мир вокруг себя, и каждый из нас может на себе понять, как реализуется этот бесконечно прекрасный замысел Бога о человеке и о душе человека, когда душа человека становится ценнее всей Вселенной. И здесь, мне кажется, искусство должно быть неким образом, современное, актуальное, который должен напоминать об истинном искусстве, о том, что каждое мгновение бытия мы на холсте своей жизни, своей свободной воли рисуем картину. Добродетель, когда мы выбираем волю Бога, — это прекрасный штрих. Грех, объективный грех — это клякса. Например, смертный грех, например, аборт, гомосексуализм, блуд, колдовство — это мы берем свой холст, и просто разбиваем его на две части об колено, как делал патриарх Никон с неканоничными иконами.

Виктор Рибас: У Вас просто слишком всё общё. Скажите конкретно. Т. е. Вы разделяете искусство и художников на правильных и неправильных.

Энтео: Да. В том случае, когда они доходят до уровня сакрального.

Виктор Рибас: Вы меня не дослушали. Я на своем опыте, в своем лице испытал давление других — фашистов. Я считаю, люди, которые делят на хорошее и плохое, — это фашисты, кто бы то ни был. Относится ли это к святому искусству или простому. На Кубинской площади во время «Оккупай» я выставил шесть своих картин. Акция была согласована с националистами, которые проводили там мероприятия по охране, по очистке от нечистот, по очистке от пьяниц и так далее. Собственно, посмотрели картинки и разрешили. Т. е. они подумали, что эти картинки не возмутят общественное мнение, не возмутят полицию и не возмутят три тысячи человек, которые будут проходить мимо. Но они забыли предупредить одного маленького мальчика, шибздика, который позволил себе сделать замечание мне, который имеет ответственность. Я ему сказал, что любой художник, который где-то выставляется, что-то… преподносит свое искусство и создает новые образы, он имеет ответственность. И эта ответственность точно такая же, которая возлагается на любого христианина перед Богом. И поэтому я считаю, что любой художник имеет ответственность и перед Богом, по умолчанию, и перед своими зрителями, которые так же божественны. Так вот, посмотрите, вот этот маленький фашист, он сказал, что ему это не нравится, он это не понимает. И он позволил себе… ну, спасибо, что предупредил, что он сейчас пойдет за подмогой, и они эту выставку просто уничтожат. Т. е. вот такой небольшой, маленький акт дискриминации, такого небольшого, локального фашизма по совершенно простому, формальному признаку, что он не понимает, что там изображено. И что же теперь делать другим, которых не понимают, художникам. Они, конечно, могут и сами, ввиду какой-то ситуации, когда их не понимают, конечно, это значит, их меньше покупают, их меньше смотрят. И так же здесь. Отбор произойдет сам по себе.

Но у этих людей есть ответственность. Они двигают вперед свое мастерство, они двигают вперед культуру, и они ценны своим маленьким взносом. И я прошу просто ответить, почему, в общем, Святая церковь Вашими устами возлагает на себя обязанность что-то дискриминировать, редуцировать это сюда, это туда, это на кладбище, «врач сказал: «в морг», значит, в морг»? Почему Вы говорите «в морг — значит, в морг»? Какие у Вас на это есть полномочия, какое право?

Энтео: Разрешите, я 30 секунд свою мысль продолжу и прямо отвечу на Ваш вопрос. Т. е. соприкосновение нашего сознания со временем рисует саму картину: исповедь — белила, причастие — источник истинного вдохновения, и когда картина готова, Бог ее забирает. Прекрасные картины будут в чертоге Царя царей Господа Господствующих в великой славе, а бездарности — ну, это вечный огонь. Это потому, что Христос принес на землю не мир, но меч. Он принес именно разделение добра от зла, истины от лжи, овец от козлов. Когда Вы называете того же человека молодого, который имеет право на свою точку зрения, фашистом, да, вы тоже проявляете некий фашизм. Это в плане того… Я уже приводил слова Вольтера, который говорит, что он готов умереть за ваши убеждения, даже если он с ними не согласен, но «давайте раздавим гадину», говоря о католической церкви. Я против фашизма, я против патриотизма, я против национализма, я против либерализма, я против любых земных идеологий. Я считаю их ничтожными перед Божественной правдой.

Голышев: А почему нас должно интересовать то, против чего Вы?

Энтео: А к тому, о чем мы говорим, да, почему эти казаки пришли на эту выставку? Я могу сказать, потому что я их лично знаю, я знаком с их атаманом, сидел с ним вместе в автозаке и так далее. Потому что христиане…

Виктор Рибас: Зачем Вы разделяете общество? Зачем Вы ищите путь столкновения? Это очень неприятно, люди страдают.

Энтео: Действительно, выход из этой ситуации — это просто уважение. Если я, например, возьмусь сделать надгробное изображение над… я банально повторяю, но над матерью кого-нибудь из здесь присутствующих, Царство ей Небесное, то всё же я должен с почтением к вам и к этой женщине подойти. И здесь, когда мы выходим в область сакрального, давайте не сакральное будем до своего уровня иронично опускать, а сами подниматься и наполнять свои работы той самой патетикой, которая нам сегодня так необходима.

Багдасаров: Вот я на правах ведущего все-таки прерву этот бенефис нашего замечательного Дмитрия Энтео...

Энтео: Последний вопрос общества христианского просвещения: к чему я это? Можно? Это личный вопрос, но все же. Если кто-то захочет ответить на этот вопрос, ответите. Вот здесь есть люди, которые хотя бы раз в месяц причащаются Святых Христовых Таин в Православной церкви?

Бражникова: Пожалуйста. И пятерых детей причащаю. Обидно, да?

Энтео: Слава Богу. Вы тоже причащаетесь?

Михаил Баранов: Да, но в другой церкви, не Московской патриархии.

Энтео: А мирянин, который не причащается, он отлучается таким образом от Церкви. На самом деле, в Церкви нет частных мнений. Есть одно истинное мнение. Я этот вопрос хорошо изучаю, потому что напрямую занимаюс богословием и современными искажениями, если мы возьмем толкования святых отцов, например, Феофилакта Болгарского и Иоанна Златоуста, они прямо подтверждают… опровергают теорию как частного богословского мнения. Православная церковь знает одно только мнение — мнение Господа Бога. И надо понимать, что РПЦ и МПР — это часть Тела Христова, Богочеловеческого и нетварного единства.

Багдасаров: Друзья, давайте немножко прервем, опять же, апостольскую проповедь Дмитрия и перейдем все-таки к основной теме нашего собрания.

Натали Уварова: Вы знаете, что до революции люди причащались один раз в году — во время Пасхи, и не больше. И что это отец Александ Шмеман, который говорил, что так нельзя. Это во-первых. Второе, что я хотела сказать. Я снимала иконы с выставки «Духовная брань» и послала эти иконы в Париж. Мне было интересно знать, что другие, именно один священник, друг детства, думает об этом. И я сказала, что здесь есть люди, которые говорят, что это кощунство. Я сказала: «Батюшка, скажи мне, что ты думаешь? Я говорю, что нет. Скажи?» Он сказал, что это не кощунство, что ему они не очень нравятся, он сам рисует и пишет иконы, ему они не нравятся, но это не кощунство. Вот, что я хотела сказать.

Багдасаров: Спасибо.

Энтео: Ну, вот это причастие один раз в год, да, — это главная причина революции 1917 года.

Михаил Баранов: Я помню, бабушка один раз в год…

Илья Хаськович: Господа, я очень извиняюсь, просто у меня поджимает, к сожалению, время, поэтому я должен прервать дискуссию, в которой я сам с удовольствием принял бы участие. Я буду по возможности краток…

Текст выступления Ильи Хаськовича: http://pravaya.ru/look/22968

Илья Бражников: Извините, можно? Я, конечно, согласен с Ильей, как обычно, но я просто приведу один пример. Просто то, о чем говорил Илья, мне очень напомнило песню святого Бориса Борисовича Гребенщикова (а святого, понятно почему: патриарший хор потому что сейчас его исполняет песни, и так далее; несвятого же не будут петь святые). Так вот, помните, такая строчка была замечательная? Ну, я не буду всю, там, замечательную песню, там много очень разных слов и смыслов, в общем, речь о том, что надо позвонить по телефону 2-12-85-06, да? Помним этот номер. «Но я не знаю, как идет сигнал, я не помню принципов связи, я не знаю, кто клал кабель, и едва ли я когда-нибудь услышу тебя, тебя, тебя».

Вот эта строчка мне напомнила выступление Ильи. Потому что, смотрите, если мы будем думать, нажимая кнопку выключателя, ну, допустим, я от телефона к выключателю перейду, то же самое, если мы будем задумываться о том, как идут провода к этому выключателю, куда они потом уходят, какая там ГЭС нас питает, и из-за этого решать, включать или не включать тот свет, представьте, что это будет. Мы просто не включим этот свет. Я правильно тебя понял, да?

Багдасаров: Я просто хочу дать всем высказаться, поэтому передаю слово Вере.

Вера Петровна Головина: Я, пожалуй, позволю себе несколько отойти от заявленной темы «Актуальность священного» и сказать несколько слов об искусстве. Поскольку меня, как искусствоведа, актуальность современного искусства, его значимость занимают в нашей дисскусии в большей степени, нежели тот скрытый непримиримый диалог, который происходит между оппонентами двух групп и который я, как человек со стороны могу наблюдать, но не совсем понимаю его причины, так как обе стороны, на первый взгляд, говорят почти об одном и том же, но при этом явно спорят и противопоставляют себя друг другу.

О чем-то подобном мне доводилось читать у известного поэта-футуриста начала XX века Бенедикта Лившица в его воспоминаниях «Полутораглазый стрелец», где автор рассуждает об искусстве художников-авангардистов. Известно, что в истории отечественного искусства это было особое время, когда об искусстве велись наиболее непримиримые споры. Так вот он пишет: мы говорим о новых формах в искусстве, об искусстве в жизни и так далее. И затем, в какой-то момент останавливается и задается вопросом: «Может быть, мы говорим не об этом, а мы говорим о еврейском вопросе или о мировой войне, или каких-то своих экономических интересах?».

Вот и у меня вопрос: о чем мы сейчас говорим? В чем предмет нашей дискуссии, спора, если хотите? Дмитрий Энтео говорит правильные слова, но то же самое говорят и его оппоненты. Единственная разница для меня, как для человека со стороны, что Вы, Дмитрий, ведете дискуссию, произнося некий наговоренный текст, повторяете прописные истины. А Ваши оппонетны — пытаются рассуждать сами, пусть, может быть, и не всегда убедительно.

На мой взгляд, основная проблема и ключ спора заключается в том: кто может решать, что истинно, а что ложно. Ведь и история христианства начиналась с того, что Христа узнали не все и признали не все, каждый решал этот вопрос для себя лично, об этом и ключевое для русского искусства полотно гениального русского художника Александра Иванова. Навязать истину извне невозможно, то есть возможно, но не всем. Думающие люди будут всегда, ведь дух дышит, где хочет, и человеческая мысль все равно будет искать истину. Вы, Дмитрий берете на себя смелость выступать от лица Церкви, но Ваши оппоненты также называют себя православными христианами. Церковь как общественный институт, полагаю, должна понимать, что думающие люди будут всегда и если раньше, например, в Средние века, лучшие интеллектуальные силы как раз находились в лоне Церкви, то и сейчас не следует от этого отказываться. Людям, ищущим истину, невозможно приказывать или указывать какой-то только на чей-то взгляд верный путь.

Люди творческие всегда будут искать свой индивидуальный путь к духу. Мы недавно брали интервью у известного художника-нонконформиста Владимира Немухина. Известно, что диссидентство нонконформистов стало общим местом, однако когда журналисты напрямик спросили Владимира Николаевича: «В чем Ваше диссидентство?» Он ответил: «Какое диссидентство! Мы просто хотели делать новое искусство. Нам не нужно было никакое диссидентство. Вы понимаете, у нас были новые идеи, мы не могли от них избавиться, и мы создавали новые произведения». Искусство —это жизнь, которая идет вперед и оно всегда будет искать себе дорогу. И с этим надо считаться, так как искусство есть зримое выражение путей человеческого духа. И в подобных спорах следует вести диалог, а не просто твердить свое. Потому что, мне кажется, Вы все художники, может быть, не художники по профессии, но по сути. Хотя, на первый взгляд, особенно Дмитрий, пытаетесь продвигать некую идеологию, но это всё художество. А политика всегда пользуется художниками. И примеры тому известны нам на протяжении всего XX века.

Относительно современного религиозного искусства могу сказать, что в 2008 году я была куратором выставки «Хлеб Неба» известного актуального художника Гора Чахала. Гор, на мой взгляд, один из самых, ярких современных художников. В своих произведениях он преподносит такие художественные решения, которые было бы полезно позаимствовать и современному церковному искусству, если оно хочет быть действительно современным, а не тиражировать Палех.

Поэтому вопрос о современном христианском искусстве по моему мнению очень важный вопрос. Здесь прозвучало: «Искусство — это выхлоп». К искусству так относиться непозволительно. Искусство — это не выхлоп. Без формы содержание невозможно. Как вы донесете содержание? Вы же не можете просто выдыхать некие истины, чтобы их можно было увидеть.

Возможно, история с принятием христианства на Руси — исторический миф (я имею в виду сообщение «Повести временных лет» о том, что наши послы, побывав в Константинополе и увидев Святую Софию, решили, что побывали на небесах). Но для нас это реальность нашей культуры. История учит нас тому, что порой мифология наиболее достоверно отражает суть исторического события, так что искусство — это великая сила.

А если говорить о временах не столь отдаленных, например, об авангарде, об искусстве авангарда, то я, занималась историей авангарда, пришла к заключению, что революцию прежде совершили художники, а потом уже произошла война, и пр. Это была духовная революция. И, на мой взгляд, не просто так искусство авангарда всё советское время находилось под запретом, авангард предложил такую высокую планку духовного деяния (пусть даже, порой, разрушительного), которое, несомненно, могло конкурировать с политическими амбициями построения нового мира. Поэтому большевики очень быстро избавились от художников-авангардистов, поначалу бывших их верными союзниками, если не предшественниками.

Кроме того, мне бы хотелось поделиться своими соображениями относительно той проблемы, которая, несомненно, существует в современном церковном искусстве, об исторических истоках этой проблемы. Вот уже два года мы работаем над выставочным проектом, посвященном творчеству известного советского художника Павла Корина, точнее его «Реквиему», или «Руси уходящей». Вам, наверное, прекрасно известно творчество Павла Дмитриевича и его легендарный портретный цикл к ненаписанной картине. В 1930-е годы, в самый разгар гонений на церковь, Корин с благословения Максима Горького писал портреты священников, и даже получил отдельную мастерскую для написания огромной тематической картины, посвященной «последнему параду Церкви». Корину позировали как наиболее видные церковные иерархи, так и простые священники, монахини и нищие. Художник намеревался создать огромное полотно в память о гибнущем на его глазах Православии. Мы поставили себе задачу, готовя эту выставку, восстановить биографии людей, позировавших Корину для «Реквиема», в процессе работы для нас открылась невероятная картина.

Смею предположить, что большинство людей даже из церковной среды об этой трагедии доподлинно не знают. Потому что, на самом деле, это был не просто второй раскол, это было практически уничтожение Церкви. На примере восстановленных нами биографий, могу сказать, что наиболее честных, последовательных, убежденных священников — просто уничтожили как класс, их не стало, эта традиция оборвалась, даже церкви, в которых они служили, были планомерно уничтожены, и до настоящего времени по большей части стоят разрушенные. Кроме того, опять же на примере восстановленных биографии, есть факты, что и внутри Церкви были люди, не просто сочувствующие советской власти, а такие тоже были, так как полагали, что в церковной среде кризис, но и те, что предавали своих единоверцев. Причем предательство совершалось как вполне осознанно, так и из несогласия со своими оппонентами. Вместе с тем в церковной среде было понимание, что Церковь нуждается в преобразованиях, что одурачивание, которое продается в церковных стенах, приведет к катастрофе. Среди церковных иерархов того времени были и выдающиеся ученые и почти революционные реформаторы, предлагавшие невероятные преобразования, например, также написанный Кориным, Антонин Грановский, переведший литургию на современный русский язык. Вот в общих чертах та историческая картина, которую нам удалось реконструировать на примерах реальных судеб коринских прототипов. Я надеюсь, этот выставочный проект все-таки состоится, потому что у меня сложилось ощущение, что это историческая правда, которую знают не все, но это наша общая правда.

Тот культурный обрыв, который произошел в начале XX века, действительно одно из слагаемых кризиса современного церковного искусства, но еще одна причина — это тот факт, что мы пытаемся забыть об этом обрыве, забыть, что мы все родом из нашей истории, из нашего советского прошлого, создавая тем самым еще один обрыв. Это касается и церковной среды. Кто наши современные священники? До революции священнические династии могли достигать 300 лет. А кто сейчас наши священники? В лучшем случае это в прошлом художники. Потому что в советское время искусство заменило в какой-то степени религию.

А что касается наметившегося в сегодняшнем диалоге противостояния, то мне думается, что наша проблема в том, что у нас нет, если можно так сказать, «общего дела». В начале XX века многие художники и философы говорили об «общем деле» как о социальной необходимости. Вот и нам не хватает общего дела или понимания общего дела. Нам следует думать не про прошлое. Про прошлое мы довольно много знаем. В чем-то надо, конечно, разобраться, но все же нам следует подумать о том, что в настоящее время является для людей общим делом.

Здесь говорили про Госкульт. Но, опять же, почему возникает потребность госкульта? Она возникла после двадцати лет хаоса. Люди устали от хаоса, от разграбления, от обнищания. Им хочется порядка, и государство, хотя мы все и знаем, что оно «аппарат насилия» и притесняет человеческую индивидуальность, но, с другой стороны, оно создает некие нормальные условия общежития. Так вот, надо найти, хотя бы в нашем споре, ту золотую середину между личной свободой, свободой творчества и нормальными условиями социального сосуществования. Думаю, что это требует не просто искусства, это требует творчества.

Вот, собственно, что мне хотелось сказать.

Багдасаров: Вера, спасибо. Я пока без комментариев. Передаю слово Вадиму. Он давно просит.

Вадим Венедиктов: Не хочу сойти за харизматика, но вынужден это признать, потому, что наше сегодняшнее сообщество именно к этому подталкивает. Я готовил одно краткое выступление, но, наслушавшись пламенных речей Владимира Голышева, Ильи Морозова и Дмитрия Энтео, во мне вдруг произошел некий взрыв мозга, и я понял, что нужно говорить совершенно о другом в контексте всего происходящего.

А именно о том, что, на мой взгляд, тема святости, по крайней мере, ну, я не берусь судить, там, отвечать за атеистов, буддистов и прочих, но вот именно для христианина — это опаснейшая тема, которую вообще лучше никогда не обсуждать. Хотя бы потому, что, например, Сисой Великий представляется ко Господу, к нему подходят ученики, спрашивают: «Что ты, Отче, видишь?» «Вижу свои грехи, яко песок морской». Это один из примеров, т. е. тема святости — она вредна хотя бы и потому, что Сам Христос говорит: «не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Тема святости также вредна и по той причине, что Силуан Афонский проповедует: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». Все эти рассуждения о святости, на мой взгляд, крайне опасны, да и не нужными оказываются в сегодняшнем контексте происходящих событий.

Второй момент, на который бы я хотел обратить ваше внимание – это вопрос, какая главная святыня может быть у православных? Вокруг чего все эти храмы стоят? Для чего все иконы пишутся? Что является центральной святыней у православных? Вроде бы является Сам Христос. А что это такое Христос? Или кто это такой Христос? Это что? Это книга? Или это всего лишь исторический деятель? Помню в 90-е годы сходил на лекцию диакона Андрея Кураева. И помню, как о. Андрей, выступая с кафедры, так легко сказал: «Кто такой Христос? По сути, тридцатитрехлетний юноша. Что он мог в этой жизни понять?» Если так разобраться, для многих Христос и сегодня «вечно молодой» и «вечно пьяный». Подпал под политическую провокацию. Иудеи Его распяли, хотя, по букве закона, должны были побить камнями за публичное богохульство. Но вот именно это вот «мальчишество» Христа и подкупает.

Также меня всегда удивляло и то обстоятельство, что в христианстве (не только в Православии), а вообще, в христианстве на мировом уровне, в основном, принято уделять внимание Нагорной проповеди и двум Заповедям любви. Но ведь сегодня Дмитрий Энтео верно привел цитату из Евангелия по Иоанну: «Если не будете есть Плоти Сына человеческого, и пить Крови Его; то не будете иметь в себе жизни». Это же совершенно жуткая вещь! И произнесена она в самом начале Христовой проповеди! Евангелист также неслучайно сообщает о том, что после этих слов многие от Христа отошли – соблазнились этими словами. Тогда эти слова казались многим чуть ли не извращением. Тем не менее, как выяснилось впоследствии, эти слова оказались для нас, христиан, важнейшей вещью. И сегодняшние «евхаристические дискуссии» очень даже показательны. Сколько нужно причащаться? Как часто нужно причащаться? Что свергло Царя-Батюшку? То обстоятельство, что в ту эпоху православные христиане Российской империи в основном причащались «по заказу» один раз в году, а если бы причащались 366 дней в году, то Царя-Батюшку не свергли бы тогда? Выясняется, что сегодня это как раз таки краеугольная тема чуть ли не всех церковных дискуссий. Вполне считаю, что наше Общество Христианского Просвещения могло бы справиться с популяризацией этой непростой темы.

И последнее, что для меня сегодня является временной «святыней». Не сочтите за лесть, но говорю правду. Это словотворчество отдельно взятых личностей. Такой «святыней» для меня является каждая стенограмма заседаний Общества Христианского Просвещения. К этой святыни приобщаешься. Не скрываю, что являюсь также поклонником словотворчества Владимира Голышева. И когда все эти тексты читаешь, то начинаешь понимать, что тексты эти священны… На мой взгляд, мы сегодня сами можем плодить эти «святыни». Больше писать текстов и больше говорить, чтобы нас слышали. Не болтать, а именно говорить – словотворчеством заниматься. Как в девяностые годы один мудрый кавказец-политик предложил политический лозунг: «Христиане! Наша дорога – созидать, а не болтать!» Это и к нам относится, так как речью можно наболтать, а можно созидать.

Илья Бражников: Это уже Pussy Riot получается. Это высший уровень.

Вадим Венедиктов: Я, наверное, еще не приобщился к этому высшему уровню. Хотя, буду стараться, и работать над собою. Собственно, это всё. Простите за несколько сумбурную речь, так как хотел сказать о другом, а в итоге получилось вот так – весьма харизматично..

Илья Бражников: Просто это, Вадим, нужно всё было с улыбкой произносить.

Дмитрий Энтео: Святая Церковь исповедует святые дары…

Голышев: А где это она исповедует, скажите?

Дмитрий Энтео: В своих нравоучительных...

Роман Зайцев: Можно мне слово теперь?

Багдасаров: Да, пожалуйста, Роман.

Роман Зайцев: Актуальность священного — это хорошо... актуальность священного цитировать Пятикнижием Моисея. Это очень сильно. К месту. Я вот сейчас догматизировал, что для меня такое «священное». Мне три образа сейчас нарисовались в голове, что у меня над кроватью, где я сейчас сплю, висит детский рисунок, детский рисунок, который мне подарила дочка моего друга, семилетняя девочка. Именно мне она его нарисовала специально: домик, будка для собаки, что-то еще, солнышко и написала, подписала там: «От Лизы Роману». Для меня это, действительно, некая священная такая вещь, потому что ребенок из своей любви к дяде подарил... нарисовал этот рисунок. И для меня он... ну, я испытываю некое благоговение перед этим рисунком, тем более, страдая от того, что у меня нет детей, ну ладно, это о другом, мне вспомнилось...

Бахчисарай. Бахчисарай, и где я остолбенел от фонтана слез. Вот, вроде бы, басурманами построено или кем он там… точно не знаю. И я не мог встать с этого места очень долго. Вот не знаю, полчаса стоял, вот что-то вот прямо загипнотизировало меня. Действительно, было умиление. Храм Христа Спасителя. Я очень часто раньше проходил мимо него, мне было очень удобно, у меня там была одна икона новописанная «Спас Нерукотворный», я, вообще, любил эту икону, я подходил и мне было комфортно с ней беседовать, не с ней, а с образом. Мне было очень хорошо. Хотя сейчас для меня вход в это заведение закрыт, именно в ХХС.

Я бывал в разных местах, и по моим ощущениям, в маргинальных таких сообществах — я бывал в тюрьмах, в колониях, не как заключенный и не как священник тюремный, и где мы разговаривали с зэками в курилках о Боге. Там не было даже разговора о Христе. Был разговор о духовности. И через вот этот дешевый табачный дым «Примы» лился свет Христов. Я бывал в закрытых психдиспансерах, где мы... не как пациент и не как священник больничный. Доводилось. И там я разговаривал о Боге, о Христе, и через эту вот больничную вонь шел небесный запах Христов. Я бывал на собраниях анонимных алкоголиков, не как лектор. И там присутствовал Бог среди этих людей. И всегда...

Ну, это было и в других компаниях — крупных бизнесменов, ученых людей, высокопоставленного духовенства или лидеров оппозиции. И я там ничего не чувствовал абсолютно. Но это может перемениться в любую минуту, если люди немножко сойдут с пьедестала, возможно, попросят, хотя бы в душе, о помощи, поймут, что они банкроты, и там будет то же самое, что было в психбольнице или в тюрьме. И наоборот, может это все произойти в обратную сторону там. Поэтому вот этот Дух Христов — он не здесь и не там, и не сям. Он везде. Он везде абсолютно, и никто не может мне трактовать, где он. Вот правильно сказали, мысль была о художниках предреволюционных, которые, в общем-то, подвигли, как мне кажется... у нас совершенно безнадежное состояние в стране. Потому что у нас настолько много кругом святынь и сакральных пространств, что просто мы находимся в такой темнице...

Бражников: Вне времени.

Зайцев: Абсолютно. В такой неволе, в такой кабале, кабала — не прямое обозначение, а образное, что когда эти были, стояли многочасовые многотысячные толпы народа к некой святыне, которую назвали «Пояс Богородицы», по-моему, тут все стало ясно. Когда народ поддакивает гвоздям святым, тоже становится все ясно. Когда это духовенство трусливо сидит на кухнях, недовольно говорит о том, что происходит, но поджали хвостики и сопят, в отличие от их предшественников восьмидесятипятилетней давности, которые тысячами шли в тюрьмы, шли на смертную казнь и их именами сейчас прикрываются, как новомучениками, мне понятно, что здесь ловить нечего.

Единственная надежда на такое... выход из рамки, выход из какого-то поля... из законного поля. Не права, а именно законного поля. В том числе и из поля искусства. Только так можно, вот как Pussy Riot, — они, действительно, сделали то, что нельзя было делать. Они вышли из этого поля, поэтому такой резонанс. И только таким образом может быть чудо, что здесь что-то может произойти. По-другому я... здесь нужно жить, действительно, как в духовной миграции. И здесь может быть, да возможно... не возможно, а здесь очень удобно быть таким же маргиналом для торжествующей государственной религии, быть маргиналом, и в этом своем маргинальстве спасаться и быть со Христом. Чем, в общем-то... единственное, чем я сейчас и могу пользоваться.

Много говорили о причастии. Давайте сейчас организуем, попросим хлеб, попросим вина, помолимся и преломим, и причастимся в память Христа Спасителя, как он завещал. В чем проблема? И кто мне скажет, что это неправильно, а то правильно?

Энтео: Церковь.

Зайцев: Мы — Церковь, мы вот здесь сидим, и мы здесь Церковь.

Энтео: Если Вы почитаете церковный устав, там написано как проводить литургию, чин литургии апостола Иоанна.

Яна Бражникова: Дмитрий, Вы говорите сейчас со священником, который проводил литургии в свое время.

Энтео: Он служил?

Зайцев: Да. Я, в общем-то, все сказал.

Раб Божий Леонид (товарищ Дмитрия Энтео): ЗА СВЯТЕЙШЕГО ПАТРИАРХА КИРИЛЛА Я БЕЗ СТРАХА ПОЙДУ НА ГОРИЛЛУ!

Все: Браво!

Михаил Баранов: Я тоже был связан с Московским Патриархатом. Да, и 9 месяцев психиатрической больницы и 16 лет в Православии, из которых 11 лет в монашеском чине. И я плодитель святынь. Под запретом.

Воспоминая свою прошлую активную церковную жизнь, невозможно обойти забвением эволюцию восприятия священного собственным сознанием, и разумеется нельзя не упускать из вида опыт пишущейся на наших глазах истории господствующей православной церкви. Не был я иконописцем и не был совершителем превращения хлеба и вина во священное, но сподобился многочисленных храмовых строек и перестроек. От того "что нам не гоже" в виде заброшенного клуба, магазина, спортзала, до железобетонных храмов в десятки метров высотой. Собственно в качестве покаяния в содеянном и стоит воспомянуть пару событий. На заре своего монашеского роста, в конце девяностых годов, я с энтузиазмом вёл сельскую воскресную школу на одном из подворий. Наместник монастыря эффективностью моих проповедей детям не интересовался, и соответственно никак не помогал, так что с кризисом новых впечатлений или альтернативных развлечений я столкнулся очень быстро. Просто приходить каждое воскресение в избушку ради внимания словесам молодого послушника? — даже мне самому была ощутимость тупика такой проповеди. Но и мечтам моим об автобусной поездке по священным местам Новосибирска сбыться было не суждено. С печальной реальностью воспитания благоговения в детях я столкнулся на полном серьезе. Лишь на несколько занятий мне хватило "эксклюзива" к которому особо и права не имеют прикасаться миряне. Из понамарки и алтаря приносились латунированные софринские штамповки: кадила, подсвечники, лампадки из бутылочного стекла, целое занятие мы обезьянничали с ладаном множества сортов. Еще урока на три хватило на то время очень немногочисленных видеокассет с православными фильмами. Запас священного, того что в деревне не найти, быстро таял. И, пожалуй, последним моим рубежом стал некий навык рисования собственно чем угодно. Альбомы, фломастеры, пастель оказались доступны во всех отношениях и... Мы с радостью набросились на рисование нашего и соседних храмов, копированием церквей с открыток — для самых маленьких или не имеющих воображения. Те, кто постарше или более одаренные, замахивались на копирование икон, что я по началу благочестиво пресекал. Ну, помнил же я про тернистый путь иконописца даже не к достижению мастерства, а к простому получению разрешения писать иконы — к получению благословения от священника. Наверное, над моими приходскими детьми не тяготели сонмы регулярных смертных грехов, но относился я к юным грешницам и грешникам с момента зачатия достаточно по патриархийному. Еженедельная газета "Воскресная школа" частенько обращалась к этой теме, но и оттуда, из образцовых православных школ повторялись вводные о недопустимости "рисования Бога" детьми. Храм на фоне природы с крестами, куполами, голубями, воронами, ну и так и быть — с батюшкой. Но рисовать лик Спасителя или Богородицы категорически воспрещалось. Я изумлял своих учеников перспективой сожжения их работ, работ заочно объявленных мной непригодными ни для молитвы, ни для вообще ничего. Прошли времена и сменились нравы. Обеспокоенная правдивостью и обилием компромата на саму себя, гундяевщина идет на "скидки" перед тем что ранее было так священно. Посещая 7 ноября выставку — форум "Православная Русь", я спокойно наблюдал мастер-класс по иконописи или рисованию любого священного для детей любого возраста. Самодовольные родители были рядом, восхищаясь на искренние "копии", которые вполне сойдут за карикатуры советской антирелигиозной пропаганды. И моё воображение представляло несбыточное чудо. Если бы туда тихонечко пришел Петр Верзилов с дочкой Герой, которая наверняка сделала бы коллаж из крестов, куполов, балаклав, тюрьмы и священников конечно. В момент возрождения веры, на парах первой ревности, все задают себе высокие планки священного и святого, но к этапу сохранения хотя бы осколков и ради показа собственного мнимого благочестия, все задают себе лишь весьма посильные священные задачи. В мою краткую бытность на приходе села Флорищи, Владимирской области, я соучаствовал в полной и чисто человеческой рукотворности священного источника в честь мучеников Флора и Лавра. Благолепный храм отреставрирован давно, и лишь чуть позже настоятель сменил средство передвижения на Лексус. Давно позади хлопоты по стройке домов причта и дороги с просторной стоянкой. Во что еще священное в родном селе-гнезде еще вложить не такие уж и великие, но все же тысячи долларов от московских благотворителей? Глаз пал на родник в 300 метрах от храма. И по сей день бы тёк этот мощный студеный ручей, все более замутняясь лягушками с пиявками, а вот нет! За один сезон рабочие ловко забетонировали в трубу выход воды, смастерили цивильную купель с простецкой раздевалкой. И что в этом такого плохого? Постепенно наметили дату освящения, правда на тот день в требниках так и не нашлось "чина" освящения источника, и поскольку я руководил хором, то сподобился сочинения, или точнее сказать редакции обычного "Водосвятного молебна", чем собственно и остались все довольны. Изведение из пустынной скалы Моисеем источника никто опровергать или подтверждать не потребует, равно как и таблички о "священном" предназначении просто одного окультуренного родника Владимирской области: "Источник в честь св. мчч. Флора и Лавра, освящен духовенством округа в день Илии пророка 2 августа 2003", и может через вехи истории или "гонений" от таблички не останется и следа, но останется спрос на "священное". И не особо будет важно как этот освященный родник в селе появился: то ли московский олигарх с местным попом освятили, то ли сами святые древние Флор с Лавром там кому то являлись. Всё же хорошо, что есть у нас ещё православные энтузиасты как творцы "священного". Нет рядом с тем источником назойливых торговцев пэт-тарой, нет развешанных инструкций как правильно в нем купаться. И дай Боже сохраниться этому золотому священному балансу между спросом и предложением священного от души.

Роман Багдасаров: Спасибо, Михаил. Наше собрание подошло к концу.

Яна Бражникова зачитывает «Апостольское послание» священника Игоря Бекшаева.


Прикреплённый файл:

 actualnost.jpg, 4 Kb

Смотрите также в интернете:

o-h-p.livejournal.com/18823.html


Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

22 февраля 09:46, Teoslav:

Камни из папье маше

В "АКТУАЛЬНОЙ СВЯТОСТИ" http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/stati/855341.html?author

и об "Обществе христианского просвящения" кое что можно найти



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017