27 июня 2019
Опыты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















ПРАВАЯ.RU
18 августа 2013 г.
версия для печати

Бренд православия: к 1025-летию Крещения Руси

Стенограмма VI-го собрания Общества христианского просвещения (26 июня 2013, Москва, "Циферблат" на Покровском бульваре)с участием Е. Волковой, В. Орловой, Д. Ахтырского, Р. Зайцева, Р. Багдасарова, И. Морозова, А. Ярцева, В. Венедиктова, И. и Я. Бражниковых и др.

Яна Бражникова: Друзья, коллеги!

Предыдущая наша, (пятая), встреча, посвященная «Актуальности священного», проходила в расширенном формате. Сегодня же мы встречаемся в узком кругу. Тема сегодняшней встречи, напротив, весьма широка и отчасти провокативна. Она предложена постоянным участником наших встреч, Андреем Хоровым из Екатеринбурга. Андрей обратил наше внимание на то, что в этом году исполняется 1025 лет Крещения Руси. Можно «подвести итоги» и задать себе вопрос, в чем состоит опыт радикальных трансформаций последних 25 лет (с того момента, когда мы праздновали тысячелетие Крещения).

Параллельно вместе с этим мы готовы отметить годовщину наших встреч. И вот, по случаю этой годовщины я буквально два слова предварительных скажу. Дальше мы перейдем к слушанию «послания» Андрея Хорова и передадим слово нашим гостям.

Год назад, когда было анонсировано появление нашего общества, я написала, что это «вовсе не проект». Спустя год мы можем констатировать, что ОХП не стало проектом. Проект всегда от кого-то зависит, от какой-то одной воли, его всегда кто-то конституирует. В нашем случае этого не происходит. Любая наша встреча может оказаться последней; удивительно, что этого не происходит... Поэтому для меня краткий итог заключается в том, что мы по-прежнему встречаемся. И всякий раз обнаруживаем, что не стали ничьим проектом, в том числе своим собственным. Мне это приятно отметить.

И теперь, по традиции, я бы хотела озвучить очередное «апостольское послание». Текст небольшой, но, на мой взгляд, стереоскопически описывающий тему нашего сегодняшнего собрания.

Зачитывает текст послания Андрея Хорова.

Яна Бражникова: Если кто-нибудь захочет отреагировать на этот текст, то это мы сделаем чуть позже. А сейчас я уступаю свое место, и хочу пригласить сюда Елену Волкову. Многие ее уже знают, мы не будем сейчас ее специально представлять. Мы тут спорили, Вы филолог или культуролог, Елена?

Елена Волкова: Ну, я кандидат филологических наук и доктор культурологии. Но культурология – это, как известно, от культа до урологии…

(Смех в аудитории)

Яна Бражникова: Это уже начало выступления – я уступаю место…

Елена Волкова: Я много слышала о вашем обществе, меня неоднократно сюда приглашали, и я очень рада, что пригласили и на этот раз, напомнили о приглашении, и я смогла прийти. Для меня очень важно название общества, что это Общество христианского просвещения. Мне кажется, что это миссия, которую должен осознавать любой образованный христианин сегодня. Другое дело, что эту миссию можно понимать по-разному. Мне очень интересно познакомиться со всеми вами и услышать, как вы понимаете христианское просвещение, потому что в современной России об этом могут быть самые разные , даже полярно противоположные друг другу, представления.

Текст выступления Е. Волковой

Из зала: Спасибо.

Елена Волкова: Ах, да. Я хотела сказать два слова о тексте, который я услышала. Он очень цветистый. Я не очень люблю такой стиль, когда человек «метафорит» ради метафоры, увлекаясь метафорикой, и там не очень понятно, кто это «мы»: кто гребет, кто не гребет, кто куда гребет. Эта обобщенность — я больше из научной сферы, мне хочется какой-то логичности, и я знаю, что надо подходить очень дифференцированно к современной религиозной среде. Очень дифференцированно. Когда я слышу тексты, что «мы идем», и «мы гребем», и «мы что-то там продолжаем», это все мне кажется очень обобщенным, и ради каких-то красивых обобщенных метафор мы жертвуем определенной истиной, знанием, сложностью тех процессов, которые сегодня происходят. Поэтому суть, может быть, и правильно заявлена… понята, но правда в ее сложности, мне кажется, в жертву принесены красоте стиля. Спасибо.

Яна Бражникова: Спасибо, Елена. Ну мы, наверное, сначала всех послушаем, а потом уже будем вопросы задавать. Сейчас я предоставлю слово нашему гостю из Америки, Дмитрию Ахтырскому. Второй наш американский гость, Василина Орлова, опаздывает.

Дмитрий Ахтырский: Я на всякий случай дополнительно представлюсь. Я — бывший коллега Яны Бражниковой. Мы с ней вместе преподавали в РГГУ — до тех пор, пока я не уехал из Москвы три года назад. Прошел довольно сложную религиозную и философскую эволюцию. К каким выводам я пришел, наверное, будет ясно из моего текста. Я в принципе люблю разговорный жанр, но я думаю, что этот жанр еще у нас впереди, когда мы побеседуем. Написал я такой вот текст, он довольно таки плотный. Поэтому я лучше его прочту.

Зачитывает текст доклада .

Елена Волкова: Я хотела сказать, что я, честно говоря, только сейчас поняла, что я должна говорить по теме собрания, потому что я, в общем-то, пришла первый раз, и думала, что я больше послушаю, и когда меня пригласили что-то говорить, я была не готова. …Да, потому что я больше рассказывала о себе и о своем пути…а когда послушала Дмитрия, я подумала, что я, в общем, неправильную тему-то взяла: «об себе», как говорила моя соседка, вместо того, чтобы на тему говорить.

Ну, я должна сказать, что если прежний текст был, мне кажется, так, гиперметафоризованный, да, слишком много метафор, то здесь это гипертерминизация некоторая. Это Вам, наверное, свойственно, да? У меня есть такой ученик, мы его зовем «Терминатор», потому что он очень любит нанизывать множество терминов.

Дмитрий Ахтырский: … Иначе бы пришлось на час все это растянуть, поэтому…

Елена Волкова: Да. Я понимаю. Поэтому я, если можно, отреагирую на несколько аспектов Вашей речи. Ну, во-первых, русская религиозная философия на Западе. Мне кажется, не нужно преувеличивать то, насколько она развивается на Западе. Мы можем говорить о разной степени развития разных плодов русской культуры, которые были перенесены на Западе эмиграцией.

Дмитрий Ахтырский: Она не развивается.

Елена Волкова: Ну, практически в каждом уважающем себя западном Университете изучают Бахтина, можно это признать. Вот Бахтин, да, стал всемирной фигурой. А при этом религиозного у Бахтина мало. Есть, конечно, книги «Христианство и Бахтин», но все-таки это не главное. Главное — это структура, структурный подход и его «теория карнавала». А вот Соловьева, Бердяева, Булгакова и прочих знают, в лучшем случае, слависты, которые занимаются философией, философы-слависты. И когда приезжают западные богословы сюда, и я им начинаю рассказывать о софиологии, это всегда для них новость, даже для богословов западных. Особенно для феминистского направления богословов. Они бегут в наших лавках иконных раскупать иконы Софии Премудрости Божией, потому что, оказывается, это как-то связано для них с феминизмом… И второе — я не очень поняла насчет осевого времени. Наше время считается осевым? Или 60–70-е?

Дмитрий Ахтырский: Я сейчас поясню.

Елена Волкова: Если Вы психоделику упомянули в связи с осевым моментом…

Дмитрий Ахтырский: Я поясню оба этих момента.

Елена Волкова: И еще меня очень зацепила, конечно, проблема теодицеи и абсолютной неразработанности теодицеи Гулага. Я пытаюсь к этому подойти через поэзию Гулага сейчас. Это очень сложная тема. Я много прочла о теодицеи Холокоста. Но вот этот контраст, насколько разработана теодицея Холокоста и насколько совершенно ничего нет по теодицее Гулага…

Дмитрий Ахтырский: Потому что Гулаг еще существут, — поэтому, я думаю…

Елена Волкова: Да, да. Вот это, мне кажется, очень серьезная тема — теодицея. Из Вашего потока терминов у меня сердца коснулся именно этот термин. И психотравма. И последнее, что, в общем, Вы довольно легко применяете концепты и термины, касающиеся западной истории, даже того же постмодернизма, например, к российской действительности, а здесь опять нужны оговорки и оговорки.

Дмитрий Ахтырский: Я еще люблю санкритские и китайские термины заодно…

Елена Волкова: Да, это Ваша душа «терминатора». Здесь очень осторожно нужно, я вступала в полемику неоднократно по поводу постсекуляризма, что это нельзя применять к нам, потому что у нас не было секулярного общества. Я считаю, что советское общество тоже не было секулярным, это была религия все-таки, такая вот социальная, политическая, но религия. И поэтому получается, что мы берем западную концепцию, и ее тут же используют патриархийные пропагандисты для того, чтобы оправдать клерикализацию общества. Они говорят: «Ну, посмотрите, во всем мире постсекулярное сейчас общество, и у нас тоже. Это естественно». А это совершенно разные процессы. Поэтому мне всегда хочется, чтобы человек видел и осознавал разные значения одних и тех же терминов по отношению к западной реальности и к нашей. Ну, вот, пожалуй, и все.

Дмитрий Ахтырский: Что касается религиозной философии на Западе, ну, постольку, поскольку, я сейчас при Колумбийском университете существую, там много ведется разнообразной деятельности… Безусловно, религиозная философия на Западе, я не могу сказать, что она хоть каким-то образом развивается. Наоборот, я вижу, что одна из моих задач — знакомить с русской религиозной философией всех, кого мне было бы интересно с ней познакомить, то бишь не специалистов-архивистов, а радикальных, там, психологов нетрадиционных направлений, новых метафизиков и так далее. Т. е. им это было бы очень интересно. Постюнгианцев вот этих вот. Им было бы это очень интересно. Просто они, видимо, пока не вошли в контакт. Те самые, которые пишут вот книги типа, там, Фритьофа Капра «Дао физики» и так далее. Я думаю, что построения русских философов им были бы очень интересны. А так, пока да, пока можно сказать, что этой жизни нет. Что касается «второго осевого времени»... Некоторые культурологи, я слышал, этот термин пытаются вводить в связи, да, с событиями 60–70-х годов. Но просто эти события — они, с моей точки зрения, не завершились, это не момент…

Елена Волкова: С какими событиями? Контркультуры что ли?

Дмитрий Ахтырский: Скажем так: это отдельная тема. Я думаю, на эту тему надо бы написать… Слово «психоделика» в данном случае — это молодежная революция и все, что с этим связано. Т. е. это масса явлений, которые трудно назвать одним словом, потому что, ну, как-то еще в культуре однозначного термина для этих событий не прижилось. Здесь очень много факторов. В частности, например, это адаптация, допустим, индийско-китайской мысли на порядок большим количеством людей, чем это было до того. Т. е. массовое распространение антивоенных, антиполитических движений: вегетарианства, экологических движений и т. д. Это только, так сказать, чисто внешний взгляд на ситуацию. На самом деле стал меняться тип мышления человека, я бы сказал. Он стал более пластичным. И причем, люди, которые в эту волну попадают, они, действительно, способны переходить из дискурса в дискурс просто моментально. Это более пластичное сознание, в гораздо меньшей степени привязанное к концепциям и жестким картинам мира, чем это было раньше даже у довольно-таки прогрессивных людей. Поэтому вполне вероятно, что, действительно, как бы вот произошло «осевое время»…

Елена Волкова: Я поняла. С контркультурой молодежной Вы связываете, прежде всего. Я поняла.

Дмитрий Ахтырский: Ну, я связываю не то, чтобы именно с ней. Это, скорее… наиболее заметные проявления, которые бросаются в глаза. Но есть события более серьезного, более глубокого порядка. А что касается проблемы теодицеи, в принципе, я считаю проблему теодицеи принципиальной, потому что я считаю, эта проблема — своего рода лифт, это объект для медитации, который не имеет логического ответа, и мы должны так или иначе трансцендировать эту оппозицию. И ответа в рамках образа Бога как миродержца — его просто не может быть. В этом смысле…

Елена Волкова: Нет, ну, вольтеровский мне нравится ответ. Вольтеровский ответ мне нравится, что единственно, что человек может, это бросаться и помогать тому, кто в беде. Не рассуждать, как Лейбниц, а просто бросаться, как добрый самарянин.

Дмитрий Ахтырский: Естественно. А второй момент — это момент акратический, я бы сказал, мистическо-анархический, то бишь не надо считать… если считать Бога мировым тираном, мировым правителем, отвечающим за все, что происходит в мире, то тогда, безусловно, этот вопрос осмысленен. Если же считать реальность как, допустим, по Лосскому, т. е. что реальность — это совокупность деятелей, которые в процессе своего творчества и творят эту самую реальность, то получается, что в любом случае, если у нас есть, к кому предъявить претензии, то, прежде всего, к себе.

Елена Волкова: К себе, понятное дело.

Дмитрий Ахтырский: Ну, хотя это тоже не полный ответ, потому что, так сказать, логически убедительного ответа на вопрос теодицеи дать невозможно. Это вот такая проблема, созерцая которую, мы, в частности, способны куда-то выходить за пределы нашего привычного круга вещей.

Елена Волкова: Как сказал Эли Визель, любой ответ на вопрос теодицеи дается со стороны Сатаны. Хорошо, спасибо большое.

Илья Бражников: Как, собственно, и Евангелие у Булгакова пишет Воланд, пытаясь доказать, что Христос существовал.

Елена Волкова: Ну, это Вы можете уйти в кураевщину и сказать, что Сатана написал «Мастер и Маргарита».

Илья Бражников: Нет, он не написал. Почему? Авторская позиция выше позиции Воланда. Имеется в виду, что роман Мастера – внутренний, роман в романе — написан либо под диктовку Сатаны (если Воланд — это Сатана, конечно, это тоже вопрос). Либо, собственно, он восстановлен Сатаной, непонятно в каком виде. Т. е., во всяком случае, за образ Иешуа отвечает Воланд, а не Булгаков в каком-то смысле.

Елена Волкова: Потому что никого в советской России уже не осталось, кроме Сатаны, чтобы рассказать о Боге. Вот и все.

Вадим Венедиктов: Спасибо Елене, что она упомянула отца Андрея Кураева…

(Смех в аудитории)

Елена Волкова: Я не думаю, что за это нужно меня благодарить.

Вадим Венедиктов: Потому что, как известно, отец Андрей Кураев очень живо реагирует на наши собрания, когда речь заходит именно о нем. На прошлом собрании его имя было упомянуто мной, после чего он сделал нам прекрасный PR на страницах своего довольно таки популярного блога. Это было великолепно, т.к. он сам нашел нашу стенограмму, оттуда вытащил упоминания о себе любимом и сделал нам прекрасный PR.

Яна Бражникова: И его совершенно не смутило, что мы говорили о Pussy Riot.

Вадим Венедиктов: Главное, это то, что мы говорили о нем.

Елена Волкова: Ну да, он же медийный человек.

Вадим Венедиктов: Надеюсь, что и в этот раз он отреагирует. Тем более, что сегодня его имя упомянули Вы.

Елена Волкова: Прошу прощения.

Илья Бражников: Нет-нет, наоборот…

Яна Бражникова: Коллеги, будем продолжать.

Алексей Ярцев: Можно вопрос? Я просто хотел уточнить чуть-чуть по поводу вписывания в это осевое время… Вы задали контекст: больше, грубо говоря, восточных, несколько акратических образов вошло, да?

Дмитрий Ахтырский: Я не назвал их восточными.

Алексей Ярцев: Вы сказали, что индийские, китайские…

Дмитрий Ахтырский: Это я сказал, что просто на Западе, как правило, обращаются… (ну, Капра я уже упомянул) они обращаются к восточным…

Алексей Ярцев: Вот мне интересно, каким образом Вы видите возможность вписывания русской философии? Почему именно актуальна вот русская религиозная мысль для этого движения? Как Вы видите сами, почему ее потенциал там не раскрыт?

Дмитрий Ахтырский: Есть такой мультфильм «Трям, здравствуйте!» Там есть прекрасная фраза: «Со мной без зайца дружить нельзя», — говорит ежик медвежонку. Т. е. есть такое прекрасное явление, как русская метафизика, которая почему-то пока остается за пределами происходящего глобального синтеза, а явление, на мой взгляд, очень интересное. … Зачем мы ждем сейчас вот Василину и Романа? Ну, потому что они, наверное, что-нибудь интересное нам расскажут, т. е. есть некий…

Яна Бражникова: У меня на самом деле тот же был вопрос, как и у Алексея. Просто как ты это видишь? Я, честно говоря, смотрю на это чудо под названием «русская философия», и я не знаю, что с этим делать. Кроме Бахтина, который — в таком сильно «обрезанном» виде, стилизованном: без «политики», без марксисткой – точнее, марксовой, закваски — существует. И то, в таком, очень ограниченном регистре. А вот со всем остальным я тоже не знаю, как быть? В самом деле — если я правильно вопрос А. Ярцева поняла, как их пересадить с индийской пищи вот на эту? И что вообще с этим делать, потому что я полагаю, что бренд Православия, возвращаясь к нашей теме, ну, почти уничтожил вот эту русскую религиозную мысль, уничтожил своей вот этой тенью, брендированием своим. По сути, действительно, на нее наложил такую как бы печать…бренда.

Дмитрий Ахтырский: Здесь я совершенно не гарантирую, что в данном случае эта задача осуществима. Я говорю, что это было бы сделать интересно. И если я уж, конкретно, лично, на этом месте оказался, то почему бы мне эту задачу не попробовать порешать?

Яна Бражникова: А как именно? Какие-то дай нам ключи. Вот какие вещи, которые могут, действительно, поразить?

Дмитрий Ахтырский: Ну, например, вещи, которые могут конкретно поразить, зацепить, так сказать… Наиболее известный философ, условно говоря, спиритуалистического религиозного направления на Западе сейчас, в Америке — это вот Кен Уилбер, о котором я уже говорил. Он психолог практикующий…

Яна Бражникова: Не переведен у нас?

Дмитрий Ахтырский: Переведен. Не весь, но частично переведен. Ну, поскольку у нас есть постюнгианцы разные, они переводят. Он по стилю мышления как раз — философия всеединства в западном варианте. Он очень близок по некоторым параметрам Владимиру Соловьеву, даже по стилю философствования.

Некто: Да он знаком с творчеством Соловьева…

Дмитрий Ахтырский: При этом в свой синтез он включает и постмодерн, оценивая его выше, чем догматическую, философскую, и позитивистскую мысль, но старается идти дальше в своем синтезе. Ну и, во-вторых: моя любимая тема была в свое время — Даниил Андреев, по которому я защищался. Я так представляю себе живо, что бы сказал Юнг, если бы вот ему на его творческом пути попался этот текст под названием «Роза мира». Я думаю, что он бы дал неплохой трактат комментариев… как он писал к тибетской «Книге мертвых», так он мог и к этой работе, безусловно, написать. Уж больно система мифа вот эта выстроенного — она уж больно связанная, уж больно дифференцированная и т. д. Ну, Бердяев на Западе и так все-таки был достаточно известен, и здесь может речь идти, скорее, о возрождении интереса, чем о прививании этого интереса. Метафизика Лосского, я считаю, весьма и весьма актуальна в связи с современными тенденциями развития мысли на Западе. Я имею в виду направление new age, т. е. одно его постлейбницианство, так скажем, все его обоснование вот этого бесконечного пути души, апокатастасиса, перевоплощения, в конце концов, и т. д., за что Лосского так не любили, так сказать, не понимали современники. И Бердяев говорил: «Зачем Вы это все?» Т. е., в принципе, масса каких-то вот… ну, в каждом конкретном случае мы должны вести речь о разном. Все-таки надо что-то делать, чтобы у нас от русской философии не остался один Иван Ильин в конце концов, которого по церковной линии будут продвигать…

Яна Бражникова: Спасибо. Слово Илье Морозову. Он недавно замечательный текст написал, где он попытался, глазами некой коллективной православной Мизулиной посмотреть вообще на культуру. Он попытался посмотреть, все ли там – в отечественной культуре, в литературе — благополучно с точки зрения «пропаганды нетрадиционной сексуальной ориентации»? И обнаружил, что неблагополучно… А я хочу добавить, что все гораздо хуже, чем обнаружил Илья (Морозов). Все еще более патологично.

Илья Морозов: Ну, да.

Яна Бражникова: Потому современный невольный производитель этой странной превращенной формы под названием Православие, — он смотрит на все патологическим взглядом…

Он не просто вычитывает у Пушкина, к примеру, гомосексуальные отношения между героями, но он уже на уровне самой возможности предполагает вообще греховность даже самой операции чтения и т. д. Т. е. тут, на самом деле гораздо все патологичнее. Патология срабатывает, может быть, еще на какой-то пред- стадии. Т. е. грядущий православный тип — он будет испытывать фрустрацию еще вот при подходе к этим книгам. К русской классике в том числе.

Илья Морозов: К сожалению, я не смог по причине занятости подготовить письменное выступление, поэтому прошу простить за некоторую косноязычность… Вот я тут с 26-го на 27-е провел ночь возле УВД Хамовники. Подводя итог своему участию в протестном движении в качестве гражданского активиста, я сказал: «Ребята, многие из вас, кого я знаю, это лучшие люди, которых я встречал в жизни, и уж точно лучшие люди в России. Но, к сожалению, в протестной практике я с вами сейчас какое-то время по личным причинам участвовать не буду». Выпустили их уже после трех утра (задержанных). И, пока мы сидели, разговаривали на всякие философские и исторические темы, стоявшие рядом менты — они, естественно, просвещались.

Елена Волкова: Вы провели такое, выездное, заседание Общества христианского просвещения.

Илья Морозов: Мы там не только о христианстве говорили. Но в какой-то момент меня спросила одна замечательная девушка: «Илья, вот с точки зрения человека, гораздо более связанного с духовными, церковными делами, чем все мы, которым ты являешься: почему произошли события 6 мая?» И я дал ответ, который, как мне кажется, подводит итог всей этой 1025-тилетней истории. Я сказал: «Почему? Потому что Россия стала первым в мире государством, где в качестве государственной религии насаждается сатанизм. Даже и не насаждается – а уже официально является. Под псевдонимом «православие». Православие — это ведь «правильно славить». А кого, славить – идеологи «православия» не указывают. Можно хоть кого угодно!». Вот такой вот главный итог этих 1025 лет. И он, конечно, очень опасен для страны, смертельно опасен.

Давайте взглянем на события последних лет в хронологическом порядке. Как простые летописцы. Итак, еще в 2004 году главный идеолог того, что мы сейчас имеем под псевдонимом «Россия», Владислав Сурков выпустил совместный с Вадимом Самойловым из группы «Агата Кристи» музыкальный альбом, где Самойлов пел, а Сурков был автором стихов. Боюсь не вспомнить точный текст, но там была песня…

Илья Бражников: «Наш хозяин — Денница».

Илья Морозов: Да, «наш хозяин — Денница, мы узнаем его стиль. К Рождеству вместо снега…»

Илья Бражников: «Он посылает нам пыль».

Илья Морозов: «…посылает нам пыль». Что происходит дальше? Проходит семь лет. Декабрь 2011 года. Начало массового протестного движения. Декабрь был, если вспомните, очень теплый, почти без снега. Ставшую уже легендарной «нанопыль» гражданин Владимир Михайлович Гундяев обнаруживает в своей квартире как раз под Рождество. 22 февраля происходит акция в Храме Христа Спасителя. До того максимальным наказанием, которое Pussy Riot получили, был шраф в 500 рублей. За выступление на Лобном месте с песней о мочеполовых проблемах премьера! После панк-молебна девушкам удалось скрыться, но не тут-то было! Личность (или уже не личность?)… В общем, человек, которого многие простодушные наивные люди во всём мире считают главой государства (государства ли?) под названием «Российская Федерация», тогда занимавший должность главы правительства – он, всем известно, когда-то признался: «я был типичной питерской шпаной». То есть он гопник. А все гопники, как, в общем, и служители «родной милиции» (гопники и менты — это две стороны одного и того же, а сейчас они, в принципе, перестали по сути чем-то отличаться) — ужасно суеверны. До панк-молебна Путин думал, что «с протестами разберемся… как-нибудь проведем массовую пропаганду, Кургинян есть, Поклонная гора». И тут в него вселился действительный мистический страх. Они забрались в место, которое он, как человек, называющий себя «православным», считает святым. На тот самый амвон, где он регулярно стоит. И у него возникла мысль: «А вдруг…».

Елена Волкова: «Сглазили!».

Илья Морозов: Да, «а вдруг сглазили?». Начинается активный поиск «ведьм». До выборов остается неделя. Официальные спикеры организации, называющей себя Церковью — с точки зрения учения Христа таковой, безусловно, уже не являющейся — несут что-то вроде: «собаки лают, караван идет». Задержание Надежды и Марии происходит аккурат 3 марта. 4-го всё проходит хорошо: протест можно, в случае чего, разогнать. Но официальное-то вступление в должность состоится 7 мая! А до 7-го официально главой государства считается другое существо, которое внезапно может проявить самостоятельность (слабый шанс, конечно, но и его не надо списывать со счетов) и отпустить «ведьм». И что тогда будет 7-го? Может, «глава государства» и тогда проявит неожиданную самостоятельность? Может, состоится новый панк-молебен? И избранный президент начинает активный диалог с коллегой, (не знаю его звания), Владимиром Михайловичем Гундяевым, который активно занят проблемой пыли, посланной Денницей. Тот что-то вялое мямлит. И, наконец, 22 апреля, в день рождения Ленина (!) в центре Москвы перед собранием множества людей происходит…

Елена Волкова: Шабаш.

Илья Морозов: …черная месса под псевдонимом (в их мире симулякров каждый симулякр носит псевдоним – «Россия», «православие» и так далее) «молитвенное стояние за веру». Почему это действительно черная месса, а не молитвенное стояние за веру? Это понятно любому человеку, немного разбирающемуся в религиоведении. К «нападкам на веру» товарищ Гундяев причислил, помимо акции исповедниц российских Надежды, Марии Екатерины и их соратниц, повреждение крестов и икон просто психически ненормальными людьми. В православной традиции, вообще в христианской, было принято сжигать поврежденную освященную вещь и пепел развеивать по ветру, если реставрация и повторное освящение оказывались невозможными. В православии категорически запрещается выставлять такие поруганные святые вещи на всеобщее поклонение… В Средние века люди прекрасно понимали, такое поклонение оскверненным вещам – это своеобразный вариант черной мессы.

После этого шабаша всё завертелось… Стало понятно, что девушек будет держать в СИЗО до упора, суд будет не скоро. Потом случилось побоище 6 мая. После этого начался суд, который своей бредовостью поразил весь мир. После «двушечки» для «ведьм» так называемый «парламент» превратился в «безумный принтер», начавший штамповать человеконенавистнические законы. Для меня все эти события — еще одно подтверждение того, что 22 апреля состоялся молебен не Творцу, а одному товарищу, имя которого Сергей Сергеевич Аверинцев перевел как «противоречащий». Ведь что такое «бог» с точки зрения филологии? Это слово восходит к санскритскому «бхага», т. е., подающий блага.

Илья Бражников: И само благо, как таковое вообще.

Илья Морозов: Да, благо вообще. То, что для гражданина Гундяева является благом, дает ему его «бог». А дальше они не конкретизируют. «Господь» — это просто славянское «господин», тот, кому прямо подчиняются.

Вадим Венедиктов: Так кто первый выступил с тезисом о государственном сатанизме в России — ты или всё-таки Володя Голышев?

Илья Морозов: Это носилось в воздухе. Многие люди с остатками интеллекта и совести, внимательно читавшие Евангелие, одновременно пришли к пониманию того, что «союз патриарха Кирилла и Владимира Путина» окончательно превратил Россию в страну победившего сатанизма. Голышев четче и громче всех это на просторах Интернета произнес. Выкрикнул, что твой Маяковский – «агитатор, горлан, главарь». Многие прочли, и для них это было еще одним подтверждением. Я Володе чрезвычайно благодарен за то, что он помог все мои предположения четко разложить по полкам в голове – и файлы, как говорится, сошлись. А то, что Россия катится к сатанизму – было давно понятно. Для того, чтобы это понять, не надо было быть ни духоносным старцем, ни мегаинтеллектуалом. Достаточно было сохранить человеческую чуткость, остаться человеком. Человеком, а не одним из стада в городе Скотопригоньевске, где всего две дороги – на дойку и на убой.

Илья Бражников: Что нас всех ждет? С историей понятно… К чему эта месса нас приведет дальше? Чем это всё закончится? Ритуальными жертвоприношениями?

Илья Морозов: Ну, сакральные жертвы-то уже появились. Россию и уж тем более Русскую церковь может из нынешнего ничтожества вытащить только подлинный наш Господь, Ему же и слава, которому однажды, сам не поняв этого, помолился Путин. Взял и помолился.

Елена Волкова: А можно помолиться, самому не поняв этого?

Некто: Путину можно (Смеются).

Илья Морозов: Все помнят его замечательное высказывание…

Елена Волкова: Мы столько их помним. Скажи, дружок, которое?

Илья Бражников: Что за высказывание-то, да?

Илья Морозов: «После смерти Махатмы Ганди и поговорить не с кем». Так вот, Господь услышал эту криптомолитву. В России появился свой Махатма Ганди. Люди, ездившие к этому Махатме, говорившие с ним по телефону, все отмечают, что это человек, который добивается вещей, кажущихся в путинской России невозможными, исключительно методом ахимсы, ненасильственного протеста…

Елена Волкова: Кто же это?!

Илья Морозов: Это Мария Алехина. Если в гражданине Путине осталось что-то подлинно человеческое, не захваченное противоречащей Господу силой, то он должен приехать в колонию…

Елена Волкова: Поговорить.

Илья Морозов: …обмыв Марии ноги, поговорить, отпустить всех. Если он это сделает, значит, у России еще остался шанс. Обращаясь историческому опыту Индии, мы знаем, что страна, в которой появился свой Махатма Ганди, всё-таки имеет шанс продолжить развиваться, самое главное – развиваться духовно. Духовно в разных планах, но обращенных действительно к благим высшим силам, а не к «отцу лжи» и его спутникам. Но это самый оптимистичный вариант — просто не хочется впадать в уныние, вспоминаются строки Честертона, великого современника Ганди: «люди еще проснутся, они искупят вину, ибо жалеет наш добрый Господь свою больную страну». Но реальность, конечно, опасна. Реальность кусается больно-больно. Надо просто создавать такие островки свободного диалога, островки будущего на этом опасном пространстве. Одним из таких островков я считаю наш кружок, наше «Общество христианского просвещения». «Господи, хорошо нам здесь быть!», — хочется воскликнуть как Петр. Но и о конспирации не стоит забывать – помните, как на наш «островок» заплыл Энтео?

Елена Волкова: Ты уже на три года наговорил (Смеются).

Илья Морозов: Да, вот так.

Елена Волкова: А можно о языке? О языке можно? Вот у меня есть очень больная тема, я просто хотела узнать, откликаетесь вы или нет. Понимаете, Церковь вынуждает нас пользоваться ее же языком. Я все время хочу от этого уйти, и все время жизненные ситуации меня заставляют опять к этому языку возвращаться. Это некий тупик, в котором я барахтаюсь. И вот сейчас, когда, Илюша Морозов говорил «черная месса». Они кричат нам: «Антихрист!», мы им кричим: «Антихрист!», они нам кричат: «Сатанисты!», мы им кричим: «Сатанисты!» Тема, с которой я ездила на семинар в Голландию, «Проблема кощунства в деле Pussy Riot», звучит на чуждом мне языке, вынужденном языке контраргумента.

Дмитрий Ахтырский: Деконструкция терминов происходит…

Елена Волкова: Да, это не мой дискурс. Я не хочу говорить о кощунствах. Я не хочу говорить о ересях. Я вообще не хочу пользоваться этим негативным языком — «сатанисты», «анафема», «антихрист» и пр..

Дмитрий Ахтырский: Нет, можно пользоваться языком, но устроить деконструкцию.

Елена Волкова: Я понимаю…

Дмитрий Ахтырский: Так сказать, написать учебник деконструкции этого дискурса.

Елена Волкова: Я понимаю, да. И даже когда я создала воображаемый дискурс деконструкции, («Ах, вы о кощунстве, так я вам расскажу, сколько у вас самих кощунства») — мне все равно это неприятно. Даже когда я понимаю, что это элемент игры, это все равно неприятно. Как выйти из этого тупика…

Яна Бражникова: Я думаю, более того, вот не только сами слова, а вот какой-то дискурсивный настрой…

Елена Волкова: Конечно.

Яна Бражникова: Да, я тоже в последнее время обнаруживаю, что даже на изысканных ресурсах – сайтах интеллектуалов и оппозиции — пробивается тот же самый дискурс, который я наблюдала регулярно у «консервативных» батюшек: «все хуже и хуже», происходит апостасия, откат и т. д. Действительно, вот эти дискурсивные модели — они довлеют…

Илья Бражников: Это очень сложно. Дело в том, что язык, в том числе, он утверждается директивно, да, язык утверждается властью. Если сказали, что это кощунство, еще и закон приняли соответствующий, да, то обойти это слово уже становится невозможно. У нас защищалась в этом году по журналистике работа, так там буквально даже в теме было это самое «кощунство», и девушка говорила это слово как нечто, само собой разумеющееся. Я задал ей вопрос: «А Вы вообще понимаете, что такое кощунство? И уверены в том, что то, о чем Вы говорите, надо называть этим словом?» Она не поняла, о чем я ее спрашиваю. Т. е. слово есть, оно названо, и теперь все, что угодно, понимаете, и наше собрание тоже можно назвать кощунством.

Дмитрий Ахтырский: Безусловно (смеется). И черной мессой.

Илья Бражников: В принципе, ничто не мешает. Это слова-мифы, это пустые оболочки. А если прочитать вот это обвинительное заключение, анализу которого мы посвящали наше второе собрание, то там просто россыпи этих пустых слов, которые сегодня не значат вообще ничего. Это означающее без означаемого. И которые могут означать все, что угодно.

Дмитрий Ахтырский: Илья, Елена, а вот по этому поводу…

Действительно, проблема языка очень серьезная. И у меня она зашла, надо сказать, весьма далеко. Она дошла до того, что я не очень свободно могу употреблять такие слова, как «Бог», «религия» и прочее. Потому что я понимаю, что в 95% случаев в уме собеседника вызывается не тот образ, и мне приходится эти слова сильно комментировать, чтобы донести речь. Я предпочитаю тогда уже говорить о любви, свободе, добре и пользоваться понятиями гуманистической этики, которые для меня являются именно катафатическими именно, так сказать, именами Бога. А вот слово «Бог» — не является; прошу прощения, но сейчас такая ситуация, что это уместно.

Илья Бражников: Надо на санскрит переходить. Там эти понятия идентичны: Бхага — «благо».

Некто: И поэтому, кстати, не все так безнадежно, потому что семантическая девальвация всех этих слов — она не дает возможности эту энергию шизофреническую выплеснуть. Слово «кощунство» вызывает скепсис.

Илья Бражников: Да, естественно.

Некто: Это несерьезное слово.

Илья Бражников: Я хотел это в своем выступлении сказать, но я не знаю, будет ли оно, поэтому я расскажу сейчас небольшую историю о том, как, собственно, мы готовили вот это собрание, и мы планировали его провести в Сокольниках в очень таком милом, симпатичном… ну, аналогичном этому, но уже более новом таком, большом, просторном, очень хорошо проветриваемом помещении, где прошел… поэтический вечер с участием Василины Орловой. В общем, в тот же вечер я договорился с девушкой, которая являлась менеджером этого заведения, о том, что вот мы хотели бы провести у них и свое мероприятие. Она сказала: «Да, да. Замечательно! Никаких проблем. Позвоните». Дала свой телефон. И когда я ей позвонил, вновь представился и заново озвучил название нашего общества, которое у нас называется Общество христианского просвещения, девушка как-то сразу очень занервничала и, значит, попросила перезвонить ей позже. Я перезвонил ей позже, и она стала говорить примерно следующие вещи: «Вообще-то, мы очень далеки от политики». Я сначала не понял, говорю: «Мы — вообще не политики. Мы обсуждаем вот религиозно-философские вопросы». Она говорит: «… У нас, например, очень много эзотериков». Я сказал: «Замечательно. Мы тоже эзотерики. Т. е. мы будем разговаривать с эзотериками». «Ну, не хотелось бы, чтобы упоминались никакие конфессии», — сказала она наконец. Тут я уже не знал, что сказать.

(смеются)

Дмитрий Ахтырский: Градус по Фаренгейту начинается.

Илья Бражников: Да, и тут уже я не нашел, что сказать. Говорю: «Ну, Вы поймите, мы же, так сказать, интеллигентные люди. Мы не разжигаем межконфессиональную рознь, так сказать». Однако я уже понял, что слово «христианство» — это просто «красная лампочка». Это, во-первых, название конфессии. И я стал вспоминать: а что вот слово «христианство» значило в 1988 году? Я пытался вот расчистить, такую редукцию провести и понять, а что же оно было тогда…? Конечно, смысл был вообще другой у этого слова. Т. е. мы через 25 лет благополучно пришли к полному, так сказать, искажению, переписыванию даже самого этого понятия.

Дмитрий Ахтырский: В девятом классе мы читали Библию и «Бхагавад-гиту» одновременно.

Илья Бражников: Совершенно верно. Т. е. христианство — это означало, действительно, нечто этическое, нечто…

Дмитрий Ахтырский: Сакральное, истинное.

Илья Бражников: Да, оно ассоциировалось со словом «истина», ну, какими-то вот такими вещами, которые сейчас уже звучат как полунеприличные слова.

Илья Морозов: Голышев же гениально предложил: «Дао Исус».

Илья Бражников: Да.

Яна Бражникова: Это тема для отдельной встречи.

Илья Бражников: А теперь это означает что? Значит, первое: это -конфессия, да? Вот мы пришли к тому, что это конфессия. Мы пришли к тому, что это политика, да? И это, видимо, наиболее свежее наслоение. Скажем, на Украине, где политический процесс немножко иной, в связи с тем, что там много разных официальных церквей, и изначально там есть униаты, греко-католики и проч., есть также Филарет…. Поэтому Церковь там представляет собой такой барочный вариант «чистой духовности», в которой нет политики, нет ничего! Они там даже в своем Синоде приняли против политического Православия в свое время соответствующую резолюцию. У них такая духовность и вот эта вот аполитичность – она принципиальна. Т. е. чистая духовность, там, батюшка и т.д.… и они не вовлечены в такой степени в эти процессы. И противились вовлечению в эти процессы.

Елена Волкова: Это Вы про УПЦ МП тоже?

Илья Бражников: Я про УПЦ МП и говорю. Да, да, да. У них там это все за гранью дискурса, т. е. любой политический вопрос…

Елена Волкова: Их же Московская патриархия прямо использует в политических процессах.

Яна Бражникова: А это, я думаю, напрямую одно с другим связано. Т. е. установка на аполитичность — она чаще всего становится очень удобным способом манипулировать и быть манипулируемыми.

Илья Бражников: Разумеется. Ну, конечно. Но формально у них это как бы запрещено. Это полный моветон вообще — включать какие-то политические темы в религиозную повестку… А здесь, у нас, христианство становится уже и термином, звучащим почти политически, как национализм, и т.д. И в этом смысле, конечно… ну, вот с этим надо что-то делать.

Дмитрий Ахтырский: Мы находимся сейчас… я замечу, прошу прощения со своей колокольни, т. е. с североамериканской, в данном случае, Россия во многом находится в выигрышном положении именно за счет советского опыта и за счет того, что мы, т. е. поколение, во всяком случае, сорокалетних и старше, имели опыт противостоять советскому государству…

Илья Бражников: Совершенно верно.

Дмитрий Ахтырский: И так далее. Потому что в Америке подобного опыта нет.

Илья Бражников: Ну, я бы не стал абсолютизировать опыт советского государства.

Дмитрий Ахтырский: Естественно. Но что происходит в данном случае на Западе и в Соединенных Штатах? Что такое для людей слово «христианство», и какой оттенок за ним стоит? Когда с одной стороны, у тебя сумасшедшие люди из «библейского пояса», а с другой стороны — у тебя университетская профессура, которая — очень хорошие, гуманистически настроенные в хорошем смысле слова люди, но при этом от слова «христианство» у них начинается, ну, нервное заболевание.

Илья Бражников: Совершенно верно. Идиосинкразия. Да. Я не понял в свое время Виктора Ерофеева, который очень много ездил «по европам». В 94-м году как-то мы с ним беседовали, и здесь еще была тоже другая ситуация, другой контекст. Он сказал: «Ну, хорошо еще, что у нас нет религии, да? … У нас люди нормально относятся к понятию «христианство», «религия», потому что на Западе это абсолютно такие вот слова, от которых всех тошнит, да? И это все с детства, опять же идет». И я даже не понял, о чем он тогда говорит.

Дмитрий Ахтырский: Это травмы детские, конечно.

Вот православный бренд на Западе — это тоже же очень интересная тема. Православные в Америке и в Англии считают, что их численность растет. Англиканин один мне сказал, что они растут from nothing to next to nothing (из ничего к ничему). Что их очень мало. Но при этом существует миф о том, что Православие — это историческая Церковь, истинное христианство.

Дмитрий Ахтырский: Апостольское преемство.

Елена Волкова: Апостольская преемственность, Помните историю о Питере Гилквисте, который 10 лет искал, а потом нашел в Православии настоящее христианство. Я преподавала в Америке, и хорошо эту среду знаю. Они не воспринимают критику в адрес Православия. Если им пишешь какую-то критическую информацию о русском Православии, они тебе присылают что-нибудь вроде: «Ну, что ты, Лена! Как пишешь об архиереях! Они же день и ночь стоят и молятся, предстоят Богу о нас. А ты о них так!» .

Дмитрий Ахтырский: Вопрос: какому Богу?

Илья Морозов: Т. е. «черная месса» переходит туда.

Елена Волкова: Для них эта идеализация Православия очень важна. Они ушли из своей, обычно протестантской, среды. И им нужно своему окружению, протестантскому или католическому, доказать, что они выбрали что-то лучшее. И когда ты приезжаешь, они тебя могут называть «просветитель из России», в конце литургии в Американской православной церкви упоминаются русские просветители Америки. Понимаете, это музыка для русского уха. Русские просветители Америки! И поэтому они не хотят слышать никакой критики в адрес русской церкви, потому что иначе их выбор становится напрасным. Это вот как раз к бренду.

Алексей Ярцев: Они как бы как в детской психологии себя ведут.

Елена Волкова: Это их мощный выбор. Потому что это изменило их жизнь, пришлось пойти против своего окружения. Я знаю лютеранского пастора, который в 94-м году мне позвонил, когда я была в Америке: «Лена, приезжай! Завтра объявлю своему приходу, что я ухожу в Православие. Мне нужен православный человек, чтобы я держался за тебя». И я приехала, какие-то ему кассеты показывала. Т. е. это настолько важно! И поэтому критика — это значит перечеркнуть свой выбор...

Дмитрий Ахтырский: Это как сознание Кришны для нас.

Елена Волкова: Да. Всю свою жизнь. И здесь бренд стоит насмерть. И здесь отказ от реальности идет категорический. Они не хотят эту реальность видеть.

Дмитрий Ахтырский: Я как раз с Американской православной церковью сталкивался в последнее время. У нее есть один плюс — то, что она не такая централизованная. Там все-таки разные приходы, в разных приходах совершенно разная атмосфера.

Елена Волкова: И проводят аудит.

Дмитрий Ахтырский: Но в зависимости от того, кто настоятель храма, какая община складывается, зависит очень многое, они могут быть очень разные поэтому и совершенно не обращать внимания на все остальные. Это с одной стороны. А с другой стороны, безусловно, то брендирование, о котором Вы говорите, другой пример приведу, параллельный — ислам в России. Я читал… к сожалению, не могу дать прямую ссылку, но какой-то муфтий довольно высокопоставленный высказывается: «У нас главная проблема с теми, кто к нам конвертируется из русских, потому что они думают только о джихаде. Потому что для них ислам — это джихад. Они так об этом слышат, такой бренд». Это второй момент, который я хотел сказать. А третий — по поводу, опять-таки положения дел в Соединенных Штатах. Я не знаю, как в Европе, в Соединенных Штатах оно примерно таково. У меня есть знакомые буддисты из общины, вот недавно к ним, в конце мая — начале июня приезжал их духовный лидер ..

Алексей Ярцев: Он сейчас в Москве.

Дмитрий Ахтырский: Сейчас он в Москве. Он был в Нью-Йорке. Ему давала помещение для ретрита трехдневного Армянская церковь Нью-Йорка. Т. е., казалось бы, это не протестанты. Протестанты — давно известно, что они инструкторов йоги пускают в свои церкви для проведения занятий и т. д. Я имею в виду экуменизм не на уровне верхов, а вот на бытовом совершенно уровне. С другой стороны, это меня не может не радовать, несмотря на то, что слово «христианство», действительно, на Западе сильно скомпрометировано, и пока переломить тенденцию, скажем так, непросто. Т. е., опять-таки, русская религиозная философия, возможно, в этом как-то может помочь, как наиболее гуманистическое, может быть, проявление. Потому что, действительно, кроме Евангелия я могу читать о христианской традиции у русских религиозных философов.

Роман Зайцев: Меня поразило, в январе я хотел снять на видео одного священника в США, который в свое время усыновил двух детей из России, причем, именно чернокожих детей.

Елена Волкова: Чернокожих из России?

Роман Зайцев: Чернокожих именно, да. Откуда-то они появились, которым, в общем, суждено было сгинуть, этих два черномазика, да? И даже не было обсуждения, что он может принять участие в съемках, что-то сказать против этого закона, который тогда обсуждался активно в России. Даже разговора этого не было. Он просто не стал контактировать. Вот так вот.

Елена Волкова: Полное послушание.

Роман Зайцев: Абсолютно.

Елена Волкова: Потому что они день и ночь стоят и молятся за нас. Нельзя против.

Роман Зайцев: Да.

Илья Бражников: Ну, что ж? Надо предоставить слово Роману Багдасарову. Он долго ехал, но, наконец, приехал.

Роман Багдасаров: Прошу прощения за опоздание. Кладу поясной поклон. Оправдываться бесполезно, а попросить прощения, я считаю, надо.

Текст выступления Романа Багдасарова

Дмитрий Ахтырский: Она уходит в последние как раз два года.

Некто: Кто уходит?

Дмитрий Ахтырский: Либеральная прослойка из православия. Здесь, я думаю, присутствуют некоторые из них.

Роман Багдасаров: Нет, ну, мы-то не занимаем каких-то официальных должностей в церкви. Я, причем, себя либералом не считаю.

Илья Бражников: Я тоже.

Василина Орлова: Я считаю себя либералом.

Роман Багдасаров: Скорее, я себя считаю либертарианцем… Я с огромным уважением отношусь к либеральным идеям, к либеральным мыслителям и ныне действующим либеральным лидерам, могу даже перечислить, к кому именно, но сам я не считаю себя либералом.

Таков мой прогноз. Наверное, я больше не буду занимать тогда внимание.

Илья Бражников: Спасибо.

Елена Волкова: У меня вопросы разные. Во-первых, мне кажется, что все-таки Вы как-то очень поздно датируете началом XX века, представление о едином человечестве. Я думаю, что это все-таки просветительский проект.

Роман Багдасаров: В христианском контексте.

Елена Волкова: Мне кажется, что на Западе это все-таки Просвещение.

Илья Бражников: Человечество — это Фейербах. Это XIX век.

Дмитрий Ахтырский: Благородный дикарь.

Елена Волкова: Ну, мне кажется, что даже и у Руссо, у Дидро уже можно найти…

Дмитрий Ахтырский: Концепция благородного дикаря — это вот та самая человеческая подлинная сущность. Это Пятница у Робинзона Крузо.

Илья Бражников: Это сущность, но человечества еще нет.

Елена Волкова: Но все-таки это уже уход от некоей иерархии, и, собственно, есть род человеческий и человечество, как таковое.

Дмитрий Ахтырский: И естественные человеческие свойства, присущие каждому человеку.

Елена Волкова: Естественное — оно выше культурного, и в этом есть уже ценность единства.

Некто: Для буддийского учения это общее место с самого начала.

Елена Волкова: Я говорю о Западе, о Европе.

Некто: Ну, Европе тоже как бы это все чуждо не было.

Елена Волкова: Начало XX века — поздновато, потому что для Толстого было важно общечеловеческое преемство, идея все-таки идет из Просвещения — она вырастает для него из Руссо, из Генри Торо.

Роман Багдасаров: Я о церквях говорил. О христианских церквях. А не о концепции в целом человечества.

Елена Волкова: Мне кажется, что даже для христианства, потому что все это происходит внутри христианской культуры. Просветительский проект, который порой вульгарно представляют как антихристианский, на самом деле утверждает христианские ценности.

Роман Багдасаров: Абсолютно согласен.

Елена Волкова: Для меня очень важно Просвещение как утверждение именно христианских ценностей. Поэтому мне кажется, что это поздновато. Я бы поспорила. Но мы, может, о разных аспектах говорим. Потом, а как же Соловьев и Бердяев, которые боролись против национализации Христа? И если мы возьмем статью Соловьева «Русская идея», где тоже Россия — Новый Израиль, но в негативном ключе Новый Израиль, в том смысле, что как Израиль не смог отказаться от узкого националистического пути, так и Россия не смогла от него отказаться.

Роман Багдасаров: Так все равно он русскоцентричный. Они все русскоцентричные, понимаете? И Бердяев русскоцентричный.

Елена Волкова: Даже когда они выступают против русской центричности, Вы все равно считаете, что они внутри этой матрицы, правильно?

Роман Багдасаров: Да, все равно они внутри матрицы находятся.

Илья Бражников: Поздний Бердяев — он даже и открыто русскоцентричный.

Елена Волкова: Т. е. Вы все равно… Мне казалось, что это все-таки разные вещи.

Роман Багдасаров: Это моя позиция.

Елена Волкова: И потом, синергийный подход, что некая энергия, которая вдруг в Советском Союзе распространилась, накопленная христианством русским, мне кажется, это некая мифологизация процесса, потому что я думаю, что там ядерная энергия в основном повлияла.

Илья Бражников: Какая энергия?

Елена Волкова: Ядерная.

Илья Бражников: А, ядерная.

Елена Волкова: Я думаю, что, в основном, атомной бомбы энергия влияла …

Дмитрий Ахтырский: На западный мир, в смысле, Вы имеете в виду?

Елена Волкова: На западный мир, конечно.

Дмитрий Ахтырский: В 20-е годы Советский Союз был очень как бы… популярен.

Роман Багдасаров: Нет, я не настаиваю на этом термине. Он, быть может, неудачный.

Елена Волкова: Мне кажется, что это такая мифологизация процесса — первое. А второе, когда Вы говорите о том, что мы были иудами в глазах всех. Вот опять я против этого «всех». В глазах «левых», да?

Роман Багдасаров: Да.

Елена Волкова: Левых. А это довольно узкая…

Дмитрий Ахтырский: А левые – это практически вся университетская профессура.

Елена Волкова: Ну, не скажите.

Дмитрий Ахтырский: Ну, вот в Колумбийском университете там, где я, там вес и влияние левых несравнимы…

Елена Волкова: Ну, понятно.

Некто: Но левые там далеко не все ортодоксальные марксисты.

Елена Волкова: Да. Это тоже разные левые. Совершенно левые, антисоветские левые, антикоммунистические левые. Это вот другие левые. Когда мы говорим «левые» и объединяем их с нашими функционерами…

Дмитрий Ахтырский: Даже анархисты и левые совершенно несоветского плана — все равно они считают, что в России вот была возможность выйти на какой-то другой способ существования человека. Просто вопрос в том, когда было совершено предательство. Т. е. некоторые считают, что предательство было совершено Хрущевым, некоторые — что Сталиным, некоторые — что до Сталина. А некоторые считают, что они предали… большевики предали революцию с самого начала.

Елена Волкова: Некоторые считают, что теорию Маркса поняли неправильно.

Дмитрий Ахтырский: И такое бывает. Да. И Россию считают в этом смысле источником зла на планете, которая скомпрометировала вообще идею выхода человечества на новый уровень развития — преодоление и выход на сверхчеловеческий, так скажем, уровень.

Елена Волкова: Я понимаю. Но это тоже академическая субкультура особых левых, и это не все. Очень важно дифференцированно подходить. Те, о ком Вы говорите, это определенная все-таки среда и определенная субкультура, я бы даже сказала. А что касается этих православных мифов, которые сегодня распространяются, я уж не буду повторять.

Еще я хотела сказать, что «фундаменталисты всех мастей, объединяйся!» Они очень хорошо друг друга понимают. Когда Вы говорили о тех, кто переходит в ислам, им сразу нужен джихад именно… Я увидела, как на конференци, которую я проводила, — по религии и литературе- как фундаменталисты православные с протестантскими и с мусульманскими сразу понимают друг друга. Они как бы исповедуют одну религию. Фундаментализм — это уже определенная религия, надконфессиональная.

Дмитрий Ахтырский: Иудеи в Америке объединяются с христианами.

Елена Волкова: Да, да.

Роман Багдасаров: Их объединяет ненависть к человеческой свободе на самом деле.

Елена Волкова: И еще по поводу того, как сейчас Московская патриархия использует те каналы влияния, которые сложились в советское время, или как они трансформируются. Им же хочется вернуть это влияние России. Проект «Русский мир», который, кстати, возник на моем факультете иностранных языков еще в 1995 году. Мой заведующий Валентин Иванович Фатющенко придумал курс «Русский мир в контексте мировых цивилизаций». Когда начали убивать людей кавказской национальности или узбеков-таджиков на улицах России, я хотела пойти к декану и сказать: «Давайте закроем этот курс «Русский мир». Пусть это будет «Культура России» или «Российская цивилизация». Но нельзя в Университете использовать бренд «русский мир», когда националистические настроения растут вокруг, когда людей убивают за то, что он не русский». Но я не пошла. Наверное, зря. Просто я представляла, что она мне ответит: «Да как же так! Теперь уже есть проект «Русский мир», конгресс «Русский мир». В Университете даются площадки под эти конгрессы». И что происходит с этим «русским миром»? «Русский мир» — это использование приходов и церковных связей Русской православной церкви по всему миру как бастионов влияния, распространение связей и агентуры ФСБ. В Канаде продается журнал, называется «Journal of Foreign Affairs». Звучит так же, как очень респектабельный британский журнал. В этом журнале на английском языке на очень хорошей бумаге изданы речи патриарха Кирилла, министра иностранных дел, т. е. бюрократов из Московской патриархии и из министерства иностранных дел. Это все печатается в Миннеаполисе, продается в Канаде, может быть, еще где-то, но основная идея какая? Что Россия вместе с христианами Запада должна противостоять…

Илья Бражников: Мировому злу.

Елена Волкова: …мировому злу. И они обращаются к кому? К Bible Belt (Библейскому поясу) они обращаются, конечно, ко всем христианам Запада. Видите, какой трюк? Вот что такое бренд! Они пытаются его сделать мировым брендом для того, чтобы православных русских видели как передовой отряд, авангард противостояния злу американской цивилизации.

Илья Бражников: Ну, об этом и Дугин пишет во всех своих последних текстах.

Елена Волкова: Да.

Роман Багдасаров: Это, кстати, и коммерчески проект очень интересный.

Дмитрий Ахтырский: Поэтому я считаю, что этому, да, надо противопоставить либеральное анархическое христианство.

Елена Волкова: Еще космическое.

Дмитрий Ахтырский: Другой проект. И именно, опять-таки, так сказать, есть на чем его основывать.

Илья Бражников: …Тогда сейчас выступит Роман Зайцев, а после него – Василина Орлова.

Текст выступления Романа Зайцева

Дмитрий Ахтырский: Глеб Якунин, он как раз наиболее, так сказать, простой человек.

Елена Волкова: Он, кстати, единственный не стал там епископом. Я очень хорошо знаю отца Глеба, много лет, и я знаю, как эта церковь создавалась. Значит, туда приходили священники, и они тут же становились епископами. Митрополит Кириак настрогал там, по-моему, около 100 епископов. И единственный основатель этой церкви и, в общем-то, лидер, отец Глеб, оставался просто иереем. Он себя никем не сделал, он себя умалил так. Т. е. делает все отец Глеб, а подписывают епископы, он все время кого-то выставлял вперед. Но это отец Глеб, он уникальный…

…У меня еще две ассоциации возникло под конец, на десерт — смешные, про Билли Грэма. Когда Билли Грэма принимали в Москве в 80-е, ему доказывали, что нет тут гонений. Его везде возили, кормили черной икрой, и он говорил Соединенных Штатах, что гонений нет, никого не сажают. А в России сложили частушку: «Я икру теперь не ем, ее скушал Билли Грэм». Но когда Билли Грэм приехал со своей миссией и был в Олимпийском, все это транслировалось на улицу, раздавали бесплатно Библии, показывали по Первому каналу телевидения. У меня есть пленки с того времени, я делала на конференции доклады об этом. Здесь мы подходим к эстетике празднества.

Вот мы начали с 1025-летия, а какова эстетика этих праздников? С самого начала, с празднования 1000-летия крещения Руси советский канон празднования перешел на церковный. Я анализировала, что входит в праздничные концерты Дня Кирилла и Мефодия. Иван Ильин вслух читается, потом там может быть Рахманинов, Чайковский, а в конце какие-нибудь «Подмосковные вечера» все хором поют. Т. е. советское, классическое, церковное…

Илья Бражников: И это все было уже в брежневское время, замечу я.

Елена Волкова: Может быть, да. Но не в такой степени, конечно. Интересно, что Билли Грэм, который приехал в Россию, по-моему, это был 92-й год, когда он устраивал концерты, он использовал (это была баптистская стратегия миссии) советские мелодии — пели христианские гимны на советские мелодии (и по радио в советское время). В Олимпийском он устроил торжество совершенно по советскому канону праздника: праздничный концерт, посвященный какому-нибудь съезду партии. Билли Грэм стоял на трибуне, рядом с ним молодой переводчик, как комсомольский деятель. Рядом была сцена, на которой пели арии из опер, оперетт, а внизу (я возила этот кадр, показывала на английских конференциях, где народ начинал хохотать) хор Советской Армии, с каменными лицами, с балалайками в руках на переднем плане исполняет на церковно-славянском «Тебе поем». В советской форме, со звездами, с балалайками: «Тебе поем, Тебе благословим»...

Дмитрий Ахтырский: Еще Сталин начал реабилитацию, собственно, имперского прошлого.

Елена Волкова: Это было в совершенно другом соотношении. В абсолютно другом соотношении.

Некто: Это все нормально совершенно вписывалось и в протестантскую традицию, которая и здесь была, и совершенно аналогично выглядела. Вот эти вот песни на советские… ну, «Подмосковные вечера» баптисты исполняли на своих собраниях нормально.

Илья Бражников: Ну, это почти авангард, на самом деле, вообще поп-механика…

Елена Волкова: Они использовали эти мелодии для чего? Чтобы донести Слово Божие в знакомой упаковке. Человек привык к этой мелодии, мы его цепляем, как на крючок, за эту мелодию, а вкладываем в нее христианскую проповедь. Для Билли Грэма. Для патриархии совсем другую роль играет эта эклектика, абсолютно другую — показать, что мы не против вас, мы принимаем советское прошлое, что мы с ним едины, что мы с вами тоже едины. Вы сейчас воспеваете советское прошлое, и мы тоже с вами вместе воспеваем. Т. е. здесь совершенно другой message, совершенно другая установка. Важно различать, чему служит эклектичная эстетика праздника.

Илья Бражников: Очень хорошо, что Василина появилась, потому что я заготовил фразу о том, что она, как невидимый центр, организовала все и, как Христос, осталась невидимой.

Василина Орлова: Простите за опоздание, дорогие друзья. Я очень сожалею, что я не послушала, так сказать, основной корпус выступлений. Но надеюсь в дальнейшем добрать это дело…

Выступление Василины Орловой

Алексей Ярцев: А практика атеизма какая должна быть? Как вот насытиться в атеизме, соответственно?

Яна Бражникова: Как ни парадоксально, я прошу прощения, что я вместо Василины говорю, но если бы была, возможной практика атеизма, то это и была бы та самая практика, собственно ортодоксии, а не Православия брендируемого.

Алексей Ярцев: Ну, в принципе, есть аналогии.

Яна Бражникова: …Мы не разберемся, конечно, с этой темой в одночасье. Но на самом деле, это очень серьезный материал. Потому что проблема сохранения, действительно, сознания после смерти, мне кажется…

Дмитрий Ахтырский: Это отдельная тема.

Яна Бражникова: Это вообще не собственно христианская идея, это не собственно христианская головная боль. Она гораздо ближе, действительно, к современным вот таким псевдорелигиозным формам, которыми во многом озадачены Владимир Владимирович Путин, да, и социологи, которые его обслуживают. К проблеме телесного бессмертия элит… Т. е. тут, на самом деле, действительно, стоит поразмышлять.

Алексей Ярцев: Но есть просто традиции, которые не дают однозначных каких-то ответов…

Илья Бражников: Вообще, христианство — это ведь не религия бессмертия души, а это религия телесного воскресения, я прошу прощения, конечно.

Яна Бражникова: Это религия смерти Бога. Это очень важный момент, то, что Василина озвучивает. Парадоксальным образом атеизм гораздо ближе к ортодоксии…

Некто: Очень специфическая интерпретация. Вообще, вот насчет последнего заявления я, с одной стороны, могу высказать свою точку зрения, что «трезвый атеизм» — это оксюморон, такого не бывает. Атеизм — это всегда предвзятость, тут трезвости быть не может. Но, с другой стороны, именно как бренд, это да, действительно, первый претендент сейчас.

Яна Бражникова: Единственное, во что я тоже не верю, со своей стороны, да, действительно, — в возможность трезвого атеизма, т. е. отказа от метафор. Нет границ метафоры. После Витгенштейна мы не можем найти даже в научном познании, даже в научном языке вот тот «высокий» уровень, который Василина задает, — уровень чистой рациональности. Потому что весь научный язык метафоричен… Кстати говоря, тенденция деметафоризации, — такая модная философская тенденция. И я, когда сталкиваюсь с ней, всегда задаю вопрос: «А где границы деметафоризации?» Вот я их все-таки не вижу. Потому что научный язык тотально метафоричен.

Дмитрий Ахтырский: Яна, а можно просто представить некий третий путь между, так сказать, фундаментализмом…

Яна Бражникова: Третий путь — это хорошо.

Дмитрий Ахтырский: …и атеизмом, о котором идет речь. Тема науки и религии, безусловно, она первая, номер один в топе философских тем Запада, Соединенных Штатов Америки. Ричард Докинз, Том Нейджел, которого сейчас предают анафеме за то, что он что-то, так сказать, посмел возразить сайентистской линии. Очень смешно это все звучит, очень, так сказать, на уровне Бюхнера и Молешотта XIX века. Но есть просто очень мощное движение, которое способно существовать и вне академической среды, а может существовать и внутри академической среды (я уже о нем упоминал во время своего доклада). В академической среде это трансперсональная психология (Кен Уилбер, США). Это огромное количество людей, которые практикуют не только сновидения, но и эксперименты с депривацией сна, и депривацией органов чувств, и психоактивные вещества, и ищут этого мистического опыта, исследуют этот мистический опыт, проводят критический анализ этого мистического опыта. Потому что… те вещи, о которых говорилось, допустим, в Серебряном веке, — «прелесть», они «впадали в прелесть», они были в эйфории — это настолько, так сказать, очевидно для многих теперешних вот экспериментаторов. Эта очевидная «эйфория», так сказать, не самое блестящее состояние сознания для того, кто этим занимается. Трезвость — это вполне себе, так сказать, может называться другими словами, но это тоже, в общем-то, не есть что-то такое недостижимое. Т. е. здесь отличие от Серебряного века, скажем так, что это становится естественным.

Яна Бражникова: Т. е. нам нужно принять таблетку трезвости, да? И тогда все будет…

Дмитрий Ахтырский: Не обязательно. Можно лишь правильно дышать, безусловно, естественно, помнить о правильных этических установках, потому что без правильных этических систем ценностей ничего не получится.

Некто: Т. е. нужно правильно направить все внимание.

Дмитрий Ахтырский: Естественно. И это как раз альтернатива атеизму. В том смысле, что люди на Западе вполне могут выбирать. И это очень разнообразная шкала того, что может выбрать человек: от примитивного ньюэйджа до очень рафинированных практик.

Алексей Ярцев: Опять же, тот же Кураев, который называет буддизм атеистической религией…

Дмитрий Ахтырский: Статус буддизма как атеистической религии очень спорен…

Некто: Одно только «но»: вот маленькое, но увесистое. К сожалению, на роль бренда массового это вряд ли прокатит.

Дмитрий Ахтырский: Но зато ни атеисты, ни фундаменталисты не собирают биеннале, допустим, фестиваль, или что-нибудь еще в этом духе.

Некто: Понятно, они вообще немногое могут.

Яна Бражникова: Вы знаете, здесь еще возможен все-таки проект возвращения, так сказать, «марксов» проект возвращения средств производства производителю. Потому что, конечно, Православие — прекрасный развесистый бренд. Но если мы посмотрим, на чем оно делает свою прибыль… то это будет вполне атеистическая, так сказать, продукция. Поэтому средства производства ему не принадлежат. И производители не понимают, что они производят…

Роман Багдасаров: Самое главное, что атеизм в себе содержит очень мощный заряд (допустим, для России сейчас) – заряд такого протестного исповедничества. Молодой человек, который хочет еще ощутить свою силу, насколько он может противостоять мнению окружающих и т. д., конечно, он однозначно должен сейчас выбрать атеизм. Без вариантов. Если бы я был молодым человеком, который сейчас духовно формировался, конечно, я был бы, скорее всего, каким-то нигилистом или таким атеистом. И приобретал бы громадный духовный опыт. Но именно это был бы свежий, неоформленный духовный опыт, который сразу не укладывается в предлагаемые обществом клише…

Некто: Дело в том, что набор клише уже имеется и на этот случай. Молодому человеку уже колея проложена.

Яна Бражникова: Мне кажется, что Василина говорит о таком атеизме, которого еще нет. Потому что то, что есть, это все-таки уже очень такой, форматируемый процесс.

Дмитрий Ахтырский: Набор жестких догм как бы.

Некто: Да. Но именно на это бренд и опирается.

Яна Бражникова: Я это называю двумя автобусами. Вот вы помните, да, в Лондоне поехал автобус «Бога нет. Наслаждайтесь», да? И тут же «Наши», значит… якеменки запустили другой рейс: «Бог есть. Наслаждайтесь». Вот вся наша жизнь — она проходит между вот этими рейсами.

Илья Морозов: С помощью правительства Москвы Бог воскрес же.

Илья Бражников: Нет, «благодаря поддержке правительства Москвы».

Дмитрий Ахтырский: «При поддержке». Спонсорской.

Илья Бражников: Это, кстати, реальный плакат: «Бог воскрес. Салтыков-Щедрин. При поддержке правительства Москвы». Это реальная социальная реклама. Она где-то еще даже висит в метро. Она висит наряду с «укрепой» от Солженицына и с чем-то еще… с тем, что «христианство избавляет от нашего вечного русского зла» — от Достоевского.

Тема была обозначена: содержанием религии становится собственно обряд. А, может быть, он и является не просто формой, но и содержанием? Здесь вот происходит какая-то кристаллизация, т. е. стремление видеть в религии нечто еще — возможно, это просто было некоей иллюзией? Иллюзией религиозности, которая прошла вместе с романтизмом 80-х годов. Религия остается тем, чем она, собственно говоря, и является. Т. е. организованной обрядностью, отправлением культа.

Дмитрий Ахтырский: А мы из нее уходим, соответственно.

Илья Бражников: Да, и вот, собственно говоря, все, что с этим несогласно, оно просто уходит. И не нужно даже определять, что это: либеральное, или это протест, или это атеизм, или это еще что-то. Поскольку кто-то считает, что религия к этому не сводима (можно не употреблять слово «религия» в конце концов, хотя оно значит «связь», в общем-то, и «связь» — это хорошее слово), поскольку есть такой опыт, то вот с этим опытом, действительно, можно в пространстве свободы дальше жить и развиваться… Ну, условно говоря, наподобие общества христианского просвещения.

Василина Орлова: Пространство и свобода, Илья. Ключевые слова, на мой взгляд.

Дмитрий Ахтырский: Я совершенно готов с любым атеистом обсуждать проблемы так называемого мистического опыта на его языке, на своем языке и т. д.

Роман Багдасаров: По поводу обряда. Все-таки, не любой обряд…

Вадим Венедиктов: Дело в том, что обряд обряду рознь. Есть старый обряд, а есть новый обряд.

Илья Бражников: Уже эта разница снивелировалась, на мой взгляд.

Вадим Венедиктов: Старый обряд – он вкусный.

Илья Бражников: Он вкусный, да. Но это вопрос эстетический.

Василина Орлова: Да, вкусный обряд или невкусный.

Некто: Вкусная религия или невкусная.

Илья Бражников: Мне очень близка мысль об эстетическом, об эстетической маске, как Василина сказала, но я не уверен до конца, что я ее понял. Мне представляется, что современная религиозность, так называемая, у постсоветских людей — она тоже носит характер эстетического, даже эстетической утопии такой, т. е., собственно, люди переносятся в утопию именно эстетического характера. В утопию, где все хорошо, где, собственно, реализуется мир их, нормализуется мир их, мир травли, какого-то горького опыта, — и где они получают визуальное наслаждение. Поскольку православное богослужение (будем честны) — оно (а новый патриарх еще и подчеркивает это какими-то своими изощренными одеждами, какими-то невероятными убранствами)…

Василина Орлова: Какая-то магия такая.

Яна Бражникова: Ты знаешь, это наслаждение как бы очень быстро проходит, когда те же, кто наслаждались, потом идут сбрасывать колокола.

Илья Бражников: Правильно, но эстетика говорит о том, что эти чувства полностью эстетические.

Яна Бражникова: Но внеэтичны.

Дмитрий Ахтырский: Не нужно нагружать колокола каким-то сакральным значением, тогда их не будут сбрасывать.

Илья Бражников: В основном они аэтичны и асоциальны, потому что их общество — оно абсолютно иллюзорно.

Некто: К этой эстетике еще тоже приучать надо. А пока что это не Бог весть как успешно делается. И в основном, то есть, это вопрос даже не то, чтобы эстетики, сколько имиджа, а, грубо говоря, даже «понтов».

Вадим Венедиктов: Обряд — это не просто эстетика, это быт, это определенное бытие.

Василина Орлова: Вы знаете, объявить себя сейчас атеистом, мне кажется, нужно иметь очень большую смелость для этого, да? Ну, не меньшую, чем, скажем, объявить себя православным.

Дмитрий Ахтырский: Я был бы даже рад, если бы мне было лет 18, я бы так и сделал. Я не могу себя считать, впрочем, и верующим человеком. Я уже никем не могу себя назвать и предпочитаю лучше никак себя не называть. А вообще вот, например, эти все бесконечные волонтеры, которые на Западе… говорят: «Бездуховный Запад». Пусть все, кто говорит об этом, поедут и посмотрят, как это все дело устроено, когда бесконечная вот эта помощь, неизвестно уже чему, т. е. от крокодилов до старушек в соседнем дворе…. Любовь к природе, вегетарианство, опять-таки, расширение круга, так сказать, своих братьев до большего количества живых существ, чем раньше. Все это свидетельствует о чем? Что у людей как бы пространство какого-то внутреннего, я не знаю, как сказать, платонического такого света, т. е. он стал светить ярче. И мне совершенно наплевать, как они там его называют. Просто другое дело, что мне хочется выстроить какую-то картину мира, которая как-то называется. Проблема атеизма — что там этика несколько отстроена от всего остального, от остальной картины мира. Деидентификация науки произошла, так сказать, довольно давно, поэтому они все время… у них большая проблема у всех — у Докинза, Деннета и т. д.

Некто: Обычный рефлекс для любого, так сказать, живого существа.

Дмитрий Ахтырский: Но скандал как раз происходит на тему того, что просто простым смертным нельзя об этом говорить. Конкретная полемика вокруг книги Нейджела, которая вот совсем недавно шла: простым смертным не стоит говорить о том, что все есть просто, так сказать, совокупность нейронов, потому что мы должны поддерживать социальное равновесие, потому что, так сказать, если я завтра — это не то, что я сегодня, — я не существует, кто тогда отвечает? Мы должны поддерживать в социуме эту иллюзию. Таким образом, эти атеисты начинают вставать на такую скользкую позицию, что дальше уже, так сказать, ехать некуда.

Василина Орлова: Ну, вот нельзя говорить. Это все-таки…

Некто: Чисто религиозное в худшем смысле.

Дмитрий Ахтырский: Великий инквизитор.

Роман Багдасаров: Дело в том, что атеизм ставит человека и внутренне в исключительную позицию, когда он, действительно, может воспринять какое-то откровение свыше, да? Потому что он дает человеку… возвращает ему опыт потерянности. Потому что никакая религия — она не может дать этот опыт сейчас, кроме атеизма.

Некто: Да нет, атеизм как раз этого опыта не дает…

Роман Багдасаров: А это фундаментальное человеческое чувство.

Некто: Ничего у тебя не было никогда, чего ты мог потерять-то?

Роман Багдасаров: В какой-то момент атеист может отказаться от этого и сказать, что я — это не то, что мне дали. Я — это вообще неизвестно что.

Дмитрий Ахтрырский: Ну, просто не совсем понятно, когда мы говорим слово «атеизм», произносим, или, так сказать, «не атеизм». Не совсем всегда вообще понимаем, о чем идет речь

Василина Орлова: У нас еще нет лучшего термина.

Дмитрий Ахтырский: Просто приведу элементарный психологический пример: я вот с детства не имел религиозного воспитания и не пользовался, соответственно, религиозной терминологией. Потом, когда я получил некий мистический опыт в результате стечения обстоятельств, случайного, — побили, амнезия, свет, дорога светлая... И после этого я стал искать в этом направлении, и вот моя картина мира сменилась на религиозную. Но осуществляя операцию по припоминанию своего состояния раннего детства и т. д., то, что очень популярно в среде, которую я описывал,- в среде тех, кто вспоминают сны, любят вспоминать раннее детство и т.д... Те состояния, которые я испытывал в возрасте, допустим, 3-5 лет, это вот те состояния, которые я впоследствии называл религиозными, и при этом не использовал слово «Бог», оно совершенно было мне не нужно. Другое дело, что надо было как-то это… т. е. понятия религиозного ряда — они пытались фиксировать эти состояния. Если в атеизме возникнут такие слова… Если мы под любовью будем понимать нечто большее, чем просто, так сказать, ну, чисто биологические вещи… Т. е. фиксирование вот этого некоего света, ну, чем «агапэ» отличается в христианской, так сказать, традиции от, там, «эроса», т. е. это то, что светит на все стороны, когда я начинаю любить все, такое «бхакти» индийское. Если мы найдем вот эти… соответствующие термины, которые позволят это описывать другими словами, — прекрасно, пусть они появляются, и у меня не будет претензий никаких.

Некто: Такой атеизм, к сожалению, не сможет претендовать на бренд атеизма, потому что четкая установка идеологическая: атеизм — это центр всего сверхъестественного, не только там какого-то конкретного личного Бога…

Дмитрий Ахтырский: Пожалуйста, сверхъестественное — это тоже только термин, потому что… ну, пожалуйста, давайте переосмыслим.

Яна Бражникова: И который имеет силу только то тех пор, пока естественное работает.

Дмитрий Ахтырский: У даосов естественное — любимый термин.

Алексей Ярцев: А чем отличается, извините, тот же атеист, от которого я сейчас слышу: «Нет никакого настоящего я». Смесь нейронов с тантрой буддистской? Абсолютно то же самое.

Дмитрий Ахтырский: У буддистов есть восьмеричный путь и четыре благородные истины.

Алексей Ярцев: Выше тантры там вообще нерелигиозное.

Некто: Ну, разумеется. Но это не атеизм.

Алексей Ярцев: Ну, вот я не знаю. Я очень плохо владею как раз этой терминологией. То, что я услышал от Василины, у меня даже противоречий не возникло с той концепцией, условно, если это называть концепцией. Отрицание как бы всех концепций…

Некто: Если речь идет об идеологическом бренде, то… Речь именно в этом контексте шла об атеизме.

Дмитрий Ахтырский: Тем более, когда мы говорим о конкретном западном… конкретном типе западного академического, в частности, интеллектуального мифа, в рамках которого человек осознает себя как атеист и подает себя как атеист. Это уже совсем другое дело. Т. е. вот такой вот стандартный атеист — он еще, наверное, будет немножко марксистом, будет преподавать коммунистический манифест, может быть, это тоже очень распространено. Я просто говорю к примеру, совершенно без осуждения. Просто я имею в виду, что это совершенно другой тип личности… это другой тип атеизма, о котором тоже можно говорить.

Василина Орлова: Вообще, атеист, переживший мистический опыт…

Дмитрий Ахтырский: Т. е. в буддизме, собственно говоря, атеистические вот эти вот модели применяются, прежде всего, чтобы взломать прежнюю картину мира, как шокирующее высказывание, которое призвано выбить почву из подсознания, чтобы оно повисло как бы.

Роман Багдасаров: Иначе ты не будешь воспринимать новое. Т. е. для того чтобы пережить настоящие мистические переживания, человек должен освободить, быть пустым внутренне и иметь емкость пустую.

Илья Бражников: Пустой, как бамбук.

Яна Бражникова: Поэтому все-таки так называемый атеизм — это необходимая составляющая теизма, если угодно.

Илья Бражников: Атеизм в таком случае — это просто йога.

Яна Бражникова: Богоборческая практика — она, собственно, и является очень важной составляющей ортодоксии. Мне кажется, что, собственно, выделение атеизма, как отдельного явления, это реакция на то, что богоборчество проходит.

Дмитрий Ахтырский: Ну да, без этого никак.

Яна Бражникова: Коллеги, хочу подытожить все то, о чем мы говорили. Я вижу, что нарисовалась отдельная тема для обсуждения: «Православный атеизм». Надо ее развивать.

Дмитрий Ахтырский: Яна, тогда в перспективе еще одна тема для обсуждения – «Психоделическое христианство».

Яна Бражникова: Я уже предвижу это…

Илья Бражников: Есть предложение на этом завершить. Спасибо всем.


Прикреплённый файл:

 ohpvi.jpg, 4 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019