19 августа 2019
Опыты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















ПРАВАЯ.RU
23 августа 2014 г.
версия для печати

Богословие освобождения вместо духовных скреп. IV

Церковность и имперский архетип – постидеологическое прочтение Второй мировой войны – ортопраксис вместо ортодоксии – родство духовного и эротического – «сначала хлеб, потом вера» – «свести истину к неподлинному» — «бог деградации» — теология освобождения от богатства – в защиту «духовных скреп» — мирской сакралитет – бог власти и власть Бога — «Евангелие от Каиафы»

IV. ОРТОДОКСИЯ И ОРТОПРАКСИС

Стенограмма VIII заседания Общества христианского просвещения (7 февраля 2014, Москва ) с участием Д. Ахтырского, Р. Багдасарова, И. Бекшаева, И. и Я. Бражниковых, Я. Бутакова, Р. Зайцева, О. Манюка, М. Переславцева, И. Рывкина, Ф. Синельникова, А. Хорова и др.

Роман Багдасаров: Я благодарю Дмитрия с Фёдором за четко сформулированные вещи относительно власти, т. е. я просто солидарен, наверное, на 90% с тем, что они говорили, и в моем лично мозгу выстраивается очень стройная картина — картина относительно того, что Церкви, любой церковной организации сегодня нужно очень серьезно задуматься сегодня о своей иконической матрице. Т. е. это вот то, о чем я говорил на конференции, посвященной реформации, что фундаментальным кризисом современной церковности является ее «вторичность» по отношению к имперской символике, скажем, имперскому архетипу, что то устройство, иерархия Церкви, которую мы имеем, — оно полностью «слизано» с устройства Империи. А Олесь под это подвел еще чисто онтологическую базу, т. е. еще глубже показал фундамент этого.

И, безусловно, это очень серьезный момент. Он показывает вектор развития церковных сообществ в будущем – апофатическим путем. Ну и я, поэтому постараюсь приложить максимум для реализации этих идей!

Илья Бражников: Про духовные скрепы сказал Олесь. Про богословие освобождения сказал только Илья Рывкин <…> Сейчас Яне мы еще слово дадим, а потом, если кому интересно, я расскажу. Это постидеологическое прочтение Великой Отечественной войны. Вообще, то есть, можно не принимать ни сторону красных, ни сторону звезды, ни сторону свастики, забыть про Власова, забыть про все то, что сейчас активно обсуждается.

Яна Бражникова: Я обобщу в самом конце.

Илья Бражников: Хорошо. Для меня эта война — она связана просто с очень древними архетипами, можно так сказать.

Дмитрий Ахтырский: Именно эта война? Или вообще война?

Илья Бражников: Нет, именно эта война. Вот представим, что пришел человек из, ну, не каменного, пусть не люди в шкурах, но, скажем так, «друиды», вот как бы друиды рассмотрели вторую мировую войну… Для того чтобы, в принципе, понять то, о чем пойдет речь, нужна некоторая преамбула. Так вот, прежде всего, мы должны понять, что все религии имеют более древние основания, чем те, которые они декларируют, да? Т. е. любая традиция религиозная — она говорит: «Вот у нас такие-то и такие-то основания». Но мы должны понимать, что люди древнее всегда, племя — оно всегда древнее, чем насаждаемый культ, и всегда новая религия возникает на почве существующих – уже даже не культов…

Яна Бражникова: Практик?

Илья Бражников: Ну, по крайней мере, календаря. Календарь — это вещь очень такая жесткая, принудительная, встроенная в габитус человека, поэтому мы, белые люди, и в нас встроены календарные моменты, более-менее общие для индоевропейцев. Просто их надо знать, это фактура. Начнем с чего? Начнем, давайте, с 22 июня. <…>

( «Так говорил Друид» — эссе Ильи Бражникова по мотивам выступления на VIII собрании ОХП).

Яна Бражникова: Я хотела бы сначала на всё, что сегодня прозвучало, немножко отреагировать. В чем был наш интерес к богословию освобождения, к теологии освобождения? И почему эта тема, связанная с границами секулярного\сакрального, у нас постоянно всплывала на всех наших встречах — и вот, по сути, к восьмой это все тематизировалось? В чем все-таки был сильный «заход» теологии освобождения, который позволяет ее сегодня использовать в том смысле, в котором нам это интересно; и, наоборот, не обращать внимания на то, что в ней было уже отыграно?

Действительно, пафос теологии освобождения заключается в том, что апелляция к духовности, к «духовным скрепам» совершенно непристойна. Если перефразировать Шестова… Он говорил: «И Дарвин прав, и евреи правы», — да, одни люди, действительно, произошли от Бога и стыдятся (так как стыд — это единственный критерий того, что человек от Бога произошел) а другие — от обезьяны и не стыдятся. На самом деле, если это же перенести на батюшек, которые любят, как мы знаем, Шестова, то все батюшки, все священники — они тоже либо от Бога, либо от обезьяны. Т. е. если батюшка стыдится того, что он батюшка, то это, скорее всего, батюшка от Бога, а если не стыдится, то понятно, от кого.

Что из этого? Может быть, теология освобождения где-то там и иссякла к 80-м годам, а у нас она на самом деле только-только вот проявляется на каком-то первичном уровне, что ли. Вообще говоря, это неприлично — понимаете? Не гомосексуальная связь в монастырях неприлична, а неприлично то, что делает ее возможной. Как известно, в Советском Союзе не было секса, поэтому он был сублимирован в культуре. Когда мы смотрим советские фильмы, там какой-нибудь рабочий долго-долго строит фонтан, а при этом ухаживает за какой-нибудь комсомолкой, и когда, наконец, она ему подает знак, что все получится – фонтан взрывается: т. е. наконец вода пошла!!! — и мы все понимаем, что за этим стоит. <…> У епископа Питирима (Волочкова, епископа Сыктывкарского) есть замечательное стихотворение (вполне в духе XIX столетия, которое, собственно, и породило эту связку). Духовные скрепы — они же не сегодня родились, они созданы, сконструировались к определенному моменту. Так вот, у него есть песня по мотивам евангельского «Стучите, и вам откроют» — о Христе, который стучит в образе Странника, стоит и покорно стучит, и ему не открывают:

Странник стоит у двери,

Тихо стучит: отвори.

Посох в руке у него,

Дальняя дорога его.

Что-то случилось в дому,

Дверь не открылась ему.

Слезы блеснули в очах,

И перестал он стучать…

Грех твой тебя усыпил,

Вечно со мной разлучил.

Если ты любишь меня,

Вновь подыму я тебя.

Я продолжаю стучать,

Ты продолжаешь молчать.

Как же зайду я в твой дом

Другом и вечным отцом…

И вот на фоне домогательств к иподиакону, которые завершились неудачей епископа Питирима, понятно — метафорой чего и символом чего выступает в его творчестве Странник-Христос и «двери», так и не открытые ему.

Отчего это все происходит? Оттого, что духовное и телесное, т. е. вот эта вот ортодоксия и ортопраксис — они оказались фатальным образом противопоставлены друг другу. Возникает духовная шизофрения, которая порождает оппозицию: с одной стороны – ставка исключительно на «духовное», с другой — политика, действие, праксис любого рода — и это все относится к сфере «низменного». Соответственно, этот «низменный» пласт будет всегда сублимироваться, он будет порождать перверсивные формы.

И в этом смысле велика заслуга теологии освобождения. Она, как и Маркс, не смогла преодолеть эту оппозицию, но она ее, по крайней мере, высветила. Потому что теология освобождения — она о том, что «заканчивайте уже заниматься всеми этими молитвами, заканчивайте в этой форме сублимировать». …Выходите, наконец. Сделайте то, ради чего вы вообще называетесь христианами. Делайте. Наконец, переходите от так называемой ортодоксии к ортопраксису.

Однако, в чем слабость этой позиции? В том, что и в ней по-прежнему сохраняется эта больная дихотомия — секулярное\сакральное. Это нездоровая граница, она поздно сформировалась, ее никогда не было. В противовес тому, что прозвучало в замечательном докладе Федора и Дмитрия, хочу заметить, что секулярное — это во многом проект духовной власти. Секулярного не случилось бы, если бы не было специализации духовного, не было бы Ватикана (и нашего современного Ватикана в том числе, потому что Московский Патриархат, конечно же, калькирует и в культурных формах, и в миссионерских, и в дискурсе своем Ватикан; МП всегда остается вторичным во всех своих проявлениях по отношению к той истории, которую давно уже прошел Ватикан; прошел – и пошел дальше). Состояться как некая автономная сфера сакральной власти, священной власти, Ватикан мог только, обозначив эту границу, т. е., грубо говоря, обосновав, что есть две формы власти (теория «двух мечей»). До этого их просто не было как проблемы, как двойственности.

Вот, скажем, Григорий Палама — это, с нашей «православной» точки зрения, нулевая степень праксиса (светильник молчания, недеяния, молитвы). При этом он был, как известно, деятельнейшим политиком своего времени и участвовал во всех «дрязгах» политии. А вот ставка на эксклюзивное положение духовного, «внутреннего», порождает и ставку на «личностное»; тут же возникает и эротический миф, потому что эротический миф глубоко, генетически, исторически соприроден мифу о духовном; они просто не могли не сойтись в этих наших монастырях… Потому что оба мифа – духовное и эротическое – одного времени, одного поля ягоды. Они, естественно, возникают одновременно и возникают за счет ложного, на мой взгляд, «противовеса этому миру»: социальному, политическому, миру действия, миру телесному, миру хлеба. Андрей Хоров правильно нам написал: «Что такое теология освобождения? Это же очень просто — сначала хлеб, потом вера».

Илья Бражников: Но хлеб — это Христос…

Яна Бражникова: В том-то и дело. В каком-то смысле это очень просто, но это та самая простота, в которую очень тяжело вернуться. Поэтому в противовес, скажем, той же теологии освобождения, т. е. христианскому праксису, и возникает радикальная ортодоксия. Не радикальный праксис должен быть «обращен в христианскую веру», но все-таки, как правильно говорит Олесь (Манюк), сначала должно произойти переосмысление самих этих сфер. Потому что, тупо делая ставку на праксис, т. е., когда священник берет оружие и участвует в освободительном движении, при этом говоря: «Прикольно, я священник, а при этом вот, смотрите, с оружием в руках и т.д.…» Т. е. пока идет игра на этом противопоставлении, дихотомия сохраняет свою власть… Эта игра льет воду на мельницу, отделяющую сакральное от секулярного.

Если вспомнить нашу конференцию, то я и там говорила, что не могу принять озвучивавшуюся там идею: «Давайте отстаивать последние пяди светской земли против экспансии священных монополистов, клерикалов». Почему? Потому что надо попытаться мыслить вне этой оппозиции.

Было время, когда не было этого, и не было необходимости, грубо говоря, священнику брать в руки оружие и выходить на Майдан и в этом видеть какую-то альтернативу своей духовной деятельности, потому что они были едины, потому что монах был форпостом политического…

Илья (Рывкин) сказал сегодня, что он критически относится к фигуре папы Франциска. Однако папа Франциск, действительно, своими действиями, своими высказываниями вернул нас к проблематике «теологии освобождения». Любой следующий его шаг — будет возвращать к той же самой проблеме, потому что даже его прекрасная энциклика (где он целую главу посвятил социально-экономическому анализу современных форм капитализма) — это прорыв, это возвращение к оптике теологии освобождения, но ведь и сама теология освобождения, как я уже говорила, по-прежнему упирается в эту же дихотомию. И Франциск замечает, что сама социализация сегодня дискриминируется – в том числе под гнетом «духовного»: «Сегодня речь идет даже не о феномене "эксплуатации" или подавления. Мы имеем дело с чем-то принципиально новым: отчуждение затрагивает само основание социальности, саму укорененность в обществе, где мы живем. Вплоть до того, что мы оказываемся даже не в подпольях или на периферии, вне доступа к власти, но вообще ВНЕ. В местах изгнания сегодня – не "эксплуатируемые", но отбросы, остатки...»

Папа Бенедикт, осудил, как известно, теологию освобождения как левое движения в христианстве. Он опубликовал в свое время тезисы против теологии освобождения, весьма созвучные, кстати, дискурсу наших православных консерваторов. Консервативные наши батюшки тоже любят говорить сегодня: «Только не превратите Церковь в институт социального служения! Только следите, чтобы Церковь не превратилась в какую-то богадельню, которая бегает, занимается благотворительностью и волонтерством. Только не это». Опять же – воспроизводят пафос, заданный папой Бенедиктом. А с другой стороны, в энциклике папы Франциска – та же самая мысль, которую высказывали идеологи теологии освобождения: реализация благой вести. «Мы будем любыми силами добиваться социальной справедливости и противостояния капитализму… и т.д.»

Бенедикт, когда критикует теологию освобождения, он буквально говорит следующую вещь: «Вы называете Христа Богом истории, Богом времени, Богом праксиса, Богом живых людей, Богом социума, Богом политии, Богом истории. И тем самым вы низводите истину, которая вечная и неизменная, до статуса вот этой вот изменяющейся локальной истины, экзистенциальной, если говорить нашим языком. И вот здесь я хочу сказать: ДА. Да, необходимо «свести истину к неподлинному», а точнее: абсолютно необходимо избавить христианство от этого гнета, от этой монополизируемой «диктатуры подлинного».

Илья Бражников: А все ли знают этимологию слова «подлинный»?

Фёдор Синельников: От кнута.

Яна Бражникова: Да, это, кстати, меня тоже поразило, потому что когда заходит речь о «подлинных духовно-нравственных ценностях»…

Дмитрий Ахтырский (смеётся): Это хорошо! Я не знал…

Илья Бражников: Да. На самом деле, да, это пыточный инструмент.

Дмитрий Ахтырский: Понятно, да. Т. е. подлинное — это то, что добыто под пыткой!

Олесь Манюк: В принципе, а слово «экзамен» — это допрос инквизиции.

Яна Бражникова: И если вы видели фильм «Вий», который сильно впечатлил нас, то там…(уж я не знаю, насколько сознательно, мне неинтересно, насколько сознательно или вложили создатели фильма эти смыслы, но там все они прозрачны). Там есть и кнут, и орудие пытки в руках, в кабинете у священника. Но я хотела бы обратить внимание не на орудие пытки, а на мел. Там есть замечательный момент, когда бесы — они говорят: «Только не дайте ему взяться за мел!» А до этого хуторяне (те же бесы) говорят, что «мел — это у нас главный инструмент на нашем хуторе. Главное дело — взяться вовремя за мел и себя очертить». Вот это, по-моему, очень хорошая, замечательная иллюстрация. Естественно, это очерчивание не спасает, по определению. Но, конечно, мел как раз нужен как очерчивание вот этого «сакрального пространства», которого, понятно, нет и быть не может…

Дмитрий Ахтырский: Да, в «Томе и Сойере» это хорошо очень вот. «Я черчу черту, вот только попробуй переступить за эту черту! Я тебя вздую».

Яна Бражникова: Это как раз иллюстрирует то, о чём говорили Дмитрий и Федор. Т. е., действительно, любая сакрализация является плодом страха, очень сильного страха, буквально ужаса. А те, кто являются, собственно, источником и организатором этой иллюзии ужаса, те, кто заинтересован в том, чтобы этот ужас сохранялся, чтобы шоу продолжалось – им необходимо, чтобы их «бог деградации» (как его докладчики обозначили) проявлял себя как абсолютный ужас, и чтобы человек схватился за мел, т. е. очертил то пространство, дальше которого – никуда! На солею ступили — всё! геенна!.. Т. е. вот эта вот граница условная очень важна, и в ней очень заинтересовано это пугающее начало, которое, конечно, имеет свои виды на эту паству.

Дмитрий Ахтырский: Т. е. это как бы договор с ним. Т. е. это не защита от него, а черта договора с ним.

Ярослав Бутаков: Разграничение полномочий.

Дмитрий Ахтырский: Вообще сама идея договора с Богом имеет своим антиподом договор с дьяволом.

Яна Бражникова: В фильме это как раз очень хорошо показано, потому что, собственно, бесы подсказывают ему эту идею: «Только не возьмись за мел!» Конечно, человек тут же возьмется за мел!

Ещё хотелось бы отреагировать по поводу введения этого самого «бога деградации». Я говорю еще раз, очень удачный термин. Потому что, если вы послушаете дискурс: войдете ли вы в обычный храм, или почитаете ли вы, что пишут на православных сайтах, или (другое поле) почитаете ли вы оппозиционные сайты, типа какой-нибудь «Кольты», или вы посмотрите на ресурсы тех же «нет-анархистов», где, казалось бы, как раз и должна быть эта акратическая реальность, где же ещё, если не там? Но везде там господствует этот дискурс деградации. Т. е. он буквально довлеет: всё становится хуже и хуже, и мы сами тоже становимся все хуже и хуже, и мы не можем удержать даже те завоевания оппозиции, которые уже достигнуты. Все равно всё скатывается, всё равно всё сваливается. И всё, что мы можем в этой ситуации, это постараться, чтобы ещё хуже не стало. Везде совершенно идентичные дискурсивные фигуры. Т. е. это чистый Вий, которым пугают: «Вот видите, что он уже с вами сделал? Pussy Riot явились! Кресты жгут! Смотрите, чтобы еще большего не было! Еще хуже будет!»

Фёдор Синельников: Ну, кстати, в Евангелии есть вот эта сцена: «Смотри, чтобы с тобой не случилось чего худшего». Это когда излечение происходит, Евангелие от Иоанна, если я не ошибаюсь.

Илья Бражников: Да, но там-то происходит исцеление, а здесь исцеления не происходит. Здесь происходит все только «хуже и хуже».

Яна Бражникова: Именно: будешь еще больше болеть! Не то, что там излечение. Болеешь? Спрашиваешь, почему ты болеешь? Так ты заслужил! Еще удивительно, что ты вообще так болеешь, а не гораздо хуже. <…>

Фёдор Синельников: У меня вопросы. Первый вопрос по поводу «духовных скреп». Так получается, что все против них, и как-то хочется какое-то слово в защиту этих духовных скреп по поводу гвоздя и всего прочего! Ведь здесь можно видеть, в этом феномене, как бы три уровня. Первый уровень — телесность священного, второй уровень — опредмечивание священного, третий уровень — фетишизация священного. И средневековое миросозерцание, которое создавало великолепные готические соборы, из недр которого вышел тот же Николай Кузанский, Экхарт, и вся мистика, и немецкая в том числе, и Фома Аквинский или, если угодно, Иоахим Флорский — они все выходили из недр «девяти голов» Иоанна Крестителя и всего такого прочего… Хочется и защитить скрепы, и не подпасть под них!.. Если использовать сегодня так часто звучавшую идею Востока, джайнская идея анакантавады, т. е. суждение неоднозначно, что, конечно, мы можем придерживаться именно этой точки зрения, но мы можем допускать, что есть некая правота, правдивость даже, если угодно, в альтернативной позиции. Различать в них уровни деградации от телесности до фетишизации — это вот первый момент. А второй момент, который тоже меня всегда волнует, — вот мы воюем, в каком-то смысле, с почти трупом, как мне кажется. Вот российская государственность или клерикализм РПЦ — это, как мне кажется, натуры уходящие… это, вы знаете, как будто гальванизированный труп…

Дмитрий Ахтырский: Еще не совсем все-таки труп. <…>

Яна Бражникова: А я в этом смысле оптимист, и я считаю, что это немножко нечестно так говорить, потому что, в конце концов, этот труп питается нами. Как говорил Бодрийяр, не просто конец истории наступил, а нам еще придется и кормить этот конец истории.

Олесь Манюк: Это еще и мифологическое — мертвое кормится за счет живого.

Яна Бражникова: Вот. Поэтому если говорить о собственности, это очень сложная тема… Но, в конце концов, отказаться от социалистической критики собственности — отлично, никаких проблем. Можно делать социализм, не отказавшись от, действительно, проблематичной публичной критики собственности. Тогда давайте, действительно, сделаем собственность собственной. Потому что те формы, с которыми мы имеем дело, они симулятивны… Если мы не будем говорить о том, что это труп, и его надо похоронить… Понимаете, пафос и того же «Вия», и пафос панк-молебна, и пафос — я это называю пафосом Антигоны. Мёртвое – это вообще честь для него — быть похороненным. Мы должны оказать честь этому трупу. Зигмунд Бауман, социалист опять-таки, говорил о том, что Модернити — это великий труп. <…>

Всё-таки говорить о том, что пусть сам гниет, а я тут сижу, примус починяю, вот это все-таки очень опасно...

Фёдор Синельников: Я не об этом. Может быть, новые уже горизонты, или еще откуда-то надвигаются новые проблемы, а мы видим перед собой нечто более, может быть, смердящее, но менее значащее.

Яна Бражникова: Давайте говорить об этом новом. <…>

Илья Бражников: Давайте послушаем Романа, ему необходимо уйти.

Роман Зайцев: По поводу освобождения просто одна фраза, наверное, на примере девушек из Pussy Riot … То, что они сделали, действительно, никто не оспаривает, и мы будем восхищаться этим, но… У меня всегда есть ощущение, что нам что-то недодали в Евангелии, потому что прямая речь Христа в Евангелии — это займет трехчасовую лекцию, а не трехлетнее повествование. И, по словам богословов, всему миру не вместить… Мне кажется, то, что есть в Евангелии, если этим действовать и жить, это сносит мозги напрочь, да? Но, тем не менее, всё-таки там есть то, что может быть удобоваримо человеком. Исключение, может быть, поедание плоти Христа. И вот первое такое административное собрание — это 49-й год, на котором присутствовали свидетели жизни, смерти, воскресения Христа — апостолы. И это же совершенно свободное такое действие, где всё совершенно без страха кидалось в корзину… все еврейские вот эти вот вещи — обрезание, не обрезание и прочее, прочее. Абсолютная свобода. Три вещи только запретилось там, да? Поедание идоложертвенного, поедание удавленены и разврат…

Дмитрий Ахтырский: Это было очень много. Это был компромисс.

Роман Зайцев: И, действительно, вот этот прекрасный апостольский век, но прошло менее трех веков, мы видим Вселенский собор, где такая собралась уже кодла, которая абсолютно не дает уже никому входа — каким-то людям, которые могут отобрать кусок... Я к чему говорю? Вот взять Надежду Толоконникову. Первые месяцы пребывания ее в колонии в Мордовии она исполняла в жизнь повесть Сорокина «Норма». Она все делала по норме, она выполняла всё, как нужно, и ела эту норму. Никто особо не понимал, почему она так поступает, но она, вот именно, делала норму и была свободной. И буквально первый шаг, выйдя на свободу, эту норму она стала есть натуральную, как у Сорокина написано. Потому что люди хорошие, потому что там друзья прекрасные появились, родственники замечательные. А девочки-то уже накопили этого богатства, с которым уже в ушко не пройдешь игольное-то…

И вся, наверное, история христианства — это то, что мы накапливаем богатство и уже не проходим, и дальше ни «тпру», ни «ну». А богатство — оно всякое, да, вы сами понимаете… Ну, как-то так, может, сбивчиво…<…>

Яна Бражникова: Последнее, что хотела сказать в своей речи, мы хулиганским образом заявили в пресс-релизе, что мы отреагируем на эту тему, но на самом деле только потому, что нам она интересна, у нас она обсуждается. Нечто, действительно, произошло. Независимо от того, что будет дальше, то, что случилось, оно уже случилось. Вот эта граница между православным и светским, пересеченная девочками, уже поколеблена, т. е. она уже не будет прежней, уже нечто случилось. Но то, что сейчас происходит, как раз, на мой взгляд, является для них возвращением границ, т. е. они возвращаются в те границы, которые они пересекли. Может быть, это и правильно — пересечь их и дальше не идти, как бы вернуться и отыграть.

Но суть в том, что когда речь идет, действительно, о богословии освобождения, то, конечно, под освобождением нужно понимать, на мой взгляд, целый ряд вещей. Это не только освобождение от эксплуатации, которой мы все, на самом деле, подвергаемся на разных уровнях… и не только освобождение от каких-то багов европейского мышления, о которых Олесь говорил, и не только освобождение священника от мифа о духовном, да, и возвращение его, собственно, как говорил Бурдье, освободить его, освободив от иллюзий свободы, т. е. показать ему, что он в мире живет для людей, здесь его место, здесь исполнение его миссии. Но это ещё и освобождение, от того, что уже не стоит воспроизводить. А из этого вытекает, действительно, несомненно, ряд каких-то практических совершенно вещей, которые будут на самом деле реализовываться. Т. е. я вот уже вижу сейчас, что, кроме шуток, нечто произошло, т. е. нечто вот повернулось.

Дмитрий Ахтырский: Я хочу сказать, что происходит это не только в российском пространстве. Т. е. я вообще живу в другой стране и наблюдаю за тем, что происходит. Происходит очень много интересных явлений. Современный духовный мир западного человека – это одно из двух: либо вы интеллектуал, атеист, естественно, или агностик и т. д., либо ты new age. В new age’e масса интереснейших вещей, но такой напряженности дискурса, которая получается тут у нас во время «пинания трупа», вот таких собраний — идите, найдите на Западе, чтобы такое было…

Яна Бражникова: …Потому что все-таки, не знаю, будешь ты спорить или нет, в new age’e тоже есть уже свои боги, своя сакрализация.

Дмитрий Ахтырский: Во-первых, часть new age’а — она корыстна по определению, это вот, собственно говоря, «приворожу-отворожу». Это ведь тоже включается в new age, только на новом уровне. Всякие практики, вроде «привлеки энергию космической любви ради того, чтобы получить много денег» и т. д., и т. п.

Возможно, это часть работы нашего культурного пространства… Пелевин писал, что русский ум, русских интеллигент помещен вот в эту ужасную среду для того, чтобы выработался рафинированный некоторый тип сознания такой, очень странный. Потому что, чего new age’у не хватает, — сидят там и занимаются своими мелкими практиками. Т. е. не хватает именно, так сказать, твердого этического, этико-мистического вектора, который дается в христианстве именно… в очищенном христианстве, как мы о нем говорим, он задан…

Илья Бражников: Светлый Бог просвещает нас.

Роман Багдасаров: Мне кажется, вот здесь очень важная вещь происходит в связи с выступлением Pussy Riot. Т. е. меняется светское и сакральное, грубо говоря. Они меняются местами, т. е. мы начинаем понимать сакральное с секулярных оснований общества и возвращаться к ним. Я когда впервые попал уже в сознательном возрасте в Европу и столкнулся с европейской культурой, вдруг осознал, что я имею дело с сакралитетом, с вот этими гражданскими правами человека, политическими правами. Я вдруг ощутил, но, будучи человеком верующим с детства, мистическим, я вдруг ощутил другую сакральность, что это такая же сакральная вещь, как какие-то христианские храмы…

Дмитрий Ахтырский: Атмосфера. Они все живут, как будто в храме находятся… Я захожу в нью-йоркский храм Московского патриархата главный (Николаевский собор) и думаю, как бы поскорее выйти на улицу, потому что на улице лучше.

Роман Багдасаров: И вот мне, в общем-то, хотелось бы сформулировать то, что я немножко подзабыл, но что является очень важным основанием жизни, и через что наше общество должно пройти, но уже пройти добровольно, а не принудительно… Но у нас и не было никогда секулярного-то общества, в общем-то, в России, вот в чем проблема. Были только его предпосылки.

Дмитрий Ахтырский: Ну, да, потому что советский режим — он не секулярный.

Яна Бражникова: Да. Отсюда все-таки и скрепы. Что в них больше всего убивает, — не то, что они как бы есть, а то, что они абсолютно ни на чем… они не встроены в нас, они в нас никак не инкорпорированы. Они прямо вот по плоти, по живому…

Фёдор Синельников: На то они и «скрепы»!

Максим Переславцев: По поводу границ сакрального и секулярного и того, что сделали Pussy Riot. Вообще-то говоря, они иногда в своих ответственных в суде речах говорили, что их выступление было вторичным, что Церковь первая, так сказать, начала, первая выступила в светское, начала вот эту экспансию, нарушение границ... А по поводу теологии освобождения… Милбанк в книге «О теологии социальной теории» в одном из разделов рассматривает именно эту католическую мысль второй половины XX века, в том числе теологию освобождения, но у него какой подход? С одной стороны, он, конечно, отдает ей должное, но он отмечает, что она возникла как некоторого рода капитуляция, т. е. теологи признали, что они отстали, что они уже к тому времени как где-то 400 лет не могут ничего сказать, а тут появились такие замечательные люди как Маркс и т. д. И Милбанк так немножко, может быть, дерзко, с точки зрения некоторых светских социологов, антропологов, заявляет: «А почему бы, вообще-то говоря, Церкви, теологам не начать со своей стороны?» <…>

И по поводу власти в докладе Федора и Дмитрия. Очень интересное я обнаружил у Василия Великого, что можно подчиняться властям до тех пор, там он несколько упрощенно говорит: «пока заповедь не нарушают», т. е. никакой такой легитимации абсолютной власти, произвольной, которой никто не указ, у отцов Церкви, по крайней мере, вот этого периода, найти нельзя.

Фёдор Синельников: У нас еще была такая реплика. Мы как раз ее просто решили опустить, чтобы не затягивать нашу сегодняшнюю беседу. По поводу «всякая власть от Бога»…

Яна Бражникова: Вообще, хорошо было бы по всем этим багам пройтись. Я об этом мечтаю, честно говоря. Выписать все…

Илья Бражников: Это неправильный перевод…

Фёдор Синельников: Идея-то вполне прозрачная, что для Павла как раз любая власть от Бога: «И носящий меч носит его не напрасно». Там контекст достаточно чётко прописан.

Илья Бражников: Любая власть есть Бог?

Максим Переславцев: Это уже на Карла Шмитта похоже…

Фёдор Синельников: Нет! Можно было бы, кстати… И мы как раз с Дмитрием придумали афоризм: «Нет Бога аще не от власти».

Дмитрий Ахтырский: Это Федор придумал. Я здесь ни при чем! Но я подписываюсь…

Илья Бражников: «Аще не от Бога». Там вот это «аще» играет ключевую роль.

Фёдор Синельников: «Нет власти, которая не от Бога».

Илья Бражников: Там смысл другой, извините. «Аще» переводится как «если», а не как «которая». «Нет власти, если <она> не от Бога». Т. е. если Бог не дал власть, то это не настоящая власть.

Ярослав Бутаков: Т. е. это, скажем так, имитация, узурпация власти.

Яна Бражникова: На самом деле, как и любая формула, в том числе евангельская, она амбивалентна. Т. е. ее можно прочесть и прямым, и противоположным образом. «Не в силе Бог, а в правде» — сама эта формула ничего не говорит в том смысле, в каком ее трактуют.

Фёдор Синельников: Согласен с Вами. Но мы все же рискнули следовать в данном случае интерпретации Мережковского, который считал, что Павел в данном случае очень резко и глубоко расходится со словами Иисуса, и на самом деле ведь в словах Павла… если принять версию, что он говорит, что нет власти, которая не от Бога, то получается, что… Ведь то, что власть от Бога, знали все и всегда: и ассирийский Ашшурбанапал, и китайский Цинь Ши Хуаньди. Неважно, как это Бог назывался… Но что сделал Павел? Ключевая подмена, на наш взгляд. Он объявил, что власть – от Бога, представителем Которого на земле был Иисус… «Машеах» — слово, которое Павел использовал, которое я просто намеренно не хочу использовать, потому что…

Дмитрий Ахтырский: Для Павла и еще и троического богословия не было…

Фёдор Синельников: И троического богословия не было, Иисус себя машеахом никогда не называл и т. д.. Об этом просто можно отдельно говорить. Но поэтому я и, может быть, такое корявое слово как «представитель» выбрал. Уж простите, я не знаю, как тут нужно думать и создавать новую теологию, потому что старая теология — она обветшала, как мне представляется… И, возвращаясь к этой идее: Павел фактически легитимирует власть, в том числе и тех, кто распинал Иисуса, именем самого Иисуса. Ведь это совершенно…

Яна Бражникова: И как тут быть вообще?

Фёдор Синельников: А никак. Просто принять, что вот есть такой взгляд, что этот взгляд нам не может быть родственен…

Илья Бражников: Этот же взгляд, кстати, неожиданно совершенно реанимировался, причём катализатором стали действия Pussy Riot. Некий профессор Лопатников, патриот и государственник, но живущий почему-то в США, написал в своём ЖЖ (а потом где-то у него и отдельная публикация вышла) буквально следующее: Каиафа был прав, когда приговорил Иисуса, поскольку-де тот был римским шпионом, Каиафа правильно рассудил, что пусть лучше погибнет один человек, чем весь народ и т.п. И государство Российское должно в деле Pussy Riot быть солидарно с Каиафой… Т.е. он, будучи атеистом или себя позиционируя как атеист, без тени смущения сравнил Марию и Надежду с Христом, а Путину (или Кириллу) рекомендовал роль иудейского первосвященника… Дескать, в нашей ситуации разрушения «духовных скреп» и т. д., и т. п., мы должны встать на сторону Каиафы – иначе государство разрушится и народ погибнет. Даже казнить Pussy Riot было гуманно, с его точки зрения. потому что да, мы должны признать, что Иисус совершил непотребные вещи, угрожал единству народа и государства. Он не должен был...

Дмитрий Ахтырский: «Великий инквизитор» у Достоевского на эту тему…

Илья Бражников: Да, но, самое главное, что многие позиционирующие себя христианами люди…

Дмитрий Ахтырский: …именно так и думают…

Илья Бражников: …сказали: «Да! С этим нельзя не согласиться». Многих мало-мальски думающих нет-христиан тогда это поразило. И они писали, что солидаризироваться с мнением о том, что «Христа распяли правильно, чтобы Он не мешал иудеям бороться с римской оккупацией», а при этом ещё и называть себя православным – это шизофрения какая-то. И это вот прямо вытекает из двойственности формулы Павла о власти.

Яна Бражникова: Да, да.

Дмитрий Ахтырский: Кстати, эта формула… Последнее, что я скажу насчет этой формулы, — здесь можно пойти еще дальше и сказать, что тут апостол Павел фактически легитимирует еще и игру в «царя горы» — соревновательность за власть, потому что там сказано «всякая власть». Т. е. власть недостаточно сильна. Победи ее и стань еще сильнее!

Яна Бражникова: Вот именно! Наступает минута окончания нашей встречи. Я думаю, самое главное, что мы услышали все доклады. Всем спасибо!


Прикреплённый файл:

 ohp8-6.jpg, 24 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019