20 марта 2019
Правая вера
Богословие

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Евгений Шифферс, +1997
25 августа 2004 г.
версия для печати

Пространство

...Скажем грустно, тихо, но пусть эта грусть и тихость не обманут о нашей твердости: мир стадиона, чемпионов и тренеров, это не мир нищих, сидящих у стен Храма, – не мир Дионисия Ареопагита, Максима Исповедника, не мир святых свидетелей, «нищих духом, ибо их есть Царствие Божие», – служение которых есть провозвестие свидетелей о ПОЭМЕ Бога-Творца, о вселенной, как «стихотворении», как «храме», едином в единстве здания как целого, и строго артикулированном, расчлененном, гармонично звучащем, полном, центрующимся в Адаме как медиуме, царе и священнике-жертве...

§ 1. Храм и стадион.

Быть может, потеря интуиции «священного» или ее обретение в правильном прорастании памяти наиболее впечатляют тем или иным отношением к пространству. Десакрализация пространства, профанизация пространства отмечается некоторыми (Леви-Брюль, Элиаде) как краеугольная характеристика «здания» культуры нового времени. Равномерное и равнозначное, бесконечно открытое, молчащее и никем ненаселенное, приглашающее активного и волевого «чемпиона» к освоению, покорению, заполнению им себя, – то есть пространство ровной беговой дорожки или бетонированной взлетной площадки, по которым шаг за шагом, отмечая бесконечно побиваемые рекорды восхождениями на пьедесталы почета, устраиваемые «здесь и там», чтобы вновь побеждать, осваивая технику «тренировки» и т.д., – пространство стадиона; или жe: неравномерное, неравнозначное, конечное и населенное существами, живущими в тех или иных измерениях, многоголосое и говорящее «нищему поэту» что-то о себе, – то есть пространство артикулированное, являемое в символах мистерий, центрующееся и собирающееся в иерархии все-единых и гармоничных соподчинений о-крест жертвы, – пространство храма, – вот, собственно, метафоры умирающей культуры, забывшей «посвящения отцов» (В. Иванов), и нарождающейся, прорекающей о себе сквозь нищих «сновидцев» (Ин. Анненский), влачимых в ровной ровности неразличимого праха пустыни, но не упруго бегущих чемпионов в пустынях звездных песков вселенских «олимпийских игр». Если Казимир Малевич и его «ребята из Уновиса», эти молодые «архитекторы в широком смысле», конструировали из открытых «чемпионом-тренером» супрематических единиц супрематические организмы, чтобы оторваться от земли в некие иные измерения, то «грешным землянам», пожалуй, надо не полениться вычленить некоторые скрываемые предпосылки таковой практики, а именно предпосылку о пустыне пространства, явленную К. М. «черным квадратом», в знакоизъявлении именно «черного квадрата». Улететь на супрематических организмах во главе с Супрематическим Князем и окружением в супрематические города можно только в том случае, если вокруг «пустыня», «черный квадрат», то есть там, куда в конечном итоге «при-супрематятся» «супрематяне» или «будетляне», никого нет, нe было, не будет, – ибо нет, категорически НЕТ, ячеечного пространства, разнозначного и т.д. Действительно, в архитектуре Малевича есть нечто от «классики», – и лучше всего было бы использовать его достижения для проекта эталонного «олимпийского стадиона». Фактически оказалось, что «власть» обрели несколько более примитивные представители революции, чем «ребята из Уновиса», иначе бы мы, вероятно, уже рождались бы «зрителями олимпийских игр» и более никем, если бы вообще рождались, а не конструировались какими-нибудь «впрыскиваниями» из супрематических био-единиц, – ибо супрематизм, конечно же, суть некая «генетика», имеющая «эволюцию видов», «дарвинизм» как свои непоследовательные предпосылки. Да: если XIX век мог хлопотать под лозунгами идей о «происхождении человека от обезьяны» (предполагающими опять-таки беговую дорожку чемпиона «от-и-до»), то почему бы XX-му не ошалеть в «эволюции планетных цивилизаций»? Если «человек» есть просто «обезьяна-чемпион», победитель в борьбе видов за медали, то и «супрематический князь» есть «человек-чемпион», в нашей тренерской школе в Витебске, получивший академическое и высочайшее образование. Скажем грустно, тихо, но пусть эта грусть и тихость не обманут о нашей твердости: мир стадиона, чемпионов и тренеров, это не мир нищих, сидящих у стен Храма, – не мир Дионисия Ареопагита, Максима Исповедника, не мир святых свидетелей, «нищих духом, ибо их есть Царствие Божие», – служение которых есть провозвестие свидетелей о ПОЭМЕ Бога-Творца, о вселенной, как «стихотворении», как «храме», едином в единстве здания как целого, и строго артикулированном, расчлененном, гармонично звучащем, полном, центрующимся в Адаме как медиуме, царе и священнике-жертве.

§ 2. Нищий и чемпион.

Если «стадион» и «храм» кажутся нам содержательными категориями, которые могут быть вычленены из символики культур, то «чемпион» и «нищий-у-стен-храма» произрастают в «деспотизме идеи» (К. Леонтьев) кристаллизации. Чемпион – это, в пределе, бесперебойно действующий «механизм», хорошо прилаженный, смазанный, испытанный в тренировке, созданный с учетом последних «достижений техники», могущий достигать определенных результатов при сходных условиях эксперимента, бегун-ракета, чемпион-снаряд, гладкий, отточенный, принципиально не могущий встретить никаких преград на своем пути в пустынном пространстве, неумолимо устремленный от «Канта к Круппу» (Вл. Эрн). Да, все они чемпионы: «трансцендентальный субъект» Иммануила Канта, властно и безудержно продвигающийся в технике «априорных категорий» с пролегоменами ко всякой «будущей философии»; всеразрушающий снаряд Круппа или ракета межзвездных полетов, властно и безудержно продвигающиеся в технике «математических формул» по пустым пространствам, где нет ничего живого, что, быть может, мог бы «убить» снаряд или «ракета»; космополитический художник, владеющий техникой, знающий спрос рынка, желающий участвовать в международных выставках, чтобы получить дипломы и медали, – да, все эти чемпионы есть что-то полярное нищему страдальцу, сидящему у паперти храма с протянутой рукой, ждущему подаяния от проходящих, ибо он «прикован» к этому месту, проклят сидеть здесь, ибо нет у него сил оторваться от ОДЕРЖАЩЕГО его ПРИСУТСТВИЯ храма. Нищий живет (сидит) на «паперти Храма», это его «место», он не может его «оставить», чтобы бежать наперегонки зa медалями, которые раздаются чемпионами чемпионам. Он сидит и просит «копеечку», он не знает, как бегать, он не знает, как «учить», как достигать запланированных результатов, он знает только то, что нищим и голым должен он сидеть здесь, и тогда, быть может, сквозь его усталое, немытое, нетренированное тело, исторгнется нечто, то самое нечто, целое и гибельное для спортсмена нечто, которое и делает этого нищего гением, пророком. Произведение, исторгнутое сквозь прикованного к нему нищего, есть «трансцендентальный субъект» его воли, а не он «сам», сильный, тренированный, гладкий и стальной, чемпион-спортсмен, чемпион-снаряд, – вождь или фюрер.

Смешно ведь, действительно, предполагать, что Достоевский мог бы взяться научить писать романы?! Или Пушкин? Или Ахматова? Ведь творчество, это:

Бывает так: какая-то истома;

В ушах не умолкает бой часов;

Вдали раскат стихающего грома.

Неузнанных и пленных голосов

Мне чудятся и жалобы и стоны,

Сужается какой-то тайный круг,

Но в этой бездне шопотов и звонов

Встает один, все победивший звук.

Так вкруг него непоправимо тихо,

Что слышно, как в лесу растет трава,

Как по земле идет с котомкой лихо…

Но вот уже послышались слова

И легких рифм сигнальные звоночки, –

Тогда я начинаю понимать,

И просто продиктованные строчки

Ложатся в белоснежную тетрадь, –

ну, посудите сами, куда же, собственно, может бежать вот такой нищий? Куда он может предсказуемо и к определенному сроку добежать, если «вдруг» его где-то «охватит» истома, оторвет память и пр., и пр., – уж лучше сидеть себе здесь, на своем месте, – «знай, свое место, прах», и думать: вдруг минет меня в этот раз гибельный, всеохватывающий смерч свидетельства от имени «неузнанных и пленных» голосов?! У-у, что я такое сделал, что «выбрали» меня?! О, я хотел бы судиться с бытием, которое отобрало у меня все и приковало сюда, как раба, стонущего от ужаса, что он обречен творить? Эти «стенания Иова» были так понятны Достоевскому.

Когда приходит один, «все победивший звук», приносящий непоправимость тишины, делается ясным, что на Божьей земле в Божьем лесу все еще по-прежнему растет трава. В лесу и по траве бежать «кто первый» невозможно.

§ 3. Непоправимая тишина.

После выставки 1978 года на Малой Грузинской в Москве работы Э.Штейнберга и В.Янкилевского вернулись домой. Кто-то из прохожих подал «копеечку», но в странствие по миру «выставка», как и следовало ожидать, не отправилась. Нищие вернулись к своей царственной нищете. Удивительным представляется то, что нищета еще углубилась. Да: последующие строки есть иероглифы удивления той всепоглощающей мощью Храма, как «памяти» святого свидетеля, которая, уловленная приникшей нищей головой, дает подобные результаты, «подписанные» результаты, отмечающие для потомков тех, кто все нищал и нищал, и сквозь кого все мощнее и мощнее, все объективнее, все, пожалуй, более «иконично» даже, проступают контуры Храма. Да: это фиксация удивления, восторженного удивления. Икона, как обведенное свидетельство святого , обведенное как бы уже не им самим как «ветхим человеком», но иным, свидетельство святого, зафиксированное в ином материале, как свидетельство его памяти, есть дело уже не совсем человеческое, ибо святой не может вернуться из небесного Храма без прямой воли Божией в Духе Святом, икона, говорю я, не имеет «подписи»; художественное произведение, где нищий сновидец обвел эту же «память святого» своими иероглифами, своей мукой и своей прикованностью, справедливо имеет подпись, имя художника. Удивление описывается здесь, удивление Э.Штейнбергом и В.Янкилевским, удивление за явленный иероглиф непоправимой тишины. Нищие и «сухие листья сумасшедшего» (Ин. Анненский) лежат на полу в мастерской Штейнберга, словно ему захотелось уж вовсе обнищать, осваивая на оставленных картонках в мастерской, купленной у уехавших за лучшей тренировкой и диетой спортсменов, непривычную для себя «технику», почти оставив покоренные холсты. Иероглиф курящегося дыма, соотносимый с храмовым каждением в «памятнике» святого, и нищим безмолвием святого в реальности самоим этим жертвенным молчанием созидающим и соучаствующим в созидании с Духом Святым из ветхого тела храма, иероглиф курящегося дыма, как молитвы, открылся на большей глубине иероглифом. Это – удивительно. Изнутри, словно притягивая-к-себе нищее тело, нищий разум, почти «фотопленку», почти «плащаницу», чтобы проявить сквозь нее, без ее собственных чемпионских усилий, абрисы артикулированного пространства, ясного, зернистого, храмового. Если стихотворение подлинного поэта даже почти глухому говорит, что от перестановки двух «фонем» разрушится целое, то картина или картон требуют все же уже культуры всматривания, чтобы разглядеть в явленном алмазную крепость граней. Особенно трудно, порой, увидеть это в столь чистых «абстракциях» геометрических форм, какие предлагает Штейнберг, а потому и особенный трепет радости приходит тогда, когда явлено стихотворение на картоне или холсте, как здание, воздвигнутое из жертвы. Художник и его творение являются иероглифами жертвы и храма, – «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон», – пушкински ясно дано это в работах Эд. Штейнберга. Непоправимое молчание дано и в удивляющей силой работе В.Янкилевского «Адам и Ева». На помойке разрушенных домов нашел наш друг и нищий свои «двери», «звонки», «номерки». В холодном подвале, куда он является рано утром, с головной болью от спазм, с обреченной невозможностью бросить свою работу и со стенаниями по поводу ее житейской незащищенности, растет памятник, иероглифический памятник, прозрачный к иконическому памятнику-храму с его тайнодейственными изводами. В самом деле, здесь с поражающей выразительностью выявлено знание святых, что мышление есть жертвоприношение, что внутреннее «слово» не случайно человеку и не суть некое внешнее добавление ему, но и есть «человек»; когда Адам и Ева отдали свою память и свое внутреннее слово Князю Тьмы, они принесли ему жертвоприношение, а поскольку «ум» и «душа» и «тело» и есть триединая связь целостного человека, то отторгнутое к Тьме слово принесло смерть. Свет стал все более заволакиваться тьмой, а Адам и Ева все более и более мертвели, утыкаясь в черную стену и оградительный шлагбаум лагеря смерти. Да, если смотреть со стороны пролома Света, то он все более обволакивается свинцовой тьмой, которая порождает уже ограду загона, в свой черед порождающего гробы с уже совсем обезжизненными манекенами. Но если взглянуть со всей мерой трагизма и невозможности «жить» в присутствии вот так явленной скорби и печали, то делается ясным, что смертию смерть поправший нужен, что Он пришел, взяв на Себя грехи и болезни Адама, вплоть до уничижения страшной и безжалостной смертью «paбa Рима», чтобы проломить пространство тьмы, чтобы воссиял Свет во Тьме.

Непоправимая тишина разлилась тогда на лысом лбу Голгофы. Пространство сомкнулось здесь: Иоанн и Мария стояли у Креста, прорывающего Тьму столь же скорбно, как Адам и Ева, когда приходила Тьма, и эта их скорбь о Спасителе, эта их невозможность жить без Него, Любимого, невозможность жить до смерти, невероятным образом попирала заложенную в них смерть: верное жертвоприношение внутреннего слова открывало в них пространство престола, святилища, храма, чтобы после Воскресения Иисуса Христа и им двигаться к совоскресению. Любовная молитва есть жертвоприношение внутренней и «самой лучшей» части человека, а значит и всего человека тому существу, которому он поклоняется, и жертва, дойдя до божества, возвращается с его, божества, энергиями. Если молитвенное слово жертвится истинному Богу, то оно вернется не «пустым» назад, но с энергиями Бога и преобразит и тело до воскресения и последующего вознесения в Небесный Храм. Если же внутреннее слово жертвоприносится Князю Тьмы, то оно возвращается, неся энергии Тьмы вплоть до полного истощения тьмой в манекена и пальтишко из ширпотреба конкретного режима сатанократии. Иероглиф Янкилевского просто не может быть описан никаким иным языком, кроме языка метафизики, языка сакральных пространств.

§ 4. Различение пространств.

«...Форма есть деспотизм внутренней идеи, не позволяющей материи разбегаться...» (К. Леонтьев), – когда нет деспотизма внутренней идеи, пронизывающей своими силовыми полями внешнее, структурирующей это внешнее, когда нет «деспотизма», быть может, уже потому, что нет «внутренней идеи», тогда внешнее, «материя», начинает разбегаться, распыляться, гнить. Собственно «смерть», «разложение тела» есть разбегание «материи» из-за нарушения деспотизма внутренней идеи человека, как образа и подобия Господа Иисуса Христа. Господь же сказал, что Его Тело есть Храм; внутренней идеей Храма является жертва Богу, истинному Богу. «Вот идет князь мира сего и во Мне не имеет ничего», – сказал Иисус Христос перед Крестом, и явил это: ибо воскрес. Его Воскресшее Тело есть форма, верно произросшая из Жертвы Богу, а не князю Тьмы. Он воскрес, – это было чрезвычайно важно для благочестивых иудеев, которыми были первоапостолы; преодолел смерть. Здесь Господь выступил как НОВЫЙ АДАМ, BCEЧEЛOBEK по человечеству. И как человек по человечеству Он соучаствовал в воскресении и созидании Своего Воскресшего Тела как произведения сверхреальности.

Интересно, что поэт-нищий жертвится ради произведения; поэт-нищий в своем делании выступает в иероглифе человека, а не просто «того или иного человека» с его житейскими заботами. Чем меньше житейско-личного в произведении искусства, тем оно более суть произведение человека как такового, а потому и может быть в пределе воспринято «любым конкретным человеком» той его частью, где он «всечеловек». Произведение национального гения универсально, что и обеспечивает ему возможность понимания сквозь века и народы, сохраняя тем не менее очарование неповторимости национальной специфики. Мощное, прекрасно и ясно артикулированное, неумолимо сцепленное внутренними силовыми полями, являющими власть вседержания формой материала, – не вялое, не «червиво расползающееся», произведение искусства есть именно про-изведение, изведение изнутри идеи храма, как живого созидания о-крест молитвенного и жертвенного горения. Произведение определяет автора, – если оно мощно сцеплено, расчленено, ясно и т.д., – то самоей своей таковой структурой оно характеризует автора как жертву. Если же оно и в своей «сюжетной» части содержит органически идею жертвы, явленную чрезмерно просто и даже бесхитростно, то исследователь вправе удивляться подобной удаче, – что и удивляет в работе Янкилевского «Адам и Ева». Здесь сочленения согбенных фигур с центрующим проломом темного неба во вспышку Света, согбенно жертвенных фигур, даны столь кристально крепко, что невозможно, кажется, переменить и складку у запавших на жертвах пальтишках массового пошива. Здесь, кроме всего прочего, можно уяснить, что хотел от поэзии «акмеизм» или «адамизм», – здесь «вещи», мир «вещей» даны столь мощно и вместе с тем столь прозрачно-символически, столь неуничтожимо конкретно и предметно, но и бесспорно нездешне, что удивление, это начало философии, так и толкается прорваться словесностью категорий: если есть истинная жертва, то и мир «вещей» останется в своей неповторимости иероглифа, ибо войдет какой-то составляющей в целое вселенной как храма, и, по-видимому, если нет истинной жертвы, то и мир «вещей» пропадет, ибо сгниет, проржавеет, будет съеден молью или плесенью, – то есть: культура, если она хочет быть именно культурой «вещей», должна быть кристаллической формой внутренней идеи жертвы Богу. Только тогда «вещи» останутся «вещами», не будут гнить, ибо будут пронизаны всесохраняющими лучами Божественного Света, останутся «вещами» в своей неуничтожимой неповторимости все-держимые храмом, святилищем, престолом, жертвой, Богом. Если же не будет все-держания и все-удержания «вещей» лучами, исходящими от жертвы, то они «разбегутся», распадутся, сгниют и превратятся в прах. «И тем более душа приобретет убеждений и ведения вещей божественных, чем более не хочет принадлежать себе самой и чем менее сама по себе может быть познана из себя самой чрез себя или другого кого, кроме одного Всесовершенного Бога, благолепно всецело приявшего ее и боголепно, бесстрастно соединившего Себя с нею, всецело обожившего ее по Своему образу, так, что она, как говорит святый Дионисий Ареопагит, становится образом и проявлением невидимого Света…», – это икона, слова святого о святости, о роли святого, ставшего «образом» вседержащего Света и «проявлением» Его, – святыми держится мир, говорил Достоевский, – иероглифом к иконе святого может стать гениальное художественное произведение, столь более гениальное, сколь «автор» не захочет принадлежать самому себе и т.д. Итак, мы повторим ту лестницу взаимопросвечивающих уровней, которая была отмечена: реальность есть пребывание святого в ветхом теле, своим созерцанием и безмолвием-жертвой во Свете делающим ветхую природу храмом Дyxa Святого; икона есть такой знак, который обрисовывает безмолвие святого «прорись-в-прорись» и автором иконы всегда является святой, обведший в материале памятника свою свидетельскую память; таковой иконой являет себя канонический храм с совершаемыми там по каноническим книгам чинопоследованиями таинств; иероглиф есть такой знак, который порождается гением культуры и его нищей прикованностью к реальности памяти святого, т. е. к храму; иероглиф есть обведение памяти святого не им самим, но гением. Здесь выявляется очень важный момент «служения гения», ибо национальный гений как бы наиболее тонко улавливает своеобразие святости в той или иной культуре; гений своими иероглифами обведения памяти святого свидетельствует не столько об онтолого-универсальном нюансе святости, сколько о своеобразии святости «здесь и теперь», и этим самым как бы создает парадигмы культуры. Гений своими формами как бы преодолевает «канон» жития святого, как тяготения ко вселенской типологии, и являет иероглифы «собственного лица» святого в культуре. Это различение, это выявление собственного лица при сохранении «нераздельности» дает первообраз всей культуре, которая, по-видимому, должна развиться цветением форм, подчиненных внутренней идее и святости, и своеобразия святости. Скажем, что в иероглифах Пушкина, Достоевского, Ин. Анненского, Штейнберга, Янкилевского видится неповторимость «страстотерпца», как слова русской культуры. Кроме этого поэт необходим в общей экономии культур и провозвестия еще и в следующих нюансах: а) поскольку икона чинопоследования таинств как обведенной памяти святого созидалась самим святым особыми дарами Духа Святого, являющего здесь единство святости и гениальности в том или ином лице, ибо предельным служением святого свидетельства является светлое безмолвие, то и «истолкование» иконы, ее «тайноводство» также принадлежит святому, но не «епископу», не всегда святому, а чаще ересиарху; но фактически «истолкование» иконического чинопоследования таинств усвоилось епископам; б) нищий знак поэта может помочь верному припоминанию истолкования иконического знака и, более того, как непосредственное обведение памяти святого в иероглифическом знаке может непосредственно возводить к высветлению памяти в недрах всечеловеческого сознания.

Гений своим иероглифом являет центральную значимость служения святого как «внутренней идеи» христианства в универсальности провозвестия и выявляет, не отделяя, но различая своеобразный лик культуры, через своеобразие святости. О необходимости изучения русской святости для уяснения лика России хорошо писал Г. Федотов, скорбя об отсутствии «словесности» для описания ее своеобразия, – так вот эта словесность обретается в про-изведениях гениев русской культуры. Гений своим иероглифом утверждает центральную значимость святости (Ф. Достоевский), а святой своим присутствием в ветхом теле с полнотой благовествующего благодарения утверждает служение гения как ценное, то есть единственно фундаментально оправдывает культуру. Можно сказать, что чем гениальнее будет провозвестие, тем яснее в нем будет виден концентр святости, тем сильнее будут проступать «церковные стены», к которым прилепляется гений своим собственным служением как бы из инстинкта самосохранения, – да, это удачное определение: инстинкт самосохранения будет двигать поэтом-художником в его «прилепленности» к памяти святого. Здесь не будет в наличии волевой и рациональной установки к выживанию в наличном мире по законам этого мира, но будет инстинкт необычного «зверя», влачащегося к выживанию к храмовым стенам памяти святого. Для Достоевского центральная роль святого стала очевидной. Интересно, что и «тайноводственные» слова, являемые при совпадении святости и гениальной философской одаренности в одном лице (св. Максим Исповедник), то есть и иконы, и иероглифы нищих поэтов напоминают о ценности различения пространств, связанные с постоянством памяти. Память всегда пространственно очерчена. Когда гений пребывает в гениальности, то он очерчивает в иероглифе память в реальности; когда он выходит из этого состояния и делается житейским с памятью житейских пространств, то ему полезно не считать «себя гением»; епископ, выходя из иконического пространства памяти святого, разоблачившись от «омофора», выходя из пространства храма как иконы памяти святого, если не обладает этой памятью, но входит в житейское или гениальное пространство творчества, не должен считать себя все еще «епископом», подписывая ученые или литературные труды; в своей деятельности вне иконического напоминания о Христе в каноническом чинопоследовании таинств он оценивается или как «святой», или как «гений», или как «обычный смертный». Святой, в пределе постоянно в безмолвии вспоминающий свое вознесение и нисхождение, свидетельствует в благодарном служении свидетеля, но не учителя, ибо без Духа Святого он не мог вернуться в ветхое тело после вознесения к Престолу, сопряженного с переживанием опыта смерти, – святой свят не собой, но Духом Святым. Епископ «епископен» * (да простится этот чудовищный варваризм!) не собой, но «омофором», служением чинопоследования канонических изводов чинопоследования таинств. Гений гениален не собой, но иероглифом-произведением, исторгающимся сквозь него почти инстинктивно.

Все эти вопросы предельно важны еще и потому, что «крещение» Руси совершалось тем византийским епископатом, который, судя по свидетельству святого Симеона НОВОГО БОГОСЛОВА, отрицал возможность пребывания на земле в ветхом теле святого свидетеля с ясной и осознанной благодарностью. Святой Симеон Новый Богослов называл такое мнение уже даже не ересью, но «извращением» всего домостроительства Нового Завета. Современник Пушкина, Достоевского, Киреевского и К. Леонтьева святой Серафим Саровский сказал, что «никто» из архииереев не знает о цели христианской жизни и явил, открыв затвор и безмолвие по прямому дapу к созиданию иконического истолкования, свою «беседу», которая и по сей день не доведена «епископатом» до ясного осмысления. Но... это «уже другая тема», и ее нельзя профанировать несколькими строчками напоминания. Русская культура в лице своих поэтов поставила в иероглифах вопрос о присутствии святого и в «формуле великой инквизиции» (Ф. Достоевский) о не пронизанности европейского мира (Византия и Рим) и формы его цветения этой внутренней идеей. Более того: Достоевский сказал в своем иероглифе «великого инквизитора», что форма западной культуры произросла со всем деспотизмом «внутренней идеи» из принятия трех искушений Врага, то есть из принятия «помыслов» Сатаны, из сосложения с Сатаной, а не отречения от него, как это требует начало иконического чинопоследования таинства крещения «во еже сотворити оглашенного».

Борьбе «с помыслами» подчинен титанический труд монашеской умной молитвы. Ибо не-отречение от Сатаны есть в тот же миг и жертвоприношение Князю Тьмы внутреннего слова, а значит и всего человека в смерть. Сатанократия может быть преодолена только изнутри, только покаянием, как вернонаправленной жертвой внутреннего слова, чтобы вернуться не праздным, чтобы принести с небес преображающую благодать: «Егда ты чтеши, Бог к тебе беседует, а егда молишься, ты беседуеши с Богом. И есть твоя молитва Ему жертва приятная… Аще от чистаго горе возсылается сердца, небеса проницает, и оттуда не возвращается тща, но низводит дары благодати, умудряющия ум и спасающия души». Этими словами св. Иоанна Лествичника начинался Учебный Часослов, по которому учились читать предки россиян.



Смотрите также в интернете:

www.pravaya.ru/ludi/451/921


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019