13 ноября 2019
Правление
Политическая история

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Михаил Назаров
2 марта 2004 г.
версия для печати

II. Россия накануне революции и Февраль 1917 года

Внутренние причины революции. Еврейский вопрос. Дума и Орден Русской Интеллигенции (Главы из готовящейся к печати книги “Вождю Третьего Рима”)

“Крестьянский вопрос”. В числе внутренних причин многие историки выделяют запоздалость его решения — поскольку именно крестьяне состав­ляли основной состав населения и российской армии. Вопрос серьезнейший, поэтому стоит напомнить его историю.

Сколько на Западе публикуется обличений по поводу крепостного права, просуществовавшего в России примерно два с половиной столетия до 1861 года! При этом часто ссылаются на русскую художественную литературу (хотя она всегда предпочитала максималистские нравственные требования к власти и даже с преувеличениями, но не приукрашивание). Однако надо учесть, что закрепощение русских крестьян произошло в самом конце XVI века в виде их прикрепления к земле (в 1597 году отменили их право менять работодателя), и это воспринималось тогда как часть необходимого для всех православного послушания: Россия, обороняясь от множества врагов, выходила к своим жизненно важным геополитическим рубежам, и тогда жертвенно служить государству были обязаны все, каждый на своем месте — и крестьяне, и дворяне (они за военную службу получали поместья без права передачи их по наследству), и сам Царь.

Более всего ужесточению нашего крепостного права позже поспособство­вали “великие европеизаторы” Петр I и особенно Екатерина II. Поместья стали наследственными, к тому же был совершенно изменен смысл крепостного права, когда в 1762 году дворяне были освобождены от повинности служения, получив крестьян в личную собственность — этим нарушилось прежнее понятие справедливости. Это произошло именно вследствие европеизации России нашими монархами-западниками, поскольку в таком же несправедливом виде крепостничество задолго до России было из соображений экономической эксплуатации введено во многих европейских странах, в частности в Германии, откуда и было перенято Россией в новом виде.

Показательно, что русское выражение “крепостное право” изначально означает именно прикрепление к земле; тогда как, например, соответствую­щий немецкий термин Leibeigenschaft означает совсем иное: “полная личная собственность”. (К сожалению, в переводных словарях эти разные понятия даются как равнозначные.) В германских землях отмена крепостного права происходила в 1810—1820 годы и завершилась лишь к 1848 году. В “прогрессивной” Англии и после отмены крепостного права бесчеловечное отношение к крестьянам наблюдалось повсеместно, например в 1820-е годы крестьянские семьи тысячами изгонялись с земли.

В то же время побывавший в России в 1830-е годы англичанин (упомя­нутый Пушкиным в черновиках), отвечая на вопрос, что его более всего поразило в русском крестьянине, ответил: “Его опрятность, смышленость и свобода... Взгляните на него: есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи?”* Крепостные крестьяне имели лишь 280 ра­бочих дней в году, они могли надолго уходить на промыслы по всей России, вели торговлю, держали заводы, трактиры, речные суда и даже сами нередко имели крепостных. Конечно, положение крестьян во многом зависело от хозяина. Известны и зверства Салтычихи, — но это было патологическое исключение; помещица-истязательница была приговорена к тюрьме.

Тем не менее совесть образованного российского сословия все больше тяготилась крепостным правом; разговоры о его отмене шли с начала XIX века. Поэтому и крестьяне считали свою зависимость временной, переносили ее с христианским терпением и достоинством, но не рабски, — свидетельствовал упомянутый англичанин.

Так и Наполеон надеялся, что русские крестьяне будут приветствовать его как освободителя — но получил всенародную Отечественную войну и понес огромные потери от стихийно созданных крепостными партизанских отрядов.

Тем не менее крепостное право внесло в общество так до конца и не исцеленный нравственный раскол, нараставший по мере озападнения россий­ских верхов, — вот в чем была главная проблема. И решать ее можно было с двух сторон: освобождать крестьян — и возвращать помещиков к государст­венному служению, к оправданию своего привилегированного дворянства. К сожалению, всеми рассматривалась лишь освободительная сторона, а неспокойная совесть дворянства использовалась в основном революцио­нерами для борьбы против монархии.

В XIX веке положение крепостных стало улучшаться: в 1803 году произош­ло их частичное раскрепощение на основе закона о “свободных хлебопашцах”, с 1808 года появился запрет продавать их на ярмарках, с 1841 года крепостных разрешалось иметь только владельцам населенных имений, ширилась возможность самовыкупа. К моменту отмены крепостного права в 1861 году оно распространялось лишь на треть крестьян (или 28% населения страны; в 1861 году было освобождено 22,5 млн при общей численности около 80 млн подданных). Впрочем, очень многие крестьяне освобождения не хотели, им было проще и спокойнее жить по-старому, когда все заботы перекладывались на помещика.

Освобождение в 1861 году крестьян разрушило налаженный патриар­хальный быт и ухудшило жизнь самых бедных, предоставив их самим себе. Крестьянская земля осталась в основном в общинном владении. Помимо бесплатных наделов часть ее подлежала выкупу у помещиков в течение 49 лет при круговой поруке общины. (Лишь в 1905 году одновременно с введением широких политических свобод были обнародованы царские указы об уравнении крестьян в правах с другими сословиями и упразднены выкупные платежи за землю.)

Отметим, что общинная жизнь существовала на Руси и до введения крепостного права. В ней всегда было очень много нравственно ценного: взаимоподдержка, неприятие эгоизма, справедливое решение споров. Все вопросы большинством голосов решал сельский сход, выбиравший старосту. Эти давние основы русской самобытной низовой демократии высоко ценились деятелями самых разных направлений. Например, либерал П. А. Сорокин говорил, что в России “под железной крышей самодержавной монархии жило сто тысяч крестьянских республик”*. По-своему общину ценило народни­чество, начиная с Герцена, видевшего в этом “русский национальный путь к социализму”. Но наиболее принципиальное значение общине придавали славянофилы, считавшие, что в общинном владении землей выражалась особая духовность русского народа, которому в большей мере, чем Западу, свойственны соборность и в меньшей степени — индивидуализм. Они видели в общине “высокое действо Христианское”**.

Однако в крестьянстве усиливалось имущественное расслоение и не все были к готовы к такому пониманию общины; принудительным же “христианское действо” быть не могло. С одной стороны, община мешала развитию хозяйст­венной инициативы особо активной части крестьянства, с другой стороны — и по мере роста населения земельная площадь на одного едока в каждой семье постепенно уменьшалась. Невозможность продажи надела (и даже его залога) хотя и предотвращала обезземеливание и разорение бедных крестьян, однако периодические переделы участков и невозможность их закрепления в личную собственность лишали многих стимула к уходу за землей. В то же время Россия все более втягивалась в капиталистическую экономику, рост промышленности и населения требовал и соответствующего роста в сельском хозяйстве. Но по производительности община не выдерживала соревнования ни с крупными помещичьими хозяйствами, ни с сельским хозяйством западного фермерского типа. Нужно было делать выбор меньшего зла в создавшемся положении, иначе оно грозило и ростом социального недовольства, и ослаблением государства.

Поэтому в 1906 году началась столыпинская реформа, в ходе которой желающим крестьянам выделяли часть общинной земли в их собственность, им продавали и помещичью землю посредством льготных ссуд (помещики охотно избавлялись от земли, которая без крепостных стала для многих обузой), а также финансировали переселение на пустовавшие окраины России, освобождая от налогов и снабжая сельскохозяйственной техникой по низким ценам. Можно критиковать многие неудачные бюрократические аспекты проведения этой реформы (из-за чего треть крестьян-переселенцев вернулась), но не её смысл. Она должна была решить сразу несколько важнейших государственных проблем:

— справиться в европейской части с усугублявшимся малоземельем на селе и возможной безработицей в городе из-за стремительного роста насе­ления, который приходился в основном на крестьянство;

— заселить пустующие земли в Сибири и на Дальнем Востоке, освоив их и закрепив их за Россией;

— дать выход предпринимательской энергии для активной части крестьян­ства, расширяя ее сферу действия за пределами общины;

— уменьшить социальную напряженность в деревне и тем самым отнять у революционеров почву для пропаганды.

В результате создавался зажиточный слой крестьян-единоличников, то есть новая составная часть экономического уклада при сохранении прежних, традиционных, в том числе общины. Реформа не собиралась ее ликвиди­ровать полностью, хотя следовало бы одновременно способствовать оздоров­лению общины как “высокого действа христианского” для тех, кто оставался в ней. Даже если бунинская “Деревня” страдает типичным для тогдашней “прогрессивной общественности” преувеличением деревенской беспросвет­ности (вспомним, что тот же Бунин позже, в эмиграции, писал о красоте жизни в русской деревне) — в этой сфере правительству следо­вало также принять дополнительные меры, а не просто поощрять выход из общины.

Несмотря на медленное осуществление этой реформы (к 1913 году только около 10% земли перешло из общинной в личное владение крестьян), она дала обнадеживающие результаты: с 1906 года в Сибири осели 2,5 млн крестьян; кроме того, около 700 тысяч человек разных профессий пересели­лись в Сибирь “самотеком”. Из небольших станций вдоль Транссибирской магистрали выросли целые города; резко возросло производство продовольст­венных товаров: например, Европа вскоре была завалена русским маслом (с 1906 по 1911 год его годовой экспорт увеличился вдвое). Революционно-террористическое движение после 1908 года сникло.

“Дайте нам 20 мирных лет, и вы не узнаете России”, — говорил Столыпин. Именно потому он был в 1911 году убит теми силами, чьи антирусские планы перечеркнула бы окрепшая Россия. Ленин также признавал, что при успехе столыпинских реформ революция будет н е в о з м о ж н а*, и Троцкий позже констатировал: если бы столыпинская реформа была завершена, “русский пролетариат не смог бы прийти к власти в 1917 году”**. Достойной замены такому главе правительства не нашлось.

У революционеров (особенно на этом специализировались эсеры) был свой “рецепт” решения крестьянского малоземелья: конфискация и раздел помещичьих земель. Однако накануне революции крестьяне уже владели 77,4% пахотной земли, 6% принадлежало хозяйствам некрестьянского типа и лишь 16,6% оставалось в помещичьем владении*** (которое имело большую эффективность земледелия и давало более 20% сельхозпродукции).

Неудивительно, что передел помещичьей земли в 1917—1918 годы, по данным Наркомзема, дал на каждый двор лишь несколько “десятых и даже сотых десятины на душу”**** И никак не мог дать больше. Таким образом, лозунг “Земля крестьянам!” был лишь “техническим приемом революциони­зирования деревни, будучи лишен серьезного экономического зна­че­ния”*****, — признавал советский экономист в 1922 году. Но сколько поме­щичьих усадеб было сожжено в 1905—1907 годы и 1917 году благодаря этому демагогическому “приему революционирования”! Даже если многие крестьяне верили, что отмена последнего помещичьего землевладения улучшит положение, эта проблема была обострена революционерами искусст­венно, в опоре на худшие человеческие качества (стремление улучшить свое благосостояние отнятием его у других), а не на лучшие (стремление своим трудом создать себе благосостояние и делиться им с другими).

Национальный вопрос также выделяется многими исследователями в качестве важной внутренней причины революции. До сих пор и западные, и российские демократы называют Российскую империю колониальной “тюрьмой народов”...

Между тем у России не было колоний в западном смысле этого слова. Она изначально состояла не только из славянских племен, но также из финско-угорских и тюркских. Русь их не истребляла и не порабощала, как европейцы в своих колониях, а вбирала в себя в своем росте. Значительная часть северных и азиатских народов находилась на более низком культурном уровне развития, однако управление ими было основано не на эксплуатации господст­вующим народом, а на равенстве всех перед законом и перед Богом. В отличие от западноевропейских колоний, русский центр не извлекал из своих национальных окраин прибыли, наоборот, постоянно расходовал средства на их обустройство, как, например, орошение Голодной степи в Туркестане, Муганской степи на Кавказе и др. Как правило, инородцы имели много привилегий (например, освобождение от воинской повинности), которых не имели русские. Меры по повсеместному изучению русского языка объяснялись только необходимостью общегосударственного средства общения, а не подавлением национальных культур. И чувство государственной общности существовало, поскольку инородцы ощущали выгоду от общего имперского порядка, защищавшего слабых от агрессивных соседей. Еще в Московской Руси татары, башкиры и другие народы Поволжья и Севера видели себя органичной частью государства и вместе с русскими противостояли полякам в Смутное время; позже татарские, калмыцкие и кавказские части в составе русской армии доходили до Парижа в Отечественную войну 1812—1814 годов.

В то же время история практически всех европейских государств — это сплошной хищнический империализм во всех частях света, в котором, в отличие от России, не было проявлено даже минимальной человечности, особенно в Африке (где отлавливали миллионы рабов для торговли ими) и в Америке, которую обустраивали эти рабы и где за 400 лет колонизации были уничтожены десятки миллионов индейцев*. Причем рабство было отменено в США лишь в 1863 году в результате кровопролитной гражданской войны.

На этом фоне лишь улыбку должны вызывать упомянутые западные сетования на “традиционную русскую несвободу” и “полицейско-бюрократи­ческое государство”. Неслучайно в пределы Российской империи в целях безопасности переселялись целые народы, даже неправославные (например, в XVII веке калмыки из китайской Джунгарии; в XVIII веке гагаузы из Турции). Множество людей переселялось в Россию из “цивилизованной” Западной Европы уже во времена Московской Руси, но особенно в XVIII—XIX веках. Известна такая статистика: с 1828 по 1915 год в Россию переселилось 1,5 млн немцев, 0,8 млн австрийцев, а всего — 4,2 млн иностранцев**. Видимо, делая такой выбор в пользу “несвободной” страны с незнакомым языком и чужими “варварскими” обычаями, эти иностранцы находили жизнь в России лучше, чем на родине, которую добровольно решились оставить; немало из них потом принимали Православие и совершенно обрусевали.

Заметим, что в российской “тюрьме народов” тоже никого не держали насильно. Всего из Российской империи за тот же период уехало 4,5 млн эмигрантов: после Кавказской войны около 700 тысяч горцев переселились в Турцию и другие мусульманские страны, а в конце XIX века и особенно после “первой революции” усилилась эмиграция за океан. Но она показала лишь то, кому из православной страны захотелось уехать в масонскую расистскую Америку (с 1880-х годов практически вся эмиграция направлялась именно туда). Например, в 1901—1910 годы это были: евреи — 44,1% от всех эмигран­тов, поляки — 27,1%; прибалты — 9,5%, финны — 8,1%, немцы — 5,7%; загран­паспорт выдавался моментально любому желающему. Русские же соста­вили в числе эмигрантов лишь 4,7%, или 75,6 тысячи человек, причем в эти же годы из европейской части России в Сибирь их переселилось более 3 мил­лионов***.

Национальное происхождение не было препятствием для занятия самых высоких государственных постов в империи. В числе российских министров мы постоянно видим немцев, татар, армян; в составе Государственной Думы — представителей всех народностей. Поляки, грузины, финны командовали армейскими штабами и корпусами. В этом отношении Россия была уникальной империей, и даже мусульманские и кавказские народы, когда-то покоренные силой (в ходе геополитического соперничества России с Турцией и Англией), проявили свою верность в годы Первой мировой войны (знаменитые туркмены-“текинцы”, кавказская “Дикая дивизия”, состоявшая из Дагестанского, Татарско-азербайджанского, Чеченского, Ингушского полков).

Нерусские народы в империи имели самые обширные права. Так, финны обладали собственным парламентом, конституцией, законодательством и множеством привилегий. Сначала все это имели и поляки — лишь их восстания в 1831-м и 1863 году стали причиной ограничений. (Эти восстания, захватив­шие также часть Малороссии и Белоруссии, имели родственный масонскому декабризму революционный характер; в них, впрочем, проявилось и ино­стран­ное, и еврейское вмешательство*; Россия была вынуждена на это реши­тельно реагировать.) Среднеазиатские Хива и Бухара входили в состав империи как самостоятельные во внутреннем управлении. Прочие азиатские, северокавказские и даже малые кочевые народы также имели самоуправ­ление с сохранением традиционных обычаев. Например, на Кавказе оно основывалось на положениях “О кавказском горском управлении” (1856) и “О кавказском военно-народном управлении” (1880); у казахов и киргизов оно регулировалось “Степным уложением” 1891 года, у бурятов, якутов и других сибирских народностей с 1822 года существовали степные “думы”.

Что же касается прибалтийских народов, то они были слишком малочис­ленны и неоднородны для самостоятельной государственности (немецкое влияние долгое время преобладало там в администрации и в системе образо­вания). Уместно поставить вопрос: смогли бы эти народности сформироваться как нации при власти Тевтонского ордена (вспомним судьбу племени пруссов, от которых осталось лишь название...) так же, как позже в составе Российской империи, остановившей тевтонский “натиск на восток”?..

Тем более подобный вопрос можно поставить относительно судьбы армян, грузин и других народов, искавших в составе Российской империи защиты от своих смертельных врагов. Приняв их под свое покровительство, Россия внесла умиротворение в вековые межнациональные конфликты (особенно в Закавказье) и обеспечила спокойное развитие малых народов при неблаго­приятном соседстве. (Именно поэтому, сохранившись и развившись, они теперь, в отличие от американских индейцев, могут требовать суверенитета.)

Таким образом, отличительным признаком Российской империи была не колониальная эксплуатация (как тогда у западноевропейцев), не нивели­рующий интернационализм (как после марксистской большевистской революции), не космополитический “плавильный котел” (как сейчас в США) — а вселенское братство: взаимовыгодное сосуществование равноправных народов, основанное на уважении общих нравственных ценностей.

Разумеется, и вселенское братство не могло быть принудительным, особенно если какие-то народы под влиянием Запада больше не желали быть частью Третьего Рима, а хотели стать “как все”. Логика дальнейших реформ неизбежно вела к предоставлению таким частям империи все большей автономии по примеру Финляндии. В первую очередь Столыпин намеревался сделать это для Польши**. Ведь, по сути дела, католическая Польша была России не нужна как составная административная часть; причиной российского участия в международных разделах Польши (1772, 1793, 1795) было освобож­дение захваченных поляками древних русских земель.

В то же время важно подчеркнуть, что даже у таких народов России сепаратистские настроения были типичны не для широких слоев, а для их интеллигенции. Это объяснялось политическим честолюбием, ибо притеснений в сфере национальной культуры не было. Оно нарастало по мере проник­новения в Российскую империю западных эгоистичных представлений о смысле жизни. И этим честолюбием в годы гражданской войны воспользо­вались как внутренние, так и внешние враги России.

Тогда это эгоистичное поветрие коснулось и отдельных слоев самого русского народа, в котором вскоре нашлись “самостийники” и областного, и даже уездного уровня, провозглашавшие свои “республики”. Этим были также заражены часть казачьих войск и колыбель русского народа — Малороссия с Киевом, “матерью городов русских”.

Подчеркнем, что украинского вопроса до революции вообще не существо­вало как национального — это был вопрос внутрирусский. Малороссы, бело­русы и великороссы считали себя тремя ветвями единого русского народа.

Еврейский вопрос

Единственным исключением в смысле неравноправия в царской России было религиозное неравенство, которое распространялось на старообрядцев (исконно русских!), на некоторые секты и на иудеев. После 1905 года ограничения остались только для иудеев — но опять-таки подчеркнем: не по национальному признаку, а по религиозному. В стране, где нормы нравствен­ности и само оправдание самодержавной власти основывались на христиан­стве, трудно было признать равноправной религию антихристианскую и расистскую. Однако переход иудеев в Православие снимал с них все огра­ничения.

Ранее подобные ограничения для иудеев имелись и в других европейских странах, где еврейство лишь постепенно завоевало равноправие в ходе так называемых “буржуазных” революций и либеральных реформ: во Франции (1791), Англии (1849 и 1857), Дании (1849), Австро-Венгрии (1867), Германии (1869—1871), Италии (1860 и 1870), Швейцарии (1869 и 1874), Болгарии и Сербии (1878—1879)... Православная Россия оказалась в этом отношении лишь наиболее консервативной.

Как в дореволюционной “Еврейской энциклопедии”, так и в работах многих еврейских авторов вполне объективно описана история ограничений для иудеев в России. Оказавшись в составе империи после разделов Польши, сначала “евреи стали равноправными гражданами”, — пишет известный историк Ю. Гессен. Однако “в их руках сосредоточилась торговля”, а поскольку “торгово-промышленному сословию была предоставлена доминирующая роль в городском самоуправлении”, это превратило евреев “в известную общест­венную силу*.

После жалоб на это русских купцов в 1791 году был издан указ о черте оседлости для евреев (она включала в себя огромную территорию: 15 запад­ных губерний и Польшу). Однако в то время все русские податные сословия — крестьяне, мещане, ремесленники и купцы — не имели права свободного передвижения из одной губернии в другую. Поэтому указ 1791 года “не заключал в себе ничего такого, что ставило бы евреев в этом отношении в менее благоприятное положение сравнительно с христианами”**, — констати­рует “Еврейская энциклопедия”. А если сравнивать их положение с положе­нием основной массы русского народа, то до 1861 года “евреи пользовались личной свободой, которой не знало крепостное крестьянство”***.

Одновременно царское правительство пыталось “перевоспитать” евреев, отучив их заниматься винными промыслами (ими жила примерно треть евреев) и ростовщичеством, — и то и другое в России считалось предосуди­тельным, что отражено во многих произведениях русской литературы. Цель была — превратить евреев в подданных “как все”, с нормальными занятиями. При Николае I за переход в Православие выплачивалось вознаграждение, смягчалось наказание при крещении под следствием****.

“Эти усилия, однако, не только не привели к намеченной цели, но вызвали единодушное и сильное сопротивление со стороны еврейского насе­ления”*****, — отмечает израильский проф. Ш. Эттингер. Оно исходило прежде всего от “кагально-раввинского союза”, не желавшего терять контроль над еврейством, — объясняет Ю. Гессен******. Это было “госу­дарство в госу­дарстве”, имевшее собственную цель. За весь XIX век в России удалось обратить в христианство лишь 84 500 евреев, из них в Правосла­вие — 69 400. То есть в среднем соответственно по 845 (в Право­славие — 694) человек в год*******.

Видя безуспешность административных мер по обращению евреев в христианство, следующий Царь отменил их. Еврейский писатель М. Алданов напоминает, что Александр II “был расположен к евреям, особенно в первую половину своего царствования. В законах о судебной реформе, осуществлен­ной в 1864 году, не имеется нигде каких-либо ограничений для евреев. В училища и гимназии евреи тогда принимались на равных правах с другими учащимися. Евреи имели право держать экзамены и получать офицерские чины. Они также могли получать дворянское звание и нередко получали его. Получив чин действительного статского советника, орден св. Владимира или первую степень какого-нибудь другого ордена, еврей тем самым становился дворянином”*.

После убийства Александра II были введены “Временные правила о евреях” (1882), запретившие им селиться вне черты оседлости. Правда, помимо крещеных евреев, получавших полное равноправие, вне черты оседлости могли жить (с семьями) евреи-купцы и промышленники первой гильдии с прислугой, евреи-ремесленники, евреи с высшим образованием, студенты и учащиеся средних учебных заведений.

Решение это было неудачным, ибо побуждало евреев приобретать указанные профессии (они составляли более половины купцов, записавшихся в гильдию**) и получать образование. Процент евреев в вузах стремительно нарастал (14,5% в 1887 году). Поэтому в 1887 году была введена процентная норма для приема некрещеных евреев в высшие учебные заведения: 10% в черте оседлости и 5% вне ее; в Петербурге и Москве — 3%. Однако оставалось много способов обхода запрета: поступление в частные и иностранные учебные заведения, сдача экзаменов экстерном...

Так число еврейского населения вне черты оседлости быстро увеличи­валось. В постоянном ожидании отмены “временных” правил и царская администрация все чаще закрывала глаза на постоянные нарушения. Вообще еврейское население России росло более интенсивно, чем русское: в 1815 году насчитывалось около 1 200 000 евреев; в 1897 году — 5 215 000, а в 1915 году — около 5 450 000 (несмотря на то, что оно давало наибольший процент эмигрантов: только с 1881 по 1908 годы из России эмигрировали 1 545 000 евреев, из них 1 300 000 в США)***. В 1897 году евреи составляли 4,13% населения империи, в том числе 40—50% городского населения в пределах черты оседлости.

В 1897 году еврейское население имело следующее распределение по профессиональной занятости (для сравнения — в скобках процент соответст­вующей занятости населения по империи в целом): в торговле — 38,65% евреев (всего в империи торговлей занималось 3,77% населения), в промыш­ленности, включая ремесленников, — 35,43% (10,25%), в свободных и неопределенных профессиях и на различной службе — 10,71% (4,52%), в сельском хозяйстве — 3,55% (74,31%)****.

Тем более черта оседлости не могла помешать тому, что, как пишет “Еврейская энциклопедия”: “Финансовая роль евреев становится особенно значительной к 60-м годам” благодаря их капиталам*****. Постепенно в еврейских руках сконцентрировалась и печать. Такой рост еврейского влияния в общественно-экономической жизни дополнялся их активным участием в революционном движении: они переплавляли “мечту о мессианстве своих дедов и прадедов в новое мессианство — в мечту о социализме”******, — констатирует Г. Я. Аронсон.

Проф. Эттингер отмечает, что “уже в середине 70-х годов делались первые попытки организовать еврейское революционное движение” социалистами М. Натансоном, А. Либерманом, М. Винчевским, М. Лилиенблюмом и др. В 1876 году было создано “Общество еврейских социалистов”. Знаменитый “Бунд” (Всеобщий еврейский рабочий союз) был основан в 1897 году, на год раньше, чем состоялся первый съезд РСДРП, созванный в Минске (в черте оседлости) также при активной помощи Бунда*.

Характерно, что рост антисемитизма в России приходится именно на последнюю четверть XIX века, когда еврейство стало все больше проявлять свое революционное влияние. А в связи с убийством революционерами Александра II в 1881 году разразились и погромы.

Существует достаточно данных, чтобы характеризовать большинство погромов в России как провокационные. Первая волна в 1881 году была развязана революционерами “Народной воли”, которые распространяли соответствующие листовки и, как писал Ю. И. Гессен, “считали погромы соответствующими видам революционного движения”**, то есть для общей дестабилизации положения в стране. По этой же причине и царские власти решительно пресекали погромы, видя в них проявление опасного беззакония. При этом революционеры стали обвинять в их организации царскую власть, якобы стремившуюся “перевести народный гнев с себя на евреев”.

Вторая волна погромов в 1903—1905 годах была развязана по той же схеме, скорее всего, самими евреями (например, в Нежине были задержаны три еврея, распространявших листовки: “Народ! Спасайте Россию, себя, бейте жидов, а то они сделают вас своими рабами”)***. Депутаты Государст­вен­ной Думы, расследовавшие погромы, пришли к выводу, что их подго­товили не черносотенцы, а “какая-то тайная власть”. В “Календаре русской революции”, изданном революционером В. Л. Бурцевым, также отмечалось (правда, с намеком на правительство), что, как и в 1881 году, “беспорядки явно подготовлялись кем-то заранее... но с того времени условия сильно изменились: еврейское население... стало революционной силой”****.

В этом последнем обстоятельстве заключалась и новая цель погромов: они стали поводом для создания еврейством вооруженных групп “еврейской самообороны”, которые финансировались еврейским капиталом, в том числе заграничным (это признает “Encyclopaedia Judaica” в статье о Я. Шиффе*****). Отряды “еврейской самообороны” устраивали целые сражения с безоружными толпами “громил”, жертвы среди которых в несколько раз превосходили число жертв погромов (свидетельства еврейских авторов об этом собраны В. В. Кожи­но­вым******). Разумеется, евреи вновь обвинили в организации погромов царскую власть — сегодня это можно прочесть во всех западных школьных учебниках, — хотя повторим: власть не могла быть заинтересована в анархи­ческих беспорядках и строго наказывала их зачинщиков.

В конечном счете, погромы оказались удобным поводом для обвинения православной монархии в антисемитизме, чтобы мобилизовать против нее еврейство и демократов во всем мире. Вот почему русское слово “погром” вошло во все языки, хотя число еврейских жертв в тех погромах (несколько сот человек) было ничтожно по сравнению с числом жертв еврейских погромов в Западной Европе в прошлом (погромы сопровождали евреев во все времена и во всех странах, порою их изгоняли в полном составе; таких гонений на евреев в России не было). Далее мы приведем примеры, сколь важную роль в сокрушении православной России сыграло международное еврейство.

Разумеется, погромы сыграли большую роль и в привлечении на сторону “гонимого еврейства” симпатий части русской интеллигенции. Их общей заботой становится борьба за равноправие евреев через соответствующее изменение атмосферы в российском обществе, что вполне удавалось благо­даря доминировавшей еврейской печати. Так уже не крестьянский, а еврейский вопрос стал лакмусовой бумажкой для проверки совести русской интелли­генции, превратившись в “обязательную для прогрессивно мыслящего чело­века юдофильскую повинность в русском обществе”******* (выражение И. Бикер­мана).

Поскольку эта повинность была необходима для общественного и литературного признания (то есть признания “прогрессивной” печатью), ей последовало немало известных писателей (Л. Андреев, М. Горький, В. Коро­ленко; евреи предлагали и Л. Толстому написать роман, вызывающий симпатии к евреям, но он ограничился лишь статьями). Все это внесло в русскую журналистику “припадочную истеричность и пристрастность”, что, не выдержав, с возмущением отмечал А. И. Куприн в письме Ф. Д. Батюшкову от 18 марта 1909 года: “Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу...”*.

“Орден русской интеллигенции”, Дума и Церковь

Так, эти активные “русские интеллигенты нерусского направления” (определение историка Д. И. Иловайского) вместе с еврейством создали доминирующую в обществе “прогрессивную” среду — так называемый “Орден русской интеллигенции”, который (по более позднему выражению одного из его прозревших представителей, Г. П. Федотова) отличался “идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей”. Вместо того чтобы помогать правительству лечить болезни общества, “орден” стремился их обострять с целью свержения самодержавия любой ценой ради достижения “народного счастья” — это и объединяло всех членов “ордена”, которые могли сильно различаться по взглядам, — от террориста Савинкова до “попа Гапона”.

Используя свои обычные приемы — игру на гордыне соблазняемых и подмену главной истины второстепенными, — сатана увлекает этих “интелли­гентов” на провозглашение самих себя особо умной частью народа (это видно уже в их самоназвании, которое в переводе на русский означает: умники) и на жертвенное служение их гордого ума ложной цели. Вместо личной нравственности и христианского подвижничества в этой среде культивировался героический активизм с самолюбованием и стяжанием общественного при­знания. Вместо ответственного реализма — утопичный фанатизм вплоть до пожертвования не только своими, но и чужими жизнями в духе “нам все позволено”. Православие отвергалось как “средство эксплуатации”, в ранг же новой религии возводился утилитарный морализм “для народного счастья”. Но абсолютизация борьбы вела лишь к разрушениям того, что народ уже имел...

Банкротство этих интеллигентских идей на примере “первой революции” 1905 года было проанализировано бывшими марксистами в знаменитом сборнике “Вехи” (1909). Сборник вызвал большой шум, но как предосте­режение он был воспринят лишь немногими в “ордене”. Ленин по-своему оценил “Вехи”, назвав их “энциклопедией либерального ренегатства”...

О событиях 1905 года Иловайский писал:

“Неудачи и бедствия полуторагодовой русско-японской войны еще до ее окончания вызвали сильное общественное брожение внутри России. Внешние и внутренние враги ее воспользовались сими неудачами, чтобы начать движение... против самого основного государственного строя, т. е. русского самодержавия. В этом движении наибольшее участие приняли инородческие элементы (евреи, поляки, финляндцы, армяне и пр.), с которыми соедини­лись многие русские интеллигенты нерусского направления. В особенности этому способствовала газетная печать, столичная и провинциальная, большая часть которой оказалась в руках еврейских. (Евреи захватили в свои руки значительную часть ежедневной печати также в государствах Средней и Западной Европы и в Северной Америке.) В связи с сим противоправи­тельственным или революционным движением начались многочисленные политические убийства чиновных лиц по всей империи, забастовки фабричных и других рабочих, мятежные вспышки на инородческих окраинах”**, а также аграрные беспорядки с требованием передела помещичьих земель, погромы множества дворянских усадьб. Нередко революционерами устраивались провокационные столкновения с войсками.

Таково было, в частности, знаменитое “мирное шествие” в “Кровавое воскре­сенье” 9 января 1905 года, ставшее началом “первой революции”. Его организатор бывший (лишенный сана) священник Гапон играл двойную роль. Требуя “клятвы Царя перед народом” (!), Гапон заявил накануне на митинге: “Если... не пропустят, то мы силой прорвемся. Если войска будут в нас стрелять, мы будем обороняться. Часть войск перейдет на нашу сторону, и тогда мы устроим революцию. Устроим баррикады, разгромим оружейные магазины, разобьем тюрьму, займем телеграф и телефон. Эсеры обещали бомбы... и наша возьмет”*...

Действительно, в городе распространялись подстрекательские листовки, были повалены телефонные столбы и построены баррикады, разгромлены магазины, в том числе оружейные, предприняты попытки захватить тюрьму и телеграф, были провокационные выстрелы в полицию из толпы, разгромлен полицейский участок. Все это нужно учесть, чтобы понять страх тех, кто приказал стрелять в наседавшую толпу (погибло 96 человек и более 300 ра­нено)**. Однако план рухнул из-за того, что войска не перешли на сторону демонст­рантов. Царь обо всем этом не знал, его не было в тот день в Петер­бурге — однако вину за происшедшее революционеры и либералы приписали ему.

В ту же ночь Гапон опубликовал призыв к бунту, который, благодаря пролитой крови и печати, нашел отклик во многих местах России. Волнения длились весь год, в октябре вся страна была парализована забастовкой, в Москве большевики попытались устроить вооруженное восстание, вызвавшее много жертв.

Результатом волнений в 1905 году стал царский Манифест от 17 октября о Государственной Думе — выборном законодательном органе, имевшем возможность влиять на решения правительства. Переработанные Основные Законы несколько ограничили права монарха — в частности, бюджетными полномочиями Думы. Законопроекты могли превратиться в законы лишь после утверждения обеими палатами: Думой и Государственным Советом (он существовал с 1810 года как законосовещательный орган). И хотя прави­тельство по-прежнему назначалось Государем и могло выступать с инициа­тивой прекращения деятельности Думы, “если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость в такой мере”, — все же монархия де-факто превратилась в конституционную, а народ получил широкие политические свободы, которых десятилетиями добивались либералы и буржуазия (в том числе свобода профсоюзов и политических партий).

Но и после Манифеста террористы продолжали убийства, ибо им были нужны не свободы и не конституционная монархия, а ее свержение. Лишь суровыми мерами, включая смертную казнь за террор, Столыпину удалось навести порядок; в 1905—1913 годы было казнено 2981 террористов, экспро­приаторов и убийц, в среднем 331 за год***. (Жертвами террористов тогда же стали около 17 000 человек: полицейских и чиновников, в том числе генерал-губернатор Бобриков в Финляндии, московский генерал-губернатор Вел. Кн. Сергей Александрович, градоначальник С.-Петербурга В. Ф. фон дер Лауниц, министр внутренних дел фон Плеве. Была взорвана дача премьер-министра П. А. Столыпина.)

При этом выявилась простая истина: проводившиеся реформы, наделяя недовольные слои все большими свободами, не стремились направить активность новых общественных сил в конструктивном направлении. Отчасти это было свойственно уже реформам Александра II: характерно возникновение первых революционных организаций как раз в ту эпоху. То есть введение политических свобод само по себе не решает проблем, а может их даже обострять и поощрять революционеров к новым требованиям.

Либералы требовали “народного представительства”, но его структур, естественно выраставших из русской жизни, не было создано. Такой струк­турой могло стать земство. Но оно было заражено либеральной оппозиционностью и поэтому тормозилось властью, что, в свою очередь, усиливало оппозицион­ность... Либералы не интересовались русской традиционной “демократией снизу” Московской Руси, разрушенной Петром I, а лишь копировали западный парламентаризм — партийную “демократию сверху” (закулисно манипули­руемую финансовой властью). Верховное же чиновничество в основном не желало никаких перемен и тоже не думало о русских традициях самоуправ­ления.

А ведь народ обнаружил в себе немалую положительную силу: стихийно возникшие черносотенные организации — “Русская монархическая партия”, “Союз русского народа”, “Русский народный союз имени Михаила Архангела”, “Союз русских людей”, “Священная дружина” и другие — были народным ответом на “первую революцию”, попыткой возродить известные в русской истории примеры низового (по В. О. Ключевскому: “черных”, то есть неслу­жилых сословий) сопротивления враждебным силам. В “Руководстве монар­хиста-черносотенца” говорилось: “Враги самодержавия называли “черной сотней” простой, черный русский народ, который во время вооруженного бунта 1905 года встал на защиту самодержавного Царя. Почетное ли это название, “черная сотня”? Да, очень почетное. Нижегородская черная сотня, собравшаяся вокруг Минина, спасла Москву и всю Россию от поляков и русских изменников”*. Лозунг черносотенцев был — “Православие, Самодержавие, Народность”.

В черносотенном движении начала XX века приняли участие миллионные народные массы, его поддерживали многие известные духовные лица, деятели культуры, ученые, как, например, будущий Патриарх Тихон, архиепископ Антоний (Храповицкий — будущий первоиерарх Русской Зарубежной Церкви), прот. Иоанн Восторгов, идеолог монархии Л. А. Тихомиров, историк Д. И. Ило­вайский, академики А. И. Соболевский, К. Я. Грот, Н. П. Лихачев, Н. П. Кондаков и др. Даже если не все они формально входили в те или иные черносотенные организации, они были единомысленны с ними в словах и делах. Государь Николай II приветствовал черносотенцев как верных монархистов.

Однако в целом эта огромная народная сила не была востребована и политически облагорожена верхним бюрократическим слоем для организации лучших сил народа на государственном уровне как образец общественного поведения. Бюрократия часто даже старалась притеснять черносотенное движение, запрещая собрания и шествия, налагая штрафы и поощряя наиболее покладистых деятелей; это вело к соперничеству за лидерство, к розни и расколам. В свою очередь, некоторые руководители черносотенцев в своей критике правящей бюрократии проявляли усердие не по разуму и невольно, справа, способствовали революции (это отмечал И. А. Ильин). В результате эта стихийная сила православного народа оставалась самодеятельной, политически непрофессиональной и неспособной переломить огромное общественное влияние еврейской печати и “Ордена русской интеллигенции”. Разумеется, эта печать постаралась превратить само название черносотенцев в бранное слово, искажая его смысл, приписывая им погромы, мракобесие, некультурность и т. п.

Политическими свободами и думской трибуной во всероссийском масштабе (благодаря все той же печати) воспользовались в основном много­численные разрушительные партии, из которых наиболее влиятельной стала основная в “ордене” партия “Народной свободы” (конституционные демократы — кадеты). Все эти партии использовали свободу не для того, чтобы вместе с верховной властью способствовать государственному строительству, а чтобы эгоистично бороться за власть. Этому способствовало избирательное право, более либеральное, чем в некоторых западноевропейских странах того времени. Так, из 478 мандатов первой Думы кадеты получили 179, партии националов-автономистов — 63, левые “трудовики” — 97, социал-демо-­краты — 18, беспартийные — 105; наиболее правой партией был центристский “Союз 17 октября” (конституционные монархисты — октябристы) — 16 мандатов; собственно правые партии представлены не были. Вторая Дума оказалась еще более левой. Поэтому первые две Думы в 1906—1907 годы вместо гашения революционных волнений лишь подливали масло в огонь — и были распущены после нескольких месяцев “работы”.

Характерно, что и столыпинским реформам противодействовали все партии — от кадетов до большевиков... “Им нужны великие потрясения — нам нужна великая России” — эти слова премьер-министра стали афоризмом.

Имея разные программы, левые и либеральные партии были едины в стремлении заменить монархический строй более “прогрессивным”. Прогресс же у всех непременно отождествлялся с тем или иным западным учением: от либерализма до марксизма — при отрицании русской традиции. Именно западничество, возникшее как оппонент славянофильства в XIX веке, стало предтечей и объединяющим признаком всей антимонархической оппозиции.

Благодаря изменению избирательного закона в третьей Думе (1907—1912) из общего числа 442 мандата левые депутаты получили лишь около 50. Появи­лись правые партии (147 мандатов), которые вместе с фракцией октяб­ристов (154 мандата) могли бы составить правоцентристское большинство. Однако октябристы чаще блокировались с кадетами (54 мандата) и прогрес­систами (28 мандатов).

Даже в годы войны так называемый “Прогрессивный блок” в четвертой Думе (1912—1917), в котором объединилось большинство депутатов (236 депутатов на основе кадетов, прогрессистов и октябристов), не проявил желания сотрудничать с монархом, требуя собственного “правительства доверия”... Либеральное ядро этого блока — кадеты — не желали рвать своих связей с левыми партиями и вели совместную пропагандистскую кампанию. С думской трибуны неоднократно раздавались клеветнические нападки на главу государства (например, нашумевшее обвинение кадетского лидера П. Н. Милюкова 1 ноября 1916 года в якобы готовившемся царем сепаратном мире с Германией: “Глупость или измена?”).

Видя такое отношение, Государь тоже игнорировал требования Государст­венной Думы. Ров между властью и “прогрессивной общественностью” углубляла и “прогрессивная” печать, принадлежавшая евреям... Таким образом, важнейшей внутренней причиной революции было то, что при возникшем перевесе свобод над обязанностями ведущий слой общества утратил чувство национальной солидарности и перестал сознавать смысл православной монархической государственности. Главным стремлением для него стала эгоистичная цель: отнять власть у Помазанника Божия.

Всему этому разложению должна была противодействовать Церковь. Внешне ее положение выглядело вполне благополучно. В 1911 году право­слав­ные составляли 70% населения, духовенства насчитывалось 107 830 че­ловек (из них 49 642 священника). Число монастырей выросло с 875 в 1903 году до 942 в 1910 году с общим числом монашествующих в 62 812 (включая послушников и послушниц). Количество православных храмов увеличилось с 50 355 в 1903 году до 52 869 в 1909 году; кроме того, имелось 22 687 часовен и молитвенных домов. Церковь содержала более 31 000 приходских библиотек, около 40 000 приходских школ, росли поступления в ее казну (около 40 000 млн рублей в 1909 году), половина которых тратилась на просвещение (50,5%)*...

Однако все же строительство храмов отставало от роста населения, а просветительские возможности Церкви уступали влиянию атеистических и еврейских изданий. Церковь привыкла иметь дело с благочестивой паствой (в целом народ оставался таким), — а вне храма терялась при необходимости должного отпора небывалым ранее нигилистическим силам. Это было видно по поведению духовенства в составе Думы (в четвертой Думе было 46 свя­щенников). Как видим, Церковь все-таки не уклонялась от участия в полити­ческой жизни, но духовно окормлять верную паству и вступать в борьбу с нигилистами — разные задачи; не все к этому были готовы...

Следует также признать, что Церковь традиционно поддерживала госу­дарст­венную власть, поскольку эта власть была православной властью Помазанников Божиих — в отличие от всех ее противников. Помня также об идеале симфонии, духовенство не вмешивалось в конкретные дела властей по управлению государством, даже если в этих конкретных делах не все ладилось. Тем самым Церковь давала “Ордену русской интеллигенции” повод для обвинения в нежелании бороться с социальным злом и в защите интересов господствующих классов (которые при своем сословном высокомерии тоже подливали масло в разгоравшийся огонь революции).

Правда, небольшая часть духовенства пошла на диалог с интеллигенцией. Цель была — христианизировать наступавшую нецерковную гуманистическую культуру, переняв из нее те “частичные правды”, которые были совместимы с христианством. Для этого в 1901—1903 годы устраивались “Религиозно-философские собрания” (всего было 22 собрания под председательством епископа Сергия Страгородского, тогда ректора Петербургской Духовной академии). Один из организаторов “собраний”, В. Тернавцев, предупреждал, что вскоре Православию предстоит “лицом к лицу встретиться с враждебными силами уже не домашнего, поместно-русского порядка, а с силами мировыми, открыто борющимися с христианством на арене истории”. Поэтому “наступает пора не только словом, в учении, но и делом показать, что в Церкви заключается не один только загробный идеал. Наступает время открыть сокровенную в христианстве правду о земле”*...

Так возникло движение “религиозного возрождения”, которое стремилось преодолеть “духов” революции, в том числе в известных сборниках “Проблемы идеализма” (1902) и “Вехи” (1909).

Примечательно, что инициатива этого диалога и возвращения атеисти­ческой интеллигенции в Церковь исходила от бывших марксистских деятелей, прошедших путь “От марксизма к идеализму” (название сборника статей С. Булгакова, 1903). Кроме С. Н. Булгакова (в период своего неверия и нигилизма он приобрел всероссийскую известность марксистскими рабо­тами) этот же путь проделали П. Б. Струве (автор первого Манифеста РСДРП в 1898 году), С. Л. Франк (участвовал в марксистском кружке, в 1899 году был арестован и выслан из университетских городов), Н. А. Бердяев (за участие в марксистском кружке отбывал ссылку в Вологде). Подобную биографию имели и другие видные представители “религиозного возрож­дения”: братья С. Н. и Е. Н. Трубецкие, Г. П. Федотов (его выслали за границу как участника револю­ции 1905 года и левого социал-демократа)... Именно личный опыт преодо­ления марксистских соблазнов позволил им высказать предупреждение о грозившей катастрофе (и уже в эмиграции разносторонне осмыслить ее).

Но, к сожалению, это встречное движение Церкви и интеллигенции в России началось слишком поздно и не успело дать спасительного плода. К тому же и от Церкви в нем участвовали слишком либеральные представители, и в “христианской интеллигенции” (В. Розанов, Д. Мережковский, 3. Гиппиус и др.) до революции были сильны нездоровые ожидания некоего “Третьего завета”, мистический эротизм, требования “освящения пола” (это обсужда­лось на четверти всех “Религиозных собраний”!) и т. п. — без должного понимания православного учения о сути мирового зла... Христианизацию мира и “правду о земле” они понимали как изменение (“догматическое развитие”) самого учения Церкви о мире, прямо называя это “реформацией”. На это Церковь пойти не могла.

Позже, в эмиграции, прот. В. Зеньковский напишет об этом времени: “…всех соблазняет мысль о синтезе христианства и язычества — причем дело гораздо больше идет именно о язычестве, чем о христианстве”**. Другой видный автор, прот. Г. Флоровский, в солидном труде “Пути русского бого­словия” даст еще более убийственную характеристику этому “возрождению”, которое, начиная с его духовного предтечи В. Соловьева, “пыталось строить церковный синтез из нецерковного опыта”***...

В литературно-художественных кругах подобное “богоискательство” граничило с оккультизмом и даже демонизмом в духе Ницше, что можно видеть по воспоминаниям антропософа Андрея Белого, стихам символиста В. Брю­сова, живописи Врубеля (“Демон”), музыке Скрябина (он сочинил “Черную мессу”)… Один из номеров журнала “Золотое руно” (издатель П. П. Рябушин­ский) был посвящен дьяволу и начинался обращенной к нему “молитвой” Ф. Сологуба... (Так что “восьмое чудо света”, восхищавшее П. Валери, было с явной червоточиной.)

Подчиненное положение Церкви (без Патриарха, отмененного Петром I), зависимое от обер-прокурора Синода (а они бывали разными и далеко не все дотягивали до уровня мудрого К. П. Победоносцева) также не способст­вовало ее активному противодействию нигилизму в новой, необычной ситуации. Поэтому лучшие представители епископата начали подготови­тельную работу для восстановления патриаршества и подлинной симфонии властей.

В 1905 году Святейший Синод по инициативе тогда еще епископа Антония (Храповицкого) сделал соответствующий доклад Государю. Царь также понимал необходимость этого, но, предполагая избрание Патриарха Всерос­сийским поместным Собором, счел “невозможным совершить в переживаемое ныне тревожное время столь великое дело, требующее и спокойствия и обдуманности”. Против созыва Собора выступил и обер-прокурор Победо­носцев. Несомненно, их побуждал к сдержанности облик тогдашнего низового движения за созыв Собора: “в духе довольно расплывчатого церковного либерализма, без достаточной духовной сосредоточенности... У защитников широкого состава Собора было не очень точное понимание природы Церкви, какая-то почти конституционная схема ее устройства”; поэтому в 1917—1918 годы “и на Соборе было слишком много противоречий”* — так об этом движении писал прот. Г. Флоровский.

То есть в вопросе восстановления патриаршества была та же картина, что и в созыве Государственной Думы, и в восстановлении земского само­управления: старые формы русской жизни наполнялись новым — нерусским либеральным и революционным — содержанием и играли уже совершенно противоположную роль.

Тем не менее подготовительные труды по созыву Собора Синод начал по предложению Царя. В начале 1906 года было учреждено так называемое Предсоборное присутствие, продолжавшее работы до конца года. Его труды были изданы в 4-х томах. Однако и новый премьер-министр Столыпин по отмеченной выше причине тоже не хотел созыва Собора в ближайшие годы. Лишь в 1912 году было создано постоянно действующее Предсоборное совещание. Председателем его стал архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), членами — архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) и епископ Холмский Евлогий (Георгиевский). (Как по-разному сложатся их судьбы после падения монархии!.. Первый провозгласит лояльность богоборческой власти в СССР, второй возглавит монархическую часть Церкви в эмиграции, третий тоже в эмиграции предпочтет союз с масонами...)

* * *

Итак, подведем итог внутреннего развития. Накануне революции военное могущество России было непоколебимо, она имела продолжительный и быстрый экономический рост и успешно решала важнейшие социальные проблемы, чему особенно способствовали развитие земства и крестьянская реформа Столыпина. Все это могло в ближайшем будущем совершенно выбить социальную почву у революционной пропаганды и укрепить государство, если бы материальные успехи дополнялись и облагораживались восстановлением православного мировоззрения и удерживающей идеологии Третьего Рима , что было особенно утрачено в верхних слоях общества.

Однако этого не происходило. Церковь занималась низовым окормлением верующей паствы, не имея влияния на общественно-политические процессы в верхнем социальном слое. А озападненная российская бюрократия не смогла противопоставить натиску капитализма и “Ордена русской интеллигенции” должный русский ответ. Таким ответом должно было стать восстановление допетровских органичных особенностей православной России: симфонии государственной власти с Церковью и необходимости всесословного служения Истине (сословно-корпоративное представительство в земских Соборах вместо партийной Думы). Но мало кто (за исключением таких одиноких идеологов, как Л. А. Тихомиров) работал в этом направлении: боролись друг с другом лишь капитализм и социализм.

Экономический рост достигался за счет распространения на Россию западного капиталистического уклада, все больше вытеснявшего прежние нравственные критерии в экономике. Поэтому повышение благосостояния российского общества сопровождалось его углубляющимся нравственным упадком, особенно в ведущем слое народа, показателями чего были как раз те апостасийные признаки либеральной демократии, которые “Орден русской интеллигенции” считал “прогрессивными” и всячески стремился их поощрять.

Это ослабляло иммунитет государства против любых опасностей, о чем постоянно предупреждал в своих проповедях один из виднейших русских пастырей св. прав. Иоанн Кронштадтский:

“Вера слову истины, Слову Божию исчезла и заменена верою в разум человеческий; печать, именующая себя гордо шестою великою державою в мире подлунном, в большинстве изолгалась — для нее не стало ничего святого и досточтимого… не стало повиновения детей родителям, учащихся — учащим и самих учащих — подлежащим властям; браки поруганы; семейная жизнь разлагается; твердой политики не стало, всякий политиканствует, — ученики и учителя в большинстве побросали свои настоящие дела и судят о политике; все желают автономии... Не стало у интеллигенции любви к родине, и они готовы продать ее инородцам, как Иуда предал Христа злым книжникам и фарисеям; уже не говорю о том, что не стало у нее веры в Церковь, возро­дившей нас для Бога и небесного отечества; нравов христианских нет, всюду безнравственность; настал, в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством, расхищение и воровство казенных и частных банков и почтовых учреждений и посылок, и враги России готовят разложение государства. Правды нигде не стало, и Отечество на краю гибели...” (слово на Благовещение 25 марта 1906 года).

Св. прав. Иоанн Кронштадтский предупреждал, что если русское общество не вернется к жизни по Евангелию и к осознанию удерживающей сути своей православной государственности, то власть захватят антихристианские силы. А они уже готовили небывалую Мировую войну против России, которая затормозила все реформы, потребовала от народа лишений и жертв — и тем самым дала “Ордену русской интеллигенции” новые возможности для наступления на верховную власть.

Россия не начинала этой войны, а была втянута в нее неподготовленной: она не могла предать православную Сербию. Собственная цель России в начавшейся Мировой войне выглядела вполне реальной: возвращение православным Константинополя (Второго Рима), что было обещано и союзни­ками по Антанте. Это открывало возможность продвижения к святыням Иерусалима, привлекавшим множество русских паломников, которым ничего не стоило заселить Палестину; для этого митрополит Антоний (Храповицкий) мечтал протянуть туда железную дорогу. В эти годы вновь вспомнились древние пророчества об освобождении русскими Царьграда; уже готовили и крест для оскверненной святыни Православия — храма Св. Софии...

Однако Бог не допустил столь близкого материального торжества Третьего Рима, потому что к тому времени Россия все больше утрачивала необходимое для этого духовное качество, теряя осознание своей миссии Третьего Рима и тем самым теряя оправдание своего бытия перед Богом. Даже обретение Константинополя в российском Генштабе рассматривали лишь как военно-стратегическую цель: проливы...

Все же отметим, что с XIX века в России параллельно развивались два противоположных процесса: с одной стороны — апостасийного разложения ведущего слоя и, с другой стороны — возвращения наших монархов к православному пониманию государственности. Александр III и Николай II окончательно преодолели в себе западническое наследие петровских реформ, Государь Николай II был готов и к восстановлению симфонии государства и Церкви, что во многом происходило даже при формальном отсутствии Патриарха. В нескольких источниках описан случай, когда Государь, сознавая опасность выбора Патриарха в тогдашней нездоровой атмосфере, предложил самого себя в Патриархи, для этого он даже был готов оставить семью и стать монахом — но растерянные архиереи промолчали...

То есть в последнем Государе “показана была нам органическая возмож­ность слияния воедино Великой России и Святой Руси”, — писал архимандрит Константин (Зайцев), — но даже такой Царь уже был бессилен что-либо изменить, поскольку оказался “ненужным” для верхнего социального слоя, переставшего понимать суть православного самодержавия и возжаждавшего политических “прав” и “свобод” наподобие западных (потакавших челове­ческой греховности). России осталось постигать утраченную истину уже только от обратного — через кровавую революцию...



Смотрите также в интернете:

pravaya.ru/leftright/472/507
pravaya.ru/leftright/472/510
pravaya.ru/leftright/472/509


Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

10 сентября 18:06, Посетитель сайта:

Россия перед революцией 1917 г.

Недавно вышла интересная книга питерского историка Н.С.Андреевой о прибалтийских немцах и правых перед революцией 1917 г. "Прибалтийские немцы и российская правительственная политика в начале XX в." (СПб., 2008)


18 ноября 22:21, Посетитель сайта:

О затронутой теме имеется книга Н.С.Андреевой «Прибалтийские немцы и российская правительственная политика в начале XX века» (СПб., 2008)


19 октября 16:37, Посетитель сайта:

ваще фигня какая то ничего нифига не понятно:(



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019