Сергей Фомин, Звенигород
14 июля 2004 г.
статья на сайте

Непонятая жертва (I)

Еще раз о предложении Царем-Мучеником Себя в Патриархи (начало)

В жизни Царственных Мучеников до сих пор действительно немало сокровенного… Еще и потому, наверное, что нам пока не дано понять многие мотивы движений Их чистых душ. Но со временем, по мере нашего духовного возрастания, еще недавно тайное будет становиться все более явным, ясным. И нам самим будет невдомек: как это мы еще не так давно не понимали этого…

Известен факт получения Царем-Мучеником во время Саровских торжеств 1903 г. письма от преподобного Серафима, в котором Святой передавал не свою, а волю Божию [i]. О содержании его есть немало свидетельств, вполне достаточных, чтобы не принимать в расчет нынешние неожиданные проявления сверх-рационалистического сознания [ii].

В связи с этим письмом, видимо, находится и вопрос о принятии Государем на Себя Патриаршества. До недавних пор это также считалось легендой [iii]. Ныне, в результате систематизации и анализа всех известных на сегодняшний день свидетельств, само это предложение Императора можно считать установленным фактом [iv].

***

Замедление с созывом Поместного Собора привычно ставят в вину Императору Николаю II. Это стало чуть ли не общим местом церковной историографии.

«...Один из виднейших иерархов [v] Православной Церкви, – вспоминал товарищ обер-прокурора Св. Синода Н. Д. Жевахов, – обвиняя Государя Императора в нежелании восстановить Патриаршество в России, говорит: “Господь наказал Государя и Государыню, как некогда праведнейшего Моисея, и отнял у них царство за то, что они противились Его воле, ясно выраженной Вселенскими Соборами касательно Церкви”» [vi]...

Но так ли это?..

В опубликованном недавно личном письме Императора обер-прокурору Св. Синода К. П. Победоносцеву от 23.9.1904 читаем: «...Само собою возникает мысль о Всероссийском Церковном Соборе, мысль о котором давно уже таится в моей душе. [...] По многим другим вопросам нашей церковной жизни обсуждение их поместными соборами внесло бы мир и успокоение, притом правильным историческим путем в полном соответствии с преданиями нашей Православной Церкви» [vii].

31 марта 1905 г. последовала известная резолюция Императора на Всеподданнейшем докладе Св. Синода от 23 марта: «Признаю невозможным совершить в переживаемое ныне тревожное время столь великое дело, требующее и спокойствия и обдуманности, каково созвание поместного собора. Предоставляю Себе, когда наступит благоприятное для сего время, по древним примерам Православных Императоров [viii], дать сему великому делу движение и созвать собор Всероссийской Церкви для канонического обсуждения [ix] предметов веры и церковного управления» [x].

Во время известной встречи с тремя митрополитами (см. о ней ниже) 17 декабря 1905 г. в Царском Селе вновь шла речь о Соборе. В официальном сообщении говорилось: «Ввиду сего Его Величество Всемилостивейше повелеть соизволил приложить особое старание к исполнению всего, что требуется для созвания собора в ближайшее по возможности время» [xi].

В Собственноручном Царском рескрипте на имя митрополита Антония (Вадковского) от 27 декабря 1905 г. эта тема получила дальнейшее развитие:

«Ваше высокопреосвященство.

Церковная власть, в лице Святейшего Синода, весною настоящего года заявила Мне о необходимости созвать, для устроения дел церковных, чрезвычайный всероссийский поместный собор.

Тяжелые обстоятельства на Дальнем Востоке не дали Мне возможности тогда привести в исполнение это благое намерение.

Ныне же Я признаю вполне благовременным произвести некоторые преобразования в строе нашей отечественной Церкви, на твердых началах вселенских канонов, для вящшего утверждения православия.

А посему предлагаю вам, владыко, совместно с митрополитами: Московским – Владимиром и Киевским – Флавианом, определить время созвания этого, всеми верными сынами Церкви ожидаемого собора.

Поручаю Себя вашим молитвам.

НИКОЛАЙ» [xii].

В марте 1912 г., в ответ на напоминание обер-прокурора Св. Синода В. К. Саблера о Соборе, последнему Царем была отправлена записка: «Владимир Карлович, обдумав то, о чем мы с вами говорили утром, я пришел к окончательному заключению о невозможности предрешения сейчас срока созыва поместного Собора. Поэтому прошу вас вовсе не касаться этого вопроса ни с Коковцовым [xiii], ни с Макаровым [xiv]» [xv].

Последнее из найденных на сегодняшний день волеизъявлений Царя-Мученика по интересующему нас вопросу последовало в связи с проблемой имяславцев во время Высочайшей аудиенции четырех афонских монахов 13 февраля 1914 года. В Докладной записке одного из них, схимонаха Пантелеимонова монастыря Мартиниана (Белоконя), поданной 20 ноября 1916 г. на имя обер-прокурора Св. Синода Н. П. Раева, читаем: «…Полное умиротворение может только быть после обсуждения и решения спорного вопроса об Имени Божием Собором Церковным, как о сем лично сказал нам Батюшка наш Государь Император, когда мы, четыре инока-«изгнанника», представились ему, февраля 13 дня 1914 года. Он сказал: «Ваш спорный вопрос будет разобран Церковным Собором» [xvi].

***

По нашему мнению, две причины заставляли Царя-Мученика медлить с открытием Собора.

Прежде всего речь идет о протестантских тенденциях епископата [xvii], которые Государю стали ясны после ознакомления с изданными в начале 1906 г. четырехтомными «Отзывами епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе». Не менее сильное впечатление, вероятно, получил он от журналов и протоколов Предсоборного присутствия 1906 г. и от материалов Предсоборного Совещания 1912-1914 гг. [xviii]

Дальнейшие события лишь подтвердили верность позиции Императора Николая II. Имеем в виду поведение Священноначалия в феврале-марте 1917 г., решения Собора 1917-1918 гг., к счастью для Церкви, так и оставшиеся лишь на бумаге, и, наконец, пресловутое «обновленчество».

Господь избавил нас от всего этого, попустив богоборческий большевизм. Уезжая из России осенью 1922 г., о. Сергий Булгаков всего этого еще не осознавал: “Русская революция, отняв Царя, обезглавила Русскую Церковь и лишила главы грекороссийство, она неудержимо рассыпается, и это происходит на наших глазах: извне гонения и удары, внутри протестантизм, если не хуже. А ему может быть противопоставлен в лучшем случае лишь консерватизм, неподвижность и реставраторство. И этого развала не остановить, из этого канонического болота, в котором мы завязли, не вылезти. Разумеется, остаются и останутся мистические точки, алтари, но историческая Церковь своими силами не восстановится и даже не удержит того, что имеет, как под страшными ударами, так еще более под давлением своего собственного внутреннего безсилия; к тому же надвигается церковное невежество и одичание, которое постигло и Греческую Церковь (и ведь Византия-то была не чета Москве). Нужно смотреть горькой действительности в лице безстрашно…» [xix]

На некоторых положениях из этого отрывка мы должны остановиться подробнее.

Еще известный канонист проф. Н. С. Суворов упрекал русских богословов в том, что они понимали Самодержавие лишь как политический принцип, не желая знать Самодержавия с его церковной стороны [xx]. Взять, к примеру, название первого раздела первой части первого тома Основных Законов Российской Империи: «О священных правах и преимуществах Верховной Самодержавной Власти». Выделенное нами слово указывает на Божественное происхождение власти Государя, на полную независимость ее от людей (подданных). Юристы же недоумевали (или делали вид, что недоумевали?). «Согласно постановлениям многих из современных конституций, – писал, например приват-доцент Императорского С.-Петербургского университета Н. И. Лазаревский, – монархи признаются «священными». Это выражение не имеет юридического содержания» [xxi] [xxii]. В лучшем случае господа ученые, «с исчезновением веры в Божественное происхождение королевской власти», рассматривали слово «священный» «лишь как синоним неприкосновенности» [xxiii]. Как видим, к уничтожению «Константиновского наследия» приступили задолго до завершения «Константиновской эпохи» Вселенской Церкви.

Напомним, что статья 64-я Основных законов Российской Империи гласила: «Император, яко Христианский Государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель правоверия и всякого в Церкви святой благочиния. В сем смысле Император в акте о наследии престола 1797 Апр. 5 именуется Главой Церкви».

Что же писали о власти Царя в Церкви лучшие представители русской канонической науки и, наконец, просто честные ученые?

Проф. А. Д. Градовский: «Права самодержавной власти касаются предметов церковного управления, а не самого содержания положительного вероисповедания, догматической и обрядовой его стороны. Это положение имеет одинаковую силу как для Православной Церкви, так и для других вероисповеданий. […] Компетенция Верховной Власти ограничивается теми делами, которые вообще могут быть предметом церковной администрации, то есть не предполагают актов, по существу своему принадлежащих органам Вселенской Церкви: Вселенским Соборам» [xxiv].

Л. А. Тихомиров: Значение Русского Царя усиливается его положением в мiровых задачах христианства. «Всякая власть от Бога» – учит наша Церковь. Но русскому Царю дано особое значение, отличающее Его от других властителей мiра. Он не только Государь своей страны и Вождь своего народа – он Богом поставленный блюститель и охранитель Православной Церкви [xxv], которая не знает над собою земного наместника Христова и отреклась от всякого действия, кроме духовного, предоставляя все заботы о своем земном благосостоянии и порядке освященному ею Вождю великого православного народа. Русский Царь есть более чем наследник своих предков: он преемник кесарей восточного Рима, устроителей Церкви и ее соборов, установивших самый символ христианской веры. С падением Византии поднялась Москва и началось величие России. Вот где тайна той глубокой особенности, которою Россия отличается среди других народов мiра» [xxvi].

«Политическая сущность бытия русского народа состоит в том, что он создал свою особую концепцию государственности, которая ставит выше всего, выше юридических отношений, начало этическое. Этим создана русская монархия, как верховенство национального нравственного идеала, и она много веков вела народ к развитию и преуспеянию, ко всемiрной роли, к первой роли среди народов земных – именно на основе такого характера государства» [xxvii].

Проф. Н. С. Суворов: «Высшей церковной властию в древней Церкви были римские христианские императоры; признание за русским Императором высшей правительственной власти в Православной Церкви является историческим наследием после императоров византийских» [xxviii].

«Высшая правительственная власть в Русской Православной Церкви принадлежит Самодержавному монарху. Этот принцип, ясно выраженный в Основных Законах Российской Империи (ст. 63-65), есть последовательный вывод из всей истории развития церковного устройства, как на греческом Востоке, так и в нашем Отечестве. Верховная Самодержавная Власть Русского Императора содержит в себе государственную и церковную власть. Последняя, осуществляющаяся через Св. Синод, обосновывается не на том, что Император, как глава государства, имеет власть над Церковью, находящеюся в пределах государственной территории [xxix], а на том, что он лично принадлежит и не может не принадлежать к Русской Православной Церкви, и что, в качестве христианского Государя, он есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры, блюститель правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния. Блюстительство логически немыслимо без принятия мер на пользу правоверия и благочиния, т. е. без правительственной власти. Титул «блюститель» не в России сочинен, а перешел из Византии. Идея блюстительства выражалась там в названии Царя «епистимонархом», т. е. наблюдателем за исполнением всеми церковно-должностными лицами их церковных обязанностей, или «попечителем и радетелем во всем и промыслителем» [xxx].

«Между Царским Самодержавием, как сознанным принципом русского публичного права, и между усвоением Царю высшей церковно-правительственной власти есть необходимое соотношение: русский народ, политически управляемый Самодержавным Царем, как верховной правительственной властью, поскольку этот же самый народ составляет русскую Православную Церковь, не может допустить существования в русской земле другой юридической власти, независимой от Самодержавного Царя» [xxxi].

«В русской Православной Церкви законодательная власть во всем, что касается устроения юридического порядка Церкви, принадлежит не в смысле только государственного placet, а в смысле внутренне-церковной правообразующей силы, Самодержавному Монарху. Ему же принадлежит верховный надзор за состоянием церковной жизни. Это не есть только государственный надзор, направляющийся к ограждению государственных интересов, но это есть вместе и церковный надзор, направляющийся к наилучшему достижению церковных задач» [xxxii].

«…В чрезвычайных случаях Она [Самодержавная Царская Власть] есть высший источник правосудия по всяким делам и для людей всех ведомств, не исключая и духовного [xxxiii]» [xxxiv].

Е. Темниковский: «Император есть носитель и орган высшей власти в Русской Православной Церкви; Его церковная власть есть часть, или, вернее, одно из направлений высшей власти государственной, непроизводной по происхождению и самостоятельной по осуществлению, чисто церковной власти русские Основные Законы не знают» [xxxv].

Проф. П. Е. Казанский: «Нет надобности пояснять, какое громадное значение имеет отнесение к области верховного управления проявлений государственной власти по отношению к православной вере, играющей такую великую роль в жизни русского народа. Это делает из царской власти одну из величайших в истории христианства духовных сил. Царь и вера всегда были нераздельны в убеждениях русского народа» [xxxvi].

А. В. Карташев: «…Образ Русского Царя парадоксально двоился. И в букве конституционных законов, и в своих действиях он являся то светским абсолютным монархом, то теократическим василевсом. Церковь же, неизменно по старому византийскому ритуалу мvропомазывавшая своего Царя, рассматривала его единственно с восточной монистической точки зрения, как харизматического библейского царя, возглавителя крещеного церковного народа, Нового Израиля, новозаветной православной теократии, долженствующей в идеале обнять все народы…» [xxxvii]

Проф. Джоан-М. Хасси: «Дихотомия, что Божье, а что кесарево не проявлялась остро в Imperium Christianum Восточного Рима, в отличии от Западного, и становилась актуальной, только если император был еретиком [xxxviii]. На императоре лежала особая ответственность устанавливать законность и порядок среди своих подданных, в церковной сфере также как и в мiрской. […] Императорские новеллы были полны предписаний относящихся к церковной сфере. Эта ответственность проявлялась также при выборе высших церковных чинов – патриархов и епископов. Сверх того, императоры изначально принимали деятельное участие в работе высших церковных органов – вселенских соборов» [xxxix].

***

Другая проблема – это правовые реалии, возникшие после хитроумно вырванного у Государя манифеста 17 октября 1905 года.

«В новых Основных законах от 23 апреля 1906 г., – писал видный церковный историк И. К. Смолич, – определялось: “Государь Император осуществляет законодательную власть в единении с Государственным советом и Государственною думою» (ст. 7) – и «никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной думы и воспринять силу без утверждения Государя Императора» (ст. 86). Эти новые положения не могли не затронуть и Церковь. Кроме того, в Основных законах 1906 г. за Государственной думой признавалось право законодательной инициативы. […] Различные законопроекты, которые обсуждались или были приняты в течение 1906-1917 гг. на заседаниях четырех Государственных дум, прямо или косвенно касались церковных вопросов. […]

В результате Церковь оказалась в подчиненном положении по отношению к учреждениям, в которых между прочими были представители не только православных исповеданий, но нехристианских религий. Практика показала, что в Государственной думе, особенно при обсуждении бюджетных вопросов, часто проявлялась неприкрытая враждебность по отношению к Святейшему Синоду и к Церкви вообще» [xl]. Далее автор приводит примеры, как в 1910 г. думский депутат от социал-демократической партии потребовал в целом отклонить бюджет Св. Синода, как в 1916 г. депутаты от духовенства (!) настаивали на том, что «нужно раскрепостить Церковь, освободить Церковь от всех внешних посторонних неответственных влияний… Церковь не должна быть только орудием в руках государства» [xli].

Известный историк церковного права П. В. Верховской считал: если бы в 1906 г. или позже был созван Поместный Собор, то он не смог бы издать каких-либо законов для Русской Православной Церкви, так как не имел бы ни законодательных, ни совещательных полномочий [xlii].

Проводить в таких условиях Собор, значило, в какой-то мере, ставить его (и сами выборы Патриарха) под контроль Государственной Думы, слишком известной своими левыми воззрениями. По словам юриста проф. Н. И. Палиенко, «согласно статье 7 Основных Законов, законодательная власть в области церковных отношений должна осуществляться Монархом в единении с Государственным Советом и Государственной Думой» [xliii]. Странно, что эти обстоятельства не смущали многих представителей Высшей Церковной иерархии: часто поминая историю с иноверным обер-прокурором Св. Синода XVIII в., они не задумывались, что к утверждению решений Православного Собора будут иметь отношения не только иноверные и атеисты, но и просто христоненавистники, каковых немало было среди “народных избранников”. «…Какой же канонический авторитет Государственная Дума, – говорил прямо в лицо думцам историк и публицист А. С. Вязигин, – которая состоит из неверов, представителей инославных исповеданий, из иноверцев? Разве они все эти вопросы могут решать? Разве постановление Государственной Думы даст благодать священства?» [xliv]

Во время Высочайшей аудиенции в Царском Селе 10 октября 1915 г. товарищ обер-прокурора Св. Синода кн. Н. Д. Жевахов сказал Государыне Александре Феодоровне: «С момента своего возникновения, Дума, прикрываясь именем народа, стала в оппозицию к Царю и Его правительству… Иначе и быть не могло, ибо в этом ее задача. Сейчас не только Церковь, но и государство в тисках Думы… Дума – очаг революции… Ее нужно разогнать, упразднить. Пока же этого не будет сделано, до тех пор никакие реформы ни в области государственной, ни, тем более, в области церковной, невозможны… Для реформ нужны кредиты, но Дума их не отпустит». На вопрос Императрицы о первоочередных «реформах в церковной области» князь ответил: «Такой частичной реформой было бы изъятие Церкви из ведения Думы; но и для этого потребовался бы акт Высочайшей воли Монарха, указ Самодержца. […] Но и взятие церковных дел из ведения Думы явилось бы только паллиативом… Дума не перестала бы мешать церковной работе, как мешает и сейчас, и достигнуть единства в сфере церковно-государственной работы было бы трудно…» [xlv]

«В принципе, – считает современный исследователь С. Л. Фирсов, – восстановление сильной патриаршей власти могло произойти лишь при условии отказа государства [читай: Царя. – С. Ф.] от идеи “симфонии властей” [т. е. Царя и Патриарха – С. Ф] и принятия закона о свободе совести. В любом [sic!] ином случае патриарх и возглавляемое им православное церковное управление становились бы «декорациями», а церковные реформы не имели бы никакого практического смысла, так как сама идеология «церковного государства» встала бы на пути их претворения в жизнь (в случае нередкого расхождения целей и задач государства и Церкви [читай: иерархов. – С. Ф.]). […] Взаимообусловленность созыва Собора, избрания патриарха и решения вопроса о свободе совести, как мне кажется, после поражения революции 1907-1907 гг. была понята светской (но все-таки “православной”) властью, так как до конца осуществленная “свобода совести” совершенно закономерно вела к необходимости отделения Церкви от государства (в перспективе, разумеется): в условиях равенства всех религиозных конфессий перед законом “симфония” не имела бы уже никакого права на существование в многонациональной [xlvi] Российской империи” [xlvii].

Немного путанно, но все же сама идея понятна.

О претензиях к Государю Императору Николаю II «освобожденцев» можно получить представление, например, из обзора проф. В. В. Верховским труда проф. Н. В. Каптерева «Патриарх Никон и Царь Алексей Михайлович». В нем по сути (в осторожной форме) идет сравнение положения дел в XVI-XVII вв. с неназванным началом ХХ в. (разумеется, не в пользу последнего): “Факт учреждения патриаршества в России по воле царя при молчаливой солидарности с ним и духовенства совершенно понятен, ибо цели Церкви и государства в XVI в. между собою совпадали, и кто бы не начал работать в пользу возвеличения Русской Церкви, в сущности было все равно. Поэтому в этом акте светской власти отнюдь нельзя усматривать вмешательства в современном нам смысле слова. […] Пассивность архиереев уравновешивалась активностью царя […] Его участие в церковных делах никого не лишало прав, никого юридически не подчиняло его власти: оно возмещало только недостаток инициативы и деятельности там, где они были нужны ко благу Церкви и государства, цели которых были тождественны. Если же государь и его власти направляли свои усилия к тому же самому, к чему стремилась и иерархия и все духовенство, т. е. к возможной христианизации русского народа ради его душевного спасения, то совершенно не было оснований у духовенства против этого протестовать, ибо безразлично было кто более трудится для достижения данной цели, лишь бы цель эта по возможности достигалась. Более того, если русские архиереи в самом деле были так пассивны, а обратное доказать трудно, то они должны были быть довольны, что за них работают другие. При этом самобытность иерархии, ее священные права и достоинства как учительного сословия, ничем не были затронуты, и кроме исключительных случаев, […] едва ли русская история знает такие примеры, где бы московские цари пригнетали Церковь, обращали бы ее на службу светским государственным целям, заставляли бы духовенство изменять церковным идеалам и проч. Напротив, если действовал царь, то он действовал во имя Церкви и ее именно блага ничуть не хуже и не менее искренно, чем любой патриарх, архиерей или игумен. Действовать так ему было тем легче, что цели государства совпадали с церковными. Намерения и усмотрения царя, вытекавшие из искреннего благочестия и желания послужить Богу и Церкви, не могли вредить последней или унижать ее служителей. Можно было спорить только о правильности понимания царем в данном конкретном случае блага Церкви. Возможны были и злоупотребления, но они были исключением по заблуждению или по несовершенству человеческой природы» [xlviii].

Приведенные слова подтверждают сделанный нами ранее вывод о том, что накануне революции «определенные церковные круги желали “освободиться от опеки государственной власти” путем восстановления канонического строя Русской Церкви – Патриаршества» [xlix].

«Начало соединения в лице государя страны государственной и церковной власти, – писал в 1909 году в «историко-догматическом очерке» Е. Темниковский, – явившееся в результате господства учения, не признававшего вообще свободы индивида от властного государственного попечения в какой бы то ни было области, должно исчезнуть, раз в правосознание общества проникнет убеждение, что религия составляет абсолютно-запретную область для государственного властвования. Правовое, конституционное государство должно дать свой чекан церковному строю. В правовом государстве должна быть правовая церковь [именно так, с маленькой буквы! – С. Ф.] […] Соединение в лице Императора Всероссийского высшей государственной и церковной власти является историческим наследием от влияния идей естественного права. В русском законодательстве оно нашло себе такое выражение, которое в настоящее время не может иметь ни теоретического, ни практического оправдания. Сознание этого положения стало достоянием широких церковных кругов» [l].

Чтение подобных трудов в сочетании со знанием нами реальной истории помогает выяснить подлинные цели «реформаторов». – Через учреждение Патриаршества – отделение Церкви от государства, а там и разрушение самого этого государства. Борьба за «восстановление канонического строя Русской Церкви» (Патриаршества) в начале ХХ века (независимо от личных устремлений ее участников) была по сути своей борьбой политической, борьбой, в конечном счете, за уничтожение Богоустановленной Самодержавной Монархии в России (значит и богоборческой!), за устранение власти Русского Православного Царя не только в Церкви, но и в государстве. Однако для того, чтобы узнать, в чьи лапы в таком случае попадет эта власть, вовсе не нужно было способствовать в 1917-м году ее свержению.

Всего этого, Государь, разумеется, допустить не мог.


[i] Россия перед Вторым пришествием. Изд. 3-е. Т. 1. СПб. 1998. С. 363-367.

[ii] См., напр.: Стрижев А. Чего не изрекал преподобный Серафим // Благодатный огонь. № 11. М. 2003. С. 3-8.

[iii] Современный околоцерковный историк называет их не иначе, как «апокрифическими сказаниями». А Свято-Тихоновский богословский институт всё это охотно публикует. Трогательное единство, если вдуматься. См.: Фирсов С. Л. Император Николай II как Православный Государь (к вопросу о религиозных взглядах и религиозном восприятии Самодержца // Ежегодная Богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института. Материалы. М. 2000. С. 187-188

[iv] Россия перед Вторым пришествием. Изд. 3-е. Т. 1. С. 390-395; «…И даны будут Жене два крыла. Сб. к 50-летию Сергея Фомина. М. «Паломник». 2002. С. 537-550; Фомин С. «Царь в саккосе» // Русский вестник. 2003. № 5. С. 12-13. Наиболее полную подборку материалов на эту тему см. в наших комментариях к выходящим в издательстве «Правило веры» воспоминаниям митрополита Вениамина (Федченкова) «На рубеже двух эпох». См. также: Фомин С. Скорбный ангел // Русский вестник. 2004. В печати.

[v] Речь, по всей вероятности, идет о митрополите Антонии (Храповицком), напрочь забывшем им же сформулированное, правда в благополучно-безопасное время: «От верности Царю меня может освободить только его неверность Христу» (Лопухин П. С. Преподобный Серафим и монархическая идея // Православная жизнь. Джорданвилль. 1992. № 10. С. 15). – С. Ф.

[vi] Жевахов Н. Д. Причины гибели России. Новый Сад. 1929.

[vii] Богословский сборник Православного Свято-Тихоновского богословского института. Вып. II. М. 1999. С. 69-70. Публ. диак. Г. Ореханова.

[viii] Эти слова Государя были по сути совершенно определенным ответом на притязания авторов Всеподданнейшего доклада Св. Синода, на котором и была поставлена резолюция Государя. «Право созывать соборы и председательствовать на них, – писали иерархи, – принадлежит митрополитам или патриархам [...] Митрополитам или патриархам предоставлены церковными канонами следующие права: 1) митрополит созывает епископов на соборы для обсуждения общих церковных дел в своей области и сам председательствует на них […]; 2) утверждает избираемых на вакантные епископские кафедры […]; 3) принимает жалобы на подчиненных епископов и назначает соборный суд над ними […]; 5) утверждает своим согласием все важнейшие распоряжения епископов области» (Церковные ведомости. 1905. № 45. 5 ноября. Прибавления. С. 1897-1899). Примечательно, что при составлении этой резолюции 31.3.1905 г. Государь в целом использовал проект ее, предложенной обер-прокурором К. П. Победоносцевым в его записке Царю от 30 марта за исключением слов «По древним примерам Православной церкви», заменив их несколько измененным выражением из проекта Указа на имя Св. Синода, составленного К. П. Победоносцевым 23 марта на случай принятия Императором решения о созыве Собора («по древнему примеру Православных Императоров») ([Яцкевич В. И.] К истории созыва Всероссийского Церковного Собора // Церковь и время. Научно-богословский и церковно-общественный журнал. М. 2000. № 3). – С. Ф.

[ix] Отнюдь, заметьте, не для «восстановления канонического строя», о чем на все лады, предвосхищая решение, писали «реформаторы-освобожденцы». – С. Ф.

[x] Церковные ведомости. 1905. № 14. С. 99.

[xi] Там же. 1906. № 1.

[xii] Цит. по кн.: Верховской П. В. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. К вопросу об отношении Церкви и государства в России. Исследование в области истории русского церковного права. Т. I. Исследование. Ростов на Дону. 1916. С. CLIX-CLX.

[xiii] В. Н. Коковцов – председатель Совета министров. – С. Ф.

[xiv] А. А. Макаров – министр внутренних дел. – С. Ф.

[xv] «К истории созыва Всероссийского Церковного Собора». Публ. прот. Н. Балашова // Церковь и время. 2000. № 3 (12). С. 149.

[xvi] Богословские труды. Сб. 33. М. 1997. С. 166.

[xvii] Впоследствии выразившееся в так называемом «обновленчестве», явных приверженцев которого было много меньше (да к тому же они были менее «сановиты») по сравнению с подлинным числом сторонников и просто сочувствующих.

[xviii] Обо всем этом мы уже не раз довольно подробно писали. См.: Фомин С. В. Россия без Царя // Игумен Серафим (Кузнецов). Православный Царь-Мученик. М. 1997. С. 700-707. Исследования, появившиеся в самое последнее время (причем, авторы их придерживаются противоположных взглядов), только подтверждают сделанные выводы. См.: Кравецкий А. Г., Плетнева А. А. История церковнославянского языка в России (конец XIX-XX вв.). М. 2001; прот. Николай Балашов. На пути к литургическому возрождению. М. 2001.

[xix] Выделено нами. – С. Ф. Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. Томск. 2001. С. 185.

[xx] О богословии Царской власти см. 1-й том 3-го изд. сб. «Россия перед Вторым пришествием».

[xxi] «Византийская теория об отношении Церкви и государства, – писал прот. Иоанн Мейендорф, – не могла быть выражена на чисто юридическом языке и свое совершеннейшее воплощение нашла в идеальной концепции «симфонии», созданной императором Юстинианом» (Прот. И. Мейендорф. Византия и Московская Русь. Париж. 1990. С. 17).

[xxii] Лазаревский Н. И. Лекции по русскому государственному праву. СПб. 1910. Т. 1. С. 141.

[xxiii] Там же. С. 141-142.

[xxiv] Градовский А. Д. Начала русского государственного права. Т. 1. СПб. 1875. С. 151-152.

[xxv] Восточные Патриархи вплоть до 1917 г. обращались к Русскому Царю, как Покровителю всего Православия (и – подчеркнем – не только за материальной помощью). Это отдельная и, что касается Царствования Царя-Мученика, совсем неисследованная тема. К этому бы стоило прибавить и обращения к Царю (а не к Синоду или отдельным архиереям) иерархов некоторых неправославных Восточных церквей с целью присоединения к Православию. – С. Ф.

[xxvi] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. Ч. IV. М. 1905. С. 129-130.

[xxvii] Там же. Ч. III. С. 221-222.

[xxviii] Суворов Н. С. Учебник церковного права. М. 1908. С. 229.

[xxix] Протестантский принцип (например, в Англиканской церкви). – С. Ф.

[xxx] Там же. С. 191-192.

[xxxi] Суворов Н. С. Учебник церковного права. М. 1902. С. 228.

[xxxii] Суворов Н. С. Учебник церковного права. М. 1908. С. 238-239.

[xxxiii] Именно в этом смысле нужно понимать слова присяги, произносившейся архиереями при вызове их в Св. Синод для присуствия: “Исповедую же с клятвою, Крайняго Судию Духовной сей Коллегии быти самаго всероссийскаго Монарха, Государя нашего всемилостивейшаго”. Во всеподданнейшем докладе Государю Синодального обер-прокурора К. П. Победоносцева 23.2.1901 последний “не усматривал надобности приводить” к такой присяге архиереев, поскольку, по его соображениям, она “ныне является не соответствующею современным условиям жизни”. Проф. П. П. Верховской отметил немаловажные, как нам кажется, обстоятельства “отмены” этой присяги: «Государь поставил на докладе «знак рассмотрения», и таким образом, присяга «считается» отмененной. Между тем нельзя не заметить, что юридически форма отмены присяги не соответствует форме ее установления. Тогда присяга была установлена повелением Петра Великого, теперь она отменена самим Синодом, а Государю было доложено только «к сведению» (Верховской П. П. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. Т. I. С. 190). – С. Ф.

[xxxiv] Там же. С. 272.

[xxxv] Темниковский Е. Положение Императора Всероссийского в Русской Православной Церкви в связи с общим учением о церковной власти. Историко-догматический очерк. Ярославль. 1909. С. 79.

[xxxvi] Казанский П. Е. Власть Всероссийского Императора. М. 1999. С. 163.

[xxxvii] Карташев А. В. Церковь. История. Россия. Статьи и выступления. М. 1996. С. 54.

[xxxviii] В этом случае могли быть приняты и «крайние меры». Излагая воззрения Византийского Императора Константина VII Багрянородного по его сочинениям, современный исследователь пишет: «Под защитой Десницы Бога Император правит «ради Истины», «в согласии с законом и справедливостью», «как раб и слуга Божий», имеющий «страх Божий», который гарантирует от совершения недостойных дел. Если же Василевс забудет «страх Божий», он неизбежно впадет в грехи, превратится в деспота, не будет держаться установленных отцами обычаев – по проискам диавола, совершит недостойное и противное «Божиим заповедям», станет ненавистным народу, синклиту и Церкви, будет недостоин называться христианином, лишен своего поста, подвергнут анафеме, и, в конце концов убит как «общий враг» любым ромеем из «повелевающих» или «подчиненных» (Литаврин Г. Г. Политическая теория в Византии с середины VII до начала XIII в. // Культура Византии. Вторая половина VII–XII в. М. 1989. С. 77). – С. Ф.

[xxxix] Hussey J. M. The Byzantine World. London. 1961. P. 90.

[xl] Смолич И. К. История Русской Церкви 1700-1917. Ч. 1. М. 1996. С. 127, 137.

[xli] Там же. С. 516, 244.

[xlii] Там же. С. 129.

[xliii] Палиенко Н. И. Основные Законы и форма правления в России. Харьков. 1910. С. 68.

[xliv] Заседание Государственной Думы. 15.V.1909. Отчет. С. 1377.

[xlv] Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н. Д. Жевахова. Т. 1. М. 1993. С. 70-71.

[xlvi] Перед этой пресловутой «многонациональностью» почему-то привыкли все как-то сразу стушевываться. До сих пор… Возможно, это и признак современного хорошего «глобалистского» тона. Однако вряд ли нам, православным, стоит предавать забвению конкретный долголетний исторический опыт еще более многонациональной и многоконфессиональной, чем Российская, Византийской Империи. – С. Ф.

[xlvii] Фирсов С. Л. Синодальная модель церковно-государственных взаимоотношений // Исторический вестник. М.-Воронеж. 2000. № 5-6. С. 78-79.

[xlviii] Верховской П. В. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент. С. 39, 41-42.

[xlix] См.: Фомин С. В. Россия без Царя // Игумен Серафим (Кузнецов). Православный Царь-Мученик. Сост. С. В. Фомин. М. 1997.

[l] Темниковский Е. Положение Императора Всероссийского в Русской Православной Церкви в связи с учением о церковной власти. С. 71.

Продолжение:

НЕПОНЯТАЯ ЖЕРТВА (II)

НЕПОНЯТАЯ ЖЕРТВА (III)