12 ноября 2019
Правление
Политическая история

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Сергей Фомин, Звенигород
24 августа 2004 г.
версия для печати

О дневниках Л.А. Тихомирова (Москва. 1901, 1905, 1912--1917 гг)

«Итальянцы называют его божественным, но в таком случае он – неведомое божество. Его известность будет распространяться все более, п. ч. по-настоящему его никто не читает. Есть у него два десятка мест, которые каждый знает наизусть, и этого достаточно, чтобы избавить себя от труда читать остальное» [i].

ВОЛЬТЕР о Данте

…Прозрения сменяются затмениями. Солнечные блики все реже играют на страницах дневника. Тьма все более сгущается. Автор погружается в нее вместе с Россией…

«Можно смело сказать, -- писали революционеры-народники о своем бывшем сотоварище Л. А. Тихомирове, -- что в конце в 80-х годов ни одно письмо ссыльного не обходилось без упоминания его имени. Ни один разговор в ссылке не начинался и не заканчивался без упоминания о нем…» [ii] Вполне понятно, поэтому, что переход Льва Александровича в противоположный лагерь вызвал в среде его друзей оцепенение: “Превращение Льва Тихомирова в защитника русского самодержца казалось столь же неправдоподобным, как переход Александра III в ряды революционеров» [iii].

Однако вряд ли стоит уподобляться и современным публикаторам Л. А. Тихомирова, числящим последнего правоверным монархистом. «В результате, -- как справедливо отмечает современный исследователь его жизни и творчества С. В. Чесноков, -- складывается такое впечатление, что «правые» рассуждают о каком-то другом, ими самом придуманном Тихомирове. Или в лучшем случае о том Тихомирове, каким хотел казаться другим сам Тихомиров. Ситуация получается довольно странная. Если мемуары масонов-либералов современные правые авторы подвергают всевозможной источниковедческой критике без пощады, то к корифеям собственной традиции они почему-то не хотят подойти с тою же серьезностью. Между тем Л. А. Тихомиров еще не канонизирован Церковью. Более того, сам он всегда выступал против отношения к сочинениям светских мыслителей (а значит и к его собственным) как к вероучительному авторитету. […] Не побоимся сказать, что монархисту, который возьмется прочитать тихомировские дневники 1916-1917 гг., хранящиеся в Государственном архиве РФ вряд ли будет менее тяжело, чем соратникам-революционерам в 1888-м. Дневник – источник специфический, в нем автор не способен столь продуманно формулировать свои взгляды, как он бы сделал это в статье. И, тем не менее, мы должны признать, что в данном случае дневник адекватно выражает мнение “позднего Тихомирова”, т. к. передан им самим в Румянцевский музей вполне сознательно. Писать ему с 1913 г. было действительно негде” [iv].

Итак, раскроем дневники последних военных лет существования Русского Царства, написанные Тихомировым, автором ныне широко известной «Монархической государственности», не без язвительности называвшуюся современными автору политическими противниками «диссертацией на соискание степени доктора политической благонадежности». (Подозреваю, что книга эта невнимательно прочитана нашими новыми «монархистами», а ее автора чтят больше за «тему»).

…Прозрения сменяются затмениями. Солнечные блики все реже играют на страницах дневника. Тьма все более сгущается. Автор погружается в нее вместе с Россией…

По сути дела дневник заполнен высказываниями «населения» (по выражению самого Тихомирова), а точнее черни (не важно какая она, народная, великосветская или даже великокняжеская). И в этом несомненная ценность этих записей.

Люди эти судили всех и вся. На скамье подсудимых, по их прихотливой воле, оказалась вся тысячелетняя история России. Судили министров, Правительство, Государя, Государыню, Их Семью – это воистину Святое семейство. Вся эта наглая ложь и безбожная клевета, выдаваемые за безспорные факты и надежные сведения, в большинстве своем тщательно разрабатывалась врагами Государя и Его России и в нужный момент всеивалась в уши черни, которая и разносила ее на своих поганых языках по необъятным пространствам России. Вовсю старалась и «наша», по выражению В. В. Розанова, «кошерная печать».

Но главное для нас вовсе не в том, кто делал это (хотя, конечно, и это важно; вспомним поговорку, которую обычно обрывают, не договорив до конца: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет – тому оба»). И все-таки самое важное для нас тогда и теперь заключалось в том, что мы готовы были принять это отравленное варево. Мы верили клевете. Мы изменили сначала помышлением, а вскоре и делом…

Идеологическая подготовка Марта 1917 года велась масонами по нескольким направлениям:

1. Дискредитация личности Царя, Его Семьи, министров и всего Правительства в целом.

2. Распространение слухов об измене и сепаратном мире.

3. Угроза голодом наряду с тайными акциями по созданию искусственного дефицита на некоторые продовольственные товары.

По сути каждый день, начиная с 1915 года, был для внимавших этим слухам преодолением еще одной очередной точки «болевого порога». В результате в феврале-марте 1917 года не воевавшим петроградским обывателям (не видевшими ни крови, ни смерти) ничего не стоило хладнокровно наблюдать и, более того, соучаствовать в массовых убийствах (нередко изощренных, сопровождавшихся долгим мучением жертвы) полицейских и жандармов.

Когда Тихомиров пишет о том, что цены на продукты повысились «до невозможности жить», мы можем только улыбнуться с «высоты» нашего последующего опыта. При этом, пожалуй, еще стоит вспомнить, что именно остатками урожаев военных лет Российской Империи революционная Россия 1917-1920 гг. смогла худо-бедно выжить. А за ропот петроградских «хвостов» в феврале 1917 г. Господь попустил действительную голодовку блокадного Ленинграда 1941-1944 годов. При этом никому в голову не приходило не только роптать, но и выражать малейшее недовольство. Умирали молча…

Одним из приемов дискредитации Царской Семьи была беззастенчивая клевета на Г.Е. Распутина, фактов порочащих которого впоследствии не нашли ни специальная комиссия Временного правительства (следователи А. Ф. Романов и В. М. Руднев), ни исследовавший по поручению Комиссии по канонизации святых при Св. Синоде архивные материалы архимандрит Георгий (Тертышников, 1941+1998), вскоре после своего заключения «неожиданно» скончавшийся [v].

Но, оказывается, автора дневника интересовали вовсе не факты. «Дело не в том, -- писал он, -- каково влияние Гришки у Государя, -- а в том, каким его весь народ считает. Авторитет Царя и Династии подрывается именно этим». Таким образом, для Тихомирова было даже неважно, как обстояли дела на самом деле. Ему важно было, что думает народ. Именно он у него главный идол, выше Бога. Что это именно так, мы убедимся, когда позднее поговорим о «монархизме» автора «Монархической государственности». Пока же вспомним вещие слова святителя Филарета Московского: “Из мысли о народе выработали идол и не хотят понять даже той очевидности, что для столь огромного идола недостанет никаких жертв” [vi].

Не отрезвило Тихомирова и то, что после убийства Царского Друга по сути своей ничего не изменилось. Даже Божии суды над матерью одного из клеветников Распутина – М. А. Новоселова не заградили его уст.

Подобно ожидовевшим иудеям, чаявшим царя Иудейского, освободителя от “римского ига” и проглядевшим Истинного Царя Иудейского, Мессию, Тихомиров взыскует именно такого сильного вождя со способностями: “Не посылает нам Господь человека спасающего”. Да что там “чает”, он буквально требует, как капризный ребенок, от …Бога: «…Если Господу Богу угодно, чтобы мы работали, то Он должен нам указать, что и как, и должен послать человека Своего». Как и миллионы его современников, наших дедов и прадедов, Тихомиров проглядел истинного природного Самодержца, Царя Святой Руси. Как и иудеев когда-то, его ввел в заблуждение тихий, смиренный зрак Царя-Мученика.

Для уяснения неявной для многих современников действительности приведем несколько цитат из трудов архимандрита Константина (Зайцева). Прочитаем и постараемся вдуматься в сказанное:

«Чем явственнее сказывалось расхождение с Церковью русской общественности, русской государственности, русского народа, тем явственнее в личности Царя обозначались черты Святой Руси. Уже Император Александр III был в этом отношении очень показательным явлением. Еще в гораздо большей степени выразительной в этом же смысле была фигура Императора Николая II. В этом – объяснение той трагически-безысходной отчужденности, которую мы наблюдаем между ним и русским обществом. Великая Россия в зените своего расцвета радикально отходила от Святой Руси, но эта последняя как раз в это время в образе последнего Русского Царя получила необыкновенно сильное, яркое – прямо-таки светоносное выражение» [vii].

«Отчужденное одиночество – вот на что был обречен этот истинный и истовый православный христианин на Престоле Православного Царя. Теми именно свойствами своими, которые делали из него идеального Русского Царя, он становился загадочным и непонятным «лучшим» людям своей Земли!» [viii]

«Какое страшное обличение России – перед лицом такого Царя! Ведь на троне впервые, на всем протяжении Императорской эпохи был Царь, воплощавший Святую Русь – являвший собою живое олицетворение того «внутреннего человека», который, по заданию промыслительному, должен был быть и оставаться неизменно духовным содержанием Императорской России. Вот кем был «Царь» в «век Николая II» [ix].

«Царь становился с гражданским расцветом России духовно-психологически лишним Свободной России он становился ненужным. Внутренней потребности в нем, внутренней связи с ним, должного пиетета к его власти уже не было. И чем ближе к Престолу, чем выше по лестнице культуры, благосостояния, умственного развития – тем разительнее становилась духовная пропасть, раскрывавшаяся между Царем и его подданными. Только этим можно, вообще, объяснить факт той устрашающей пустоты, которая образовалась вокруг Царя с момента революции. […]

Не трусость и не измена диктовали Алексееву и Вел. Кн. Николаю Николаевичу слова настойчивого убеждения, обращенные к Царю с требованием его отречения. Это было острое проявление того психологического ощущения ненужности Царя, которое охватывало Россию. […] Да, Царь был уже несовременен России. Царь, действительно, продолжал быть человеком одного духа с Царем Феодором Иоанновичем, которого, кстати сказать, ближайшие потомки готовы были ублажать как святого. […]

Когда возникла вторая революция […] Царь оказался одиноким даже перед лицом своих ближайших соратников! Трудно вообразить что-нибудь более трагичное, чем положение Царя непосредственно перед революцией и в первые дни ее. […] И можно быть уверенным: если бы революционеры говорили с ним без подставных лиц, никогда не было бы отречения и не было бы никогда «безкровной» русской революции. У Царя отняли венец не революционеры, а генералы, сановники, Великие Князья, спасовавшие перед ставшей на революционный путь Думой – и опять-таки пред почти всей Думой, а не только перед ее радикальным крылом!» [x]

Поиск Тихомировым «человека спасающего» при правящем Царе-Мученике – вот где подлинная слепота. Этот накативший на него, как и на большинство его современников, морок так и не был им преодолен, хотя тяжесть его он ощущал: «Да, тяжка стала жизнь в России. Какая-то сатанинская тьма заполнила и умы и совести. И – с другой стороны церкви набиты битком. Говеющих всюду массы. Мечутся несчастные русские люди, ищут помощи”. Каялись в чем угодно, только не в измене Царю. И некому было подать с амвона слово помощи. Март 1917 г. обнажил слепоту тех, кто в силу занимаемого ими положения должны были бы вести этих слепых. Однако, как оказалось, вожди сами были слепы…

Воистину, кого Бог хочет наказать, у того Он отнимает разум.

«Что монархия погибла, -- заносит Тихомиров в дневник, – это вне сомнения. Но теперь важно, чтобы Россия не погибла».

При этом у него даже не возникает вопроса: а каков Божий замысел о России? А вдруг Москва – Третий Рим – это истина. И Россия без Царя Богу не нужна? И потому – записи о благобыте, о дровах, о картошке, о муке, о правительственных займах и ценных бумагах…

Нельзя не согласиться с выводами из диссертации брянского историка В. Костылева: «Февральскую революцию 1917 г. Тихомиров воспринял как вполне закономерное и даже необходимое явление, которое он давно предсказывал…» [xi]

Но что взять с Тихомирова, если члены Св. Синода, ни один из которых не был в прошлом революционером, утверждали, что Временному правительству повелела править… Сама Пресвятая Богородица?! Именно так утверждалось в измененном богородичне в начале утрени: Предстательство страшное и непостыдное, не презре, Благая, молитв наших, всепетая Богородице, утверди православных жительство, спаси благоверное временное правительство наше, емуже повелела еси правити, и подаждь ему с небесе победу, зане родила еси Бога, Едина Благословенная [1] [xii]. И ведь все это совершалось перед ликом явленной иконы Владычицы «Державной»!!!

“Поступок Тихомирова, -- полагает С. В. Чесноков, -- следует назвать либо отступничеством (“двойной ренегат”), либо эволюцией его собственных взглядов, либо проявлением того, что прикровенно содержалось в его теории и до 1917-го” [xiii].

Мы склонны к последнему. И прежде всего на основе «проговоров», содержащихся в ранних работах Л. А. Тихомирова.

Вот, например, строки из первой (после оставления им стана революционеров) книги «Почему я перестал быть революционером» (1888; переработана автором в 1895 г.): «…Признанное народом, законное правительство не желает исполнять самозванных требований горсти людей [революционеров. – С. Ф.], которая до такой степени глубоко сознает себя ничтожным меньшинством, что даже не пытается начать открытую борьбу с правительством. Конечно, со стороны этих людей можно услышать множество фраз о “возвращении власти народу”. Но это не более как пустые слова. Ведь народ об этом нисколько не просит, а, напротив, обнаруживает постоянно готовность проломить за это голову “освободителям”. Только отчаянный романтизм революционеров позволяет им жить такими фикциями и третировать русскую власть, как позволительно третировать власть какого-нибудь узурпатора. Русский Царь не похищает власти; он получил [ее] от торжественно избранных предков, и до сих пор народ, всею своею массой, при всяком случае показывает готовность поддержать всеми силами дело своих прадедов» [xiv].

А вот запись из его же дневника 1905 года: «Пожалуй, Учредительное Собрание могло бы быть полезным. […] Правительство так мерзко пало, что ничего хуже не может быть, хоть бы и республику объявили. Захочет русский народ, так восстановит монархию, а теперь ее все равно нет. […] Нескончаемая мука! Уж хоть бы это злосчастное “правительство” уничтожилось. Авось, революционеры посадят кого-нибудь потверже и поумнее” [xv]

В письме к издателю «Нового времени» А. С. Суворину 18 июля 1906 г. этот мотив звучит совсем неприкрыто: «Что касается устройства России, то на это может быть компетентным только одна власть – Земский Собор. У него, конечно, нет ни ума, ни знаний больше, чем у других, но у него есть право. Земский собор должен быть из Русских. Россия в 1613 году дала полномочия Романовым. Если представитель Романовых желает изменить существо государственной власти, то должен предъявить это на решение Земского Собора. На Соборе должны быть: представители Русского народа, Церкви, высших чиновников, и представители Династии. Предмет Собора: специальный вопрос о Верховной власти. Какую пожелает Собор, такую и установить, дальнейшую конституцию уже потом строить, когда народ решит вопрос о сущности, т. е. Верховной власти» [xvi].

Точки над i Тихомиров поставил в дневнике 1917 года (запись 3 марта): “Русский народ не имеет надобности, чтобы получать от кого-либо Верховную Власть: он сам по себе ее имеет и может взять от «доверенного» (т. е. Царя), когда ему это покажется нужным”.

Но, как справедливо пишет С. В. Чесноков, “Православием отрицается всякое человеческое происхождение Власти. Так, митрополит Московский Филарет (Дроздов) пишет: «как власть отца не сотворена самим отцом и не дарована ему сыном, а произошла вместе с человеком от Того, Кто сотворил человека, то открывается, что глубочайший источник и высочайшее начало первой, а, следовательно, всякой последующей между людьми власти – в Боге». Характерно, что цитата взята из «Монархической государственности» [Л. А. Тихомирова], что заставляет откинуть версию о “неведении”” [xvii].

Таким образом, это мы сами (по своей безграмотности, невнимательности или нестрогости) принимали его за того, за кого он сам себя вовсе и не выдавал. Да и разве он первый?..

Имеем, прежде всего, в виду появляющегося на страницах тихомировского дневника А. С. Хомякова.

Последний, справедливо считает исследователь В. М. Лурье, «был родоначальником либерального направления в русском богословии. Несмотря на весь его «догматизм» и «мистицизм», Леонтьев не доверял его православию. […] Для него было ясно, что Хомяков не учит тому Православию, которому учили Леонтьева – несмотря на все их различия между собой – его афонские духовники, Оптинский старец Амвросий или митрополит Московский Филарет (Дроздов). Поэтому Леонтьев вводит особые термины – православие “хомяковское” и православие “филаретовское” [xviii].

Раз уж мы заговорили о славянофилах, нелишним будет привести мнение о них Императора Николая I в изложении (что также важно) К. Н. Леонтьева: “Государь Николай Павлович чувствовал, что под боярским русским кафтаном московских мыслителей кроется обыкновенная блуза западной демагогии. “Кроется” – не в том смысле, что они, эти славянофилы, преднамеренно и лукаво сами скрывают ее. Вовсе нет! Но в том смысле, что они не сознают на себе присутствия этой западной блузы. […] Они не догадывались, что прекрасный, оригинальный патриотический кафтан, непрочно (т. е. слишком эмансипационно) сшитый, спадет со временем неожиданно с плеч России и обнаружит печальную истину во всей ее наготе: «И мы такая же демократическая и пошлая Европа, как и самая последняя Бельгия». Государь Николай видел по некоторым, едва, быть может, заметным тогда признакам, что в старом славянофильстве есть одна сторона, весьма, по его мнению, и европейская, и опасная: это наклонность к равноправности, и поэтому не давал ему хода» [xix].

«Мы не ошибемся, -- пишет В. М. Лурье, -- если перенесем все эти мнения Николая Павловича с социологии на экклесиологию Хомякова» [xx] и – прибавим мы – на его представления о Царской власти (политика вместо богословия).

«Когда после многих крушений и бедствий, -- писал А. С. Хомяков в статье «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях», -- русский народ общим советом избрал Михаила Романова своим наследственным Государем (таково высокое происхождение Императорской власти в России), народ вручил своему избраннику всю власть, какою облечен был сам, во всех ее видах. […] Народ не передавал и не мог передать своему Государю таких прав, каких не имел сам, а едва ли кто предположит, чтобы русский народ когда-нибудь почитал себя призванным править Церковью. […] Он имел право отстаивать свою веру против всякого неприязненного или насильственного на нее нападения; это право он также мог передать своему Государю. Но народ не имел никакой власти в вопросах совести, общецерковного благочиния, вероучения, церковного управления, а потому не мог и передать такой власти своему Царю. Это вполне засвидетельствовано всеми последующими событиями. Низложен был патриарх; но это совершилось не по воле Государя, а по суду восточных патриархов и отечественных епископов. Позднее на место патриаршества учрежден был Синод; и эта перемена введена была не властью Государя, а теми же восточными епископами, которыми с согласия светской власти патриаршество было в России установлено. Эти факты достаточно показывают, что титул Главы Церкви означает народоначальника в делах церковных…” [xxi].

В вышедшей в самом конце 1916 года (воистину: дорого яичко ко Христову дню!) в Сергиевом Посаде книге “Около Хомякова” о. Павел Флоренский позволил себе подвергнуть критике это мнение Хомякова о том, что Русские Цари самодержавны-де только потому, что таковой властью одарил их народ: “…Что теории суверенитета Хомяков держится вообще – это несомненно: он открыто высказывает ее в своих исторических соображениях о происхождении Династии Романовых, хотя и не называет этой теории ее настоящим именем. Русские Цари самодержавны потому, полагает он, что таковою властию одарил их русский народ после Смутного времени. Следовательно, не народ-дети от Царя-отца, но отец-Царь – от детей-народа. Следовательно, Самодержец есть самодержец не «Божиею милостию», а народною волею [2]. Следовательно, не потому народ призвал Романовых на престол царский, что в час просветления, очищенным страданиями сердцем, узрел свершившееся определение воли Божией, почуял, что Михаил Феодорович уже получил от Бога венец царский, а потому избрал, что так заблагорассудил наиудобнейшим для себя – даровать Михаилу Феодоровичу власть над Русью, -- одним словом, не сыскал своего Царя, а сделал себе Царя. И первый Романов не потому воссел на престол, что Бог посадил его туда, а потому, -- что вступил в «договор с народом». Следовательно, приходится заключить далее, что «сущие власти» не «от Бога учинены суть», но от contrat social [3] ; -- не Божие изволение, а suffrage universel [4] держит Престол, по смыслу хомяковского учения […] В том-то и дело, что в сознании русского народа самодержавие не есть юридическое право, а есть явленный Самим Богом факт, -- милость Божия, а не человеческая условность, так что самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из вне-религиозных посылок, имеющих в виду общественную или государственную пользу” [xxii].

Эта «крамола» не на шутку встревожила «богоискателей» из новоселовского кружка. «Вчера, -- сообщал 9 декабря 1916 г. в письме о. Павлу С. Н. Булгаков, -- у М[ихаила] А[лександрови]ча “судили” Вас по делу Хомякова и большинством голосов против одного вынесли обвинительный приговор” [xxiii]. Об участии в этом «обсуждении» Тихомирова имеется характерная запись в его дневнике.

Не понявший, но инстинктивно встревоженный мыслями о. Павла Вяч. Иванов в послепереворотном письме последнему писал: «Политическая часть Вашей парадоксальной статьи о Хомякове ставит меня прямо в тупик. Что именно имеете Вы в виду, при Вашей дальновидности?» [xxiv]

Среди тех немногих, кто в сумятице предпереворотных дней, успел познакомиться и оценить труд о. Павла, был товарищ обер-прокурора Св. Синода кн. Н. Д. Жевахов, отмечавший в воспоминаниях «замечательный отзыв священника Флоренского в «Богословском вестнике», напечатанный незадолго до революции. Свящ. Флоренский высказывает ту мысль, что, восстанавливая патриаршество, мы идем к восточному папизму, с его догматом непогрешимости папы «ex cathedra», -- мысль, уже неоднократно мною высказываемую» [xxv] [5].

Однако подлинным камнем преткновения для членов «новоселовского кружка» и многих знакомых о. Павла оказались все же его мысли о Царской власти.

«Власть – отечество – царство – священство – духовенство – вот снежные вершины моего сознания, -- писал в ответном письме 15 августа 1917 г. (!!!) о. Павел С. Н. Булгакову, -- и они – то, что нужно мне, когда они не руками человеческими созданы, а сами, без соли моей, растут из земли к небу, когда они абсолютно тверды и неделимы.

Вместо твердыни абсолютной власти – верстовые столбы; вместо шири степной – заплеванная площадь; вместо Лазури – чад речей и труха «идеалов». Да неужели Вы подумали, что я и впрямь соглашусь на эти подмены? Власти, которая выпячивается из утробы Левиафана, кроме пинка ногой я не могу оказать иного признания. Но ведь теперь всюду прет имманентное. Церковное управление, таинства, смысл догматов, Сам Бог – все имманентезируется, лишается не-в-нас-сущего бытия, делается модусом нас самих. Все заняты срытием вершин, затуманиваем твердей земных, вонзающихся в Лазурь небесную. […]

Но я знать не хочу власти от суверена народа – т. е. власти, которая есть я сам, я не хочу кланяться себе, делаясь “самоистуканом”, я не хочу ни президента, ни конституционного монарха, кто бы он ни был, раз он от меня же получил власть, ибо та царская власть, которая мне присуща, непередаваема, она мне была, есть и будет, а та царская власть, которая историческим чудом дается свыше, она мне предложена, как снежная вершина, но не мною полагается […] Мне душно в теории суверенитета, лишающего меня прямого взаимодействия с онтологической властью. “Священнокнут” дарует мне свободу духа, “провозглашение же прав человека и гражданина” ее отнимает, закупоривая все поры моего бытия” [xxvi].

И в другом письме, адресованном тому же С. Н. Булгакову, но предназначенном, по словам автора «вопрошающим» (т. е. оппонентам из окружения Новоселова, значит, в т. ч. и Тихомирову): «Самодержавие должно быть не только отличаемо, но и противополагаемо автократии, которая для меня тождественна с абсолютизмом. […] Самодержавие есть понятие вероучительное, а не правовое, и настаиваю на этом. […] Следовательно, если самодержавие – в плоскости религиозной, конституционную форму надо рассматривать в плоскости правовой, т. е. что с точки зрения вероучительной я ничего, т. е. ни за, ни против, не говорю, и не хочу, и не могу говорить о конституциях, ибо вообще не стою на точке зрения правовой. […]

В области практики, разумеется, самодержавие может выродиться и вырождается в абсолютизм. Как брак м[ожет] выродиться [нрзб.] […] Другими словами абсолютизм есть особый вид конституции, хотя и предельный, акт, когда суверенные права народа возлагаются на одного, и этот один делается Императором. Императорская власть, как бы ни была она ненавистна, по существу своему ничем не отличается от различных республиканских властей, ибо есть простое механическое единство, сумма их, совмещение полноты власти в одном лице. Но в природе ее нет ничего такого, чтобы нельзя было разложить ее снова на составные части. Император от империи, а не империя от Императора. И потому м[ожет] б[ыть] империя без Императора. Императорская власть есть поэтому право, каким бы ни была она насилием, и как таковому оно [1 нрзб.] народам, его давшим Имп[ератор] есть функция, а не лицо, должность, а не сан. Напротив, Царь, есть Лицо, и прежде всего Лицо как власть. Царственность его – не право, а Дар Божий, и как таковое м[ожет] б[ыть] отнято лишь Богом, а не людьми. Можно верить или не верить, что некий Z есть Царь или не Царь. Но если веришь в то, что никто, кроме Бога, не может отнять у него [1 нрзб.], а если не веришь, то ничто не может дать его – кроме опять-таки Бога. Царство от Царя, а не Царь от Царства. Если народ верит, что некоему монарху именно он дал особую власть – царск[ую] власть и, тем выделил его из рода всех людей, то не для нас Царь. Но если сам Царь или народ его перестали верить.., то тем самым он, для народа перестает быть Царем, и никакая сила, никакие выкрики, никакая [3 нрзб.] царственности не несет” [xxvii].

Уезжая из России осенью 1922 г., адресат о. Павла писал последнему о том, что после отнятия Царя на Церковь посыпались «извне гонения и удары, внутри протестантизм, если не хуже». Всему этому, по мнению о. Сергия Булгакова, «может быть противопоставлен в лучшем случае лишь консерватизм, неподвижность и реставраторство» [xxviii].

В связи с этим на память невольно приходят слова из Апокалипсиса: “И Ангелу Фиатирской церкви напиши: так говорит Сын Божий […]: […] Только то, что имеете, держите, пока приду” (Отк. 2, 18, 25).

Любопытно, что Андрей Белый еще в 1902 г. увидел в Тихомирове «монархиста от Фиатиры» (он называл Фиатирскую Церковь «нашей»): «звал не к погрому он, -- в погреб свой звал: принять схиму, держать, что имеем” [6] [xxix].

Перечитывая записи из дневника Л. А. Тихомирова и размышляя о путях Промысла Божия над Россией, еще раз убеждаешься в глубокой правоте К. Н. Леонтьева, еще в 1875 году утверждавшего: “Изменяя, даже в тайных помыслах наших, […] византизму, мы погубим Россию. Ибо тайные помыслы, рано или поздно, могут найти себе случай для практического выражения” [xxx].

Сказанное позволяет вполне оценить и вот эту фразу из дневника того же Тихомирова (вряд ли вполне понимаемую и им самим): «Всё против нас, и нет случайностей в нашу пользу. «Мене, Текел. Упарсин» так и сверкает над Россией».

***

Небезынтересная черта из последних лет жизни бывшего революционера и бывшего монархиста Л. А. Тихомирова в пореволюционном Сергиевом Посаде сохранилась в дневниках С. А. Волкова. По его свидетельству, в 1921-1923 гг. он «заканчивал свое жизненное странствование» делопроизводителем школы имени М. Горького. К огромному его неудовольствию, ученики прозвали его «Карлом Марксом» [xxxi]

[1] На местах этот цареборческий пафос развили. В печати тех лет сохранилось свидетельство, как учительница одной из народных школ Ялуторовского уезда Тобольской губернии обратилась к местному батюшке «с требованием, чтобы при прохождении Ветхого Завета была выпущена из программы история царей, так как, по ее мнению, эта часть истории носит ярко выраженный монархический характер. Не ограничившись словесным внушением «батюшке», учительница сделала письменный «доклад» инспектору народных училищ, и тот просил передать батюшке, чтобы он был «поосторожнее» (Прибавления к Церковным ведомостям. 20.1.1918. № 2. С. 104-105). Эта история о «контрреволюционных израильских царях» вовсе не уникальна. Достаточно вспомнить внесенную от руки правку в дореволюционной печати богослужебных книгах, сохранившихся в тех храмах, которые не закрыли богоборцы. «Справщики» старательно вымарывали слово «Царь», причем применительно к Царю Небесному. И делали это отнюдь не большевики или чекисты. По существу к этому же направлению примыкают и облеченные саном авторы нынешнего журнала «Благодатный огонь».

[2] Возможно, еще и по этой причине сия идея была, пусть и не вполне осознанно, близка Тихомирову, бывшему члену «Народной воли». – С. Ф.

[3] Общественный договор (фр.). – С. Ф.

[4] Всеобщая подача голосов (фр.). – С. Ф.

[5] Автор имеет в виду следующее место из рецензии о. Павла, где он приводит «пример преувеличенной полемики Хомякова с Западом»: «…Иерархическую степень папы они [католики] рассматривают не как третью, а как четвертую, совсем отличную от степени епископа, так что папа признается единственным представителем своей степени. Следовательно, дело не в нелепости притязаемого дара непогрешимости, а в несуществовании четвертой степени священства. Но и этот пункт противокатолической полемики стал ненадежным после того, как в новейшее время стали в нашем богословии раздаваться в пользу признания патриаршества особой степенью священства, -- четвертою... Если же эти голоса найдут себе сочувствие, то придется определять и своеобразную особенность этой степени. А так как особенностью степени епископской признается содержание учения церковного в чистоте и неповрежденности, то как бы не пришлось на этом пути особенностью степени патриаршей признать именно непогрешимость в высказываниях новых суждений о делах веры, т. е. согласиться с латинством. История Запада связана роковой и несокрушимой логичностью, и если латиняне пришли к измышленным ими догматам, то к этому они вынуждались всем своим прошлым» (Свящ. Павел Флоренский. Соч. Т. 2. С. 307).

[6] В своем романе «Петербург» (см. 1-е его изд.) он приводит т. н. «оборванную писулю», написанную «барином», находившимся за границей, «из политических ссыльных» (за которым угадывается Тихомиров). В ней примечательны слова о Филадельфийской Церкви, о которой действительно размышлял Тихомиров: «…ибо в России колыбель Церкви Филадельфийской; Церковь эту благословил Сам Господь наш Иисус Христос” (Белый А. Петербург. Роман в восьми главах с прологом и эпилогом. М. 1981. С. 105).

[i] Цит. по кн.: Цвейг С. Собр. соч. в 7 т. Т. VII. М. 1963. С. 379. Цит. указана С. В. Чесноковым.

[ii] Былое. 1907. № 5. С. 266.

[iii] Дейч Л. 16 лет в Сибири. М. 1924. С. 182.

[iv] Чесноков С. В. Около Тихомирова. Несвоевременные мысли по поводу одной пространной рецензии из «Богословского вестника» за 1916-й год. [Нижний Новгород. 1998.] // Архив автора.

[v] Царский сборник. Сост. С. и Т. Фомины. М. «Паломникъ». 2000. С. 514-515.

[vi] Россия перед Вторым Пришествием. Т. I. С. 319.

[vii] Архим. Константин (Зайцев). Чудо Русской истории. М. 2000. С. 441-442.

[viii] Там же. С. 448.

[ix] Там же. С. 260-261.

[x] Там же. С. 463-465, 467.

[xi] Костылев В. Н. Лев Тихомиров на службе царизма. (Из истории общественно-идейной борьбы в России в конце XIX-начале XX вв. М. 1987. С. 369-370. Цит. по указ. ст. С. В. Чеснокова.

[xii] Об изменениях в церковном богослужении, в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома // Безплатное приложение к №№ 9-15 «Церковных ведомостей» за 1917 год. Петроград. Синодальная типография. 1917. С. 4.

[xiii] Чесноков С. В. Около Тихомирова.

[xiv] Тихомиров Л. А. Критика демократии. Статьи из журнала «Русское обозрение». 1892-1897 гг. М. 1997. С. 37.

[xv] Красный архив. 1930. № 4-5. С. 106, 71, 107.

[xvi] РГАЛИ Ф. 459. Оп. 1. Е. х. 4234. Л. 47 об. Выписка предоставлена С. В. Чесноковым.

[xvii] Чесноков С. В. Около Тихомирова.

[xviii] Лурье В. М. Протрезвление от славянофильской утопии. К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров и их выбор между Православием и Россией. (2000 г.). // Интернет.

[xix] Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872-1891). Сост. и ред. Г. Б. Кремнев. М. 1996. С. 547.

[xx] Лурье В. М. Протрезвление от славянофильской утопии.

[xxi] Хомяков А. С. Сочинения в двух томах. Т. 2. Работы по Православию. М. 1994. С. 30.

[xxii] Свящ. Павел Флоренский. Соч. Т. 2. М. 1996. С. 298-299.

[xxiii] Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. С. 115.

[xxiv] Свящ. Павел Флоренский. Соч. Т. 2. С. 757.

[xxv] Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н. Д. Жевахова. Т. 1. М. 1993. С. 192.

[xxvi] Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. С. 131-132.

[xxvii] Там же. С. 142-144.

[xxviii] Там же. С. 185.

[xxix] Белый А. Начало века. М. 1990. С. 163.

[xxx] Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. С. 107.

[xxxi] Волков С. А. Возле монастырских стен. Мемуары. Дневники. Письма. М. 2000. С. 282.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

16 января 00:21, Репников А.В.:

ИЗДАН Дневник Тихомирова 1915-17 гг.

Дневник Л. А. Тихомирова. 1915-1917 гг. / Руководитель проекта, составитель, автор предисловия, комментариев и примечаний д.и.н. А.В. Репников. М.: Российская политическая энциклопедия РОССПЭН, 2008. 440 с., ил.

Лев Тихомиров – революционер и видный народоволец, ставший монархистом и редактором «Московских ведомостей», более 30 лет вел дневник. До недавнего времени этот источник был практически недоступен широкому читателю. В данном издании опубликованы все дневниковые записи периода 1915-1917 гг.

Приобрести книгу по издательской цене можно во всех киосках, где продаются книги изд-ва "РОССПЭН" (в Москве это: Институт Российской истории (ст. метро Академическая), ИНИОН РАН (ст. метро Профсоюзная), РГАСПИ (ст. метро Тверская), киоск в здании, где расположено само издательство (ст. метро Калужская, далее - ул. Профсоюзная, д. 82 и т.д.).

Телефон отдела реализации РОССПЭНа в Москве 334-81-62.



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019