21 января 2019
Правление
Политология

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Владимир Карпец
5 апреля 2007 г.
версия для печати

Социальное государство и социальное представительство

Социальное государство предполагает безусловное верховенство власти стоящей над «общественными классами» и «самоопределяющимися личностями» и является безусловной антитезой государству либеральному. Но независимость и всеполнота Верховной власти не предполагает отсутствия представительных учреждений, а, напротив, их разнообразие и многоликость

Конституция провозглашает Россию социальным государством. Само по себе это определение не является самостоятельным, выработанным современной постсоветской государственной мыслью. Оно заимствовано из конституций Германии, Франции и некоторых других стран. Характерно при этом, что советская доктрина такое определение не использовала, что, казалось бы, противоестественно. Ведь именно советский социализм, как это, про крайней мере, декларировалось, был призван обеспечивать всеобщий, коллективный, единый – по сути, возвращаясь к исконной терминологии, соборный – образ жизни народа, солидарность различных, как тогда говорили, «классов и прослоек». Однако именно это, в конечном счете, и провалилось. Сегодня же в понятие «социальное государство» вносится – намеренно? – заведомо суженное содержание, оно сводится к так называемой «социальной функции», которая, будто бы, прежде всего, «должно обеспечивать права, предусмотренные ст. 25 Всеобщей декларации прав человека, в том числе право на такой жизненный уровень человека, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное обслуживание, который необходим для поддержания его здоровья и благосостояния, его самого и его семьи, а также право на обеспечение на случай инвалидности или иного случая утраты средств к существованию по независящим от него обстоятельствам» [1]. Тем не менее, первоначально, когда создавалась Конституция 1993 года, в это понятие вкладывалось несколько иное содержание. Так, бывший Председатель Конституционного Суда РФ профессор М.В.Баглай в своем курсе конституционного права писал: «Цели социального государства достигаются отнюдь не только методами политики – в этом случае в связи со сменой правительств многие аспекты этой политики исчезали бы или серьезно менялись. Такое действительно имеет место, но главное состоит не в социальное политике, а в создании необратимой законодательной деятельности государства, в результате чего социальное государство остается таким при всех правительствах (курсив наш – В.К.)» [2].

Сколь бы ни имело целью это определение «смягчить шок» после крушения СССР – сам по себе профессор Баглай был одним из тех юристов, которые наиболее активно поддержали «ельцинский путч» 1991-1993 гг. – оно, тем не менее, содержит в себе некоторые созидательные потенции, поскольку говорит о социальном государстве в широком смысле этого слова, указывая в некотором отношении на его «всеединство» и подчеркивая его постоянную, неизменяемую природу, которая может быть на самом деле поддерживаема только Верховной властью и ни при каких обстоятельствах не отдана на откуп игры политических сил.

Исторический опыт России свидетельствует о фактически неизменной модели государственного устройства, меняющего лишь «знаки и возглавия». Краткие периоды смуты и развала завершаются возвращением сильной единоличной власти, опирающейся на военно-тягловое сословие, но успешной только при учете ею потребностей сословий трудовых через голову «бюрократического средостения». В противном случае властные структуры начинают гнить и терять собственную власть. Начинается новая смута. Сегодня она снова витает в воздухе. Но при нынешней мировой ситуации эту смуту Россия может просто не выдержать. Ее пространство в лучшем случае окажется просто захваченным.

Конечно, дело совершенно не в ельцинской Конституции. Но надо отметить и то, что политика нынешнего «экономического блока» правительства РФ, а, следовательно, и правительства в целом («монетизация льгот, продавливание земельного, лесного и водного кодексов, проблема Стабилизационного фонда и проч.), по сути, упраздняет действие даже нынешней либеральной Конституции 1993 года в части 1 ст. 7 (о «социальном государстве»). Сегодня о социальном государстве даже в узком, чисто либеральном смысле этого слова, говорить уже практически невозможно. Тем не менее, даже нынешние «отцы-основатели» имели в виду смысл более широкий, вовсе не совпадающий с чисто экономической политикой. Исходили они, правда, не столько из исторического русского опыта, сколько из рецепции европейских политико-правовых доктрин (история России вообще обладает уникальной способностью принимать, часто из злоумышленных рук, а затем по-своему «переваривать», нередко обращая в противоположность инородные и иноприродные идеи). Совершенно очевидно, что тот же Баглай подразумевает германскую теорию «социального государства», введенную в научный оборот в 1850 году Лоренцем фон Штайном. В частности, Лоренц фон Штайн указывал, что социальное государство «обязано поддерживать абсолютное равенство в правах для всех различных общественных классов, для отдельной частной самоопределяющейся личности посредством своей власти (выделено нами – В.К.). Оно обязано способствовать экономическому и общественному прогрессу всех своих граждан, ибо, в конечном счете, развитие одного выступает условием развития другого, и именно в этом смысле говорится о социальном государстве» [3].

Таким образом, социальное государство даже в таком, чисто европейском, толковании предполагает безусловное верховенство власти (ее неделимый суверенитет), стоящей над «общественными классами» и «самоопределяющимися личностями» и является безусловной антитезой государству либеральному с его принципом laissez faire. Несмотря на внешнюю схожесть – в терминологии и оформлении интеллектуального аппарата – с марксизмом, сама по себе идея социального государства полностью ему противоположна: если Маркс, а следом за ним Бернштейн, Ленин и Троцкий «подчиняют» государство экономике (в этом смысле идеи «чикагской школы» и ее современных российских последователей находятся типологически в одном ряду с марксизмом, и речь идет на самом деле о «семейной разборке»), то идея «социального государства» исходит из первичности власти, а, следовательно, оказывается внутри противоположного, этатистского и даже монархического, имперского дискурса. Идеи «социального государства» были восприняты не столько собственно коммунистами и социалистами, сколько их непримиримыми противниками. Не случайно Временные конституционные положения Испании, принятые после победы национальных сил во главе с генералом Франко в гражданской войне 1930-х гг., провозглашали страну «традиционной католической социальной и представительной монархией». Обратим внимание также на то, что из либеральной (хотя и по форме монархической) Конституции 1977 года, принятой после смерти генерала Франко и установления конституционной монархии испанской ветви Бурбонов (хотя во время гражданской войны сам Каудильо рассматривал и иные варианты восстановления Престола), эти положения отсутствуют. В сегодняшней Испании понятия монархии и социального государства (к тому же «просто социального», а не «социально-представительного», то есть в очень узком понимании «социальной функции») разведены.

В случае Испании конца 30-х-50-х годов ХХ века термин «социально-представительное государство» является современной формой более старой категории сословно-представительной монархии, поскольку в своем классическом смысле именно сословия (трансформированные древнеарийские варны) как социальные слои в их непосредственной и различной применительно к каждому сословию связи с суверенным по отношению к ним государством и является основой общего социального строя и социального согласия. Этой связью – в каждом случае, как мы только что сказали, различной – сословия и отличаются от марксистских «классов», при анализе которых марксисты, как, впрочем, и либералы, исходят исключительно из их экономической составляющей.

Иными словами, в сословном (социальном) государстве, в отличие от социалистического (марксистского) и либерального (буржуазного или постбуржуазного) воцаряется, говоря словами К.Н.Леонтьева, «цветущая сложность». Эта «цветущая сложность», выходящая за рамки товарно-денежных или чисто производственных отношений, отбрасывает свет своего цветения и на общественные уклады, науки и искусства, даже на межличностные связи.

Разумеется, генерал Франко опирался на средневековый опыт, прежде всего, испанский и французский. Нас в данном случае это интересует в меньшей степени, и, цитируя испанское определение, мы хотим скорее указать на прецедент его использования в новейшей истории. Однако, самое интересное здесь то, что образ социального государства был на самом деле гораздо отчетливее, чем в Европе, явлен в русской истории. Явлен, впрочем, не означает – осуществлен. Однако единожды явленное не может не осуществиться – в этом законы явления (проявления). Формулировка генерала Франко – с естественной для Испании поправкой на католицизм – фактически воспроизводит в одной формуле… государственное устройство Московской Руси, о которой уже советские историки, и причем именно после Второй мировой войны, когда советское государство отходит от марксистской формулы «пролетарское» и именует себя «общенародным», начинают разговор как о «централизованном русском государстве» и как о монархии. Русские ученые еще старой школы, но приспособившиеся к советским условиям (С.В.Юшков, Б.Д.Греков, Л.В.Черепнин и др.), после войны фактически, освоив навязанный им марксистский язык, описав основы государственного устройства старой Москвы, сумели создать до сих пор не прочитанное «послание» о социальном представительстве, способное быть востребованным в настоящем и будущем.

Вот какой предстает перед нами в целом структура государственного устройства Московской Руси – этого, по определению В.О.Ключевского, «государства всеуравнивающего полновластия». «Русский народ, помимо собственной воли, постоянно вынужден был отвечать на исторический вызов, следствием которого была не только внешняя, но и внутренняя политика Руси и в значительной степени ее государственный строй. Отсюда, по словам Ключевского, «боевой строй государства. Московское государство – это вооруженная Великороссия, боровшаяся на два фронта». Следствием такого положения был «тягловый, неправовой характер внутреннего управления… Каждый обязан был или оборонять государство, или работать на государство, то есть кормить тех, кто его обороняет». [4] Это же положение неизбежно распространяется и на саму властвующую личность. Власть есть, прежде всего, обязанность – от ее тяготы нельзя уклониться, как и нельзя с себя сложить. Будучи носителем верховной власти, царь не подлежал действию государственно установленных норм. Само существо власти также не было выражено в законодательстве. Законодательство (в современном значении слова) – создание самой верховной власти. Причем следует иметь в виду, что в рассматриваемое время под «законом» понимался не нормативный акт или установление государства, а Божья воля. В этом смысле царь не может творить закона, а может лишь издавать уставы, указы, уроки, судебники. Закон – понятие значительно более широкое, понятие онтологическое и нравственное, близкое к понятию «правда». О царе говорится: «Чтобы не надмевалось сердце его пред братьями его и чтобы не уклонялся он от закона ни направо, ни налево, дабы долгие дни пребывал на царстве он и сыновья его…» [5]. Закон включает в себя порядок, чин, строй жизни, «отчину и дедину». Поэтому «московским государям была чужда мысль, что закон есть то, что им нравится, что он есть дело их произвола» [6]. Именно это подразумевал В.О.Ключевский, когда писал о том, что «московский государь имел обширную власть над лицами, а не над порядком» [7]. По отношению же к лицам и государственным учреждениям царь – единственный источник всякой государственной власти. В этих условиях понятия «государев» и «государственный» неизбежно должны были покрывать друг друга. Государство и государственный интерес мыслились не иначе как конкретно – в форме живой личности государя и «государева» дела [8].

Независимость и всеполнота Верховной власти – а русское слово «самодержавие» на международный государственно-правовой язык переводится просто как «суверенитет», верховенство – не предполагает отсутствия представительных учреждений, но, напротив, их разнообразие и многоликость, все ту же «цветущую сложность». Не отменяя старых вечевых учреждений, сама власть возводит их на новую ступень, делая уже не городскими, а общегосударственными. Так рождается идея «Земского собора» или «совета всея земли» (интересно, что само слово «совет», «советский» позже было позаимствовано именно из «старины», чем и объясняется его устойчивость в ХХ веке и даже то, что во время гражданской войны некоторые из отколовшихся от Красной армии частей выбросили лозунг «Царь и советы, а правительство рабочее»). Хотя сословное представительство складывается уже в ХIV-XV вв., непосредственная мысль о созыве «совета всея земли» принадлежала Ивану IV. По совету митрополита Макария царь предпринимает попытку собрать «всяких людей» Московского государства, включая бояр, служилых и тяглых людей и всем вместе, прекратив распри, созвать «собор примирения» и получить благословение совместно «землю строити». Идея Земского собора прочно входила в политическое сознание Руси. В 1585 г. бояре ответили польскому послу о «советах всея земли»: «Это дело великое для всего христианства; государю нашему надобно советоваться об нем со всею землею, сперва с митрополитом и со всем Освященным собором, а потом с боярами и со всеми думными людьми, со всеми воеводами и со всею землей; на такой совет съезжаться надобно будет из дальних мест». [9] После воцарения династии Романовых деятельность Земского собора не прекращается. «Царствование Михаила Федоровича, – писал В.И.Латкин, – является временем апогея развития древнерусского представительства, его “золотым веком”, по меткому выражению одного ученого (Н.П.Загоскина). Одно время Земский собор даже превращается в постоянное учреждение и в продолжении многих лет без перерыва функционирует рядом и вместе с правительством, трудясь над общим делом умиротворения государства и урегулирования всей его жизни, всех его направлений, приведенных в расстройство анархией Смутного времени». [10]

Исследования советских ученых подтверждают названное выше положение русского дореволюционного автора. П.П.Смирнов называет это время временем «управления царя Михаила с Земским собором», хотя состав собора теряет ту широту, какая была у него в 1613 г., в частности, среди выборных оказывается все меньше крестьян, представительство становится в основном дворянским». [11] Тем не менее, число вопросов, рассматриваемых на соборах того времени, все более увеличивается. Практически нет такого вопроса государственного управления или политики, который решался бы без участия собора. Немалое значение имеет и опрос выборных, «чтоб умели рассказать обиды и насильства и разоренья» (на Соборе 1619 г.). [12] Земские выборные привозят с собой челобитные и сами рассматривают их наряду с Челобитным приказом. Земские соборы и челобитные оказываются двумя способами, с помощью которых правительство узнавало о местных нуждах. Одновременно – об этом следует помнить – Земский собор работал в строгом соответствии с давней московской традицией: он юридически не ограничивает царскую власть, оставаясь только органов советным, органом гласности. Все решения принадлежат верховной власти, которая неделима. Именно поэтому «царская власть не принимает мер к его (собора – В.К.) легализации как самостоятельного института, к наделению его определенными правами и установлению его взаимоотношений с другими органами» [13].

Такое представительство можно называть действительно социальным, но не политическим. В чем здесь дело? Политическое представительство есть притязание на власть или на мифическую фикцию «части власти» («разделение властей»), мифическое и фиктивное именно потому, что всякая власть по природе своей едина и монадична, что, впрочем, показал еще Аристотель в своей «Афинской политии». Вне зависимости от того, как называется эта власть, это всегда или монархия (власть одного), или аристократия (власть качественного меньшинства), или демократия (власть количественного большинства). Каждый из этих типов власти имеет свою искаженную изнанку – тирания, олигархия или охлократия (власть толпы). Эти постулаты неизменны на всем протяжении истории и могут лишь подвергаться маскировке.

В начале ХХ века Лев Тихомиров, использовавший аппарат аристотелевой постулатики для обоснования русской системы политической власти, разработал подробную доктрину социального представительства для России, не утерявшую своего значения и по сей день. При этом Тихомиров за основу берет именно старомосковскую модель, но берет ее не как данность, а как заданность, ибо прекрасно понимает и рассказывает во втором томе своей «Монархической государственности» о том, как Москва не сумела – прежде всего, в силу военно-технической отсталости и бюрократизма – использовать заложенные в ее собственной политической системе возможности. Уже после «Монархической государственности» в статье «Самодержавие и народное представительство» (1906) Тихомиров предлагает – в развитие положительных сторон Манифеста 17 октября и во имя преодоления содержащихся в нем же внутренне-подрывных моментов (фактического ограничения власти Императора Думой, что и стало правовой причиной Февраля) – именно движение в сторону старомосковского типа. Он говорит о «наиболее разумном пути», которого «у нас не могут найти вследствие того ошибочного взгляда, по которому Самодержавная царская власть представляется несовместимой с народным представительством. От этого ошибочного взгляда нам должно прежде всего освободиться. В действительности между Самодержавием и народным представительством не только нет идейной противоположности, но эти два начала суть взаимно дополняющие. Народ может обладать в государстве своим, действительно ему принадлежащим представительством только в том случае, если его представители не стремятся сделаться над ним господствующей властью, а эту опасность предотвращает лишь вручение Верховной власти Царю. Со своей стороны, для своего правильного действия Самодержавие в числе других условий необходимо нуждается в присутствии народного при себе представительства. Всякая Верховная власть (в том числе и Монарх) должна выражать дух народа и быть всесторонне осведомлена о его нуждах и желаниях. Достижение этого в числе других условий требует и народного представительства» [14].

Предлагаемая Тихомировым реформа представительных учреждений заключалась с одной стороны в ликвидации чисто властных полномочий Государственной Думы, с другой – в дополнении ее возобновляемым – после двухсполовинойстолетнего перерыва Земским Собором. Он писал: «Нынешняя Государственная Дума, которую приличнее бы назвать Народной Думой, должна состоять исключительно из выборного народного представительства, охватывающего его группы и разряды народа, имеющего права граждан Империи <…> Вообще, народное представительство, не имея никаких решающих прав, может, я полагаю, представлять Верховной власти безгранично все, что только народ имеет высказать своему Царю. Народные представители должны являться непременно от совершенно определенных групп населения, получать от них наказы и находиться в течение заседаний в непрерывных сношениях с избирателями. Избиратели, будучи недовольно своим представителем, могут отзывать его и присылать на место его нового». [15] Тем самым Государственная Дума, не противореча самим основам Манифеста 17 октября, в то же время заняла бы в государстве место, не ставившее ее в положение борьбы за власть, при том, что «суждения депутатов должны быть совершенно свободны, и они не подлежат за них никакой ответственности». В особых же, чрезвычайных ситуациях, таких, как принятие законов, действительно важных для всех сословий и социальных слоев, вопросы войны и мира, территориальные споры и т.д., Тихомиров предлагал вернуться к «советам всея земли»: «Земский собор есть соединение всех государстсвенно-национальных сил, а потому его состав мог бы быть таков: Законодательный совет, высшая исполнительная власть (министерства), высшая церковная власть, та высшая судебная власть, какая будет признана «хранилищем законов» (как ныне Сенат), высшие воинские чины, наличная Народная Дума и специально вызванные Государем или самим Земским Собором особые представители сословий и частные лица, известные особыми заслугами перед Отечеством на поприще трудов общественных, научных, промышленных и т.п. Это единение государственно-национальных сил – Земский Собор – есть высший, чрезвычайный орган царско-народного совещания». [16]

Легко видеть, что в принципе такая, укорененная в глубине веков, система вполне может быть применима и не только собственно в государстве, именующем себя монархией, но и при глаголемой республике, возглавляемой выборным (или завещательным) Президентом, Правителем или Вождем. Хотя, конечно, «несоответствие имен», требующее «исправления» (в конфуцианском смысле) с классической аристотелевой схемой в последнем случае неизбежно. В известном смысле именно оно и оказалось роковым для неоднократных попыток расширить непосредственно-социальное представительство в советскую эпоху, предпринимавшуюся уже Сталиным во второй половине 30-х годов. Последней из подобных советских попыток было неудачное введение «квот» от общественных организаций (профсоюзов, комсомола и т.д.) при выборах Верховного Совета СССР, а затем и Президента СССР, при М.С.Горбачеве, хотя в принципе именно общественные организации, прежде всего, профсоюзы, и призваны были бы как раз выражать в представительных органах истинные потребности реальных трудовых групп населения (социальных слоев или – что на самом деле то же самое – сословий). Столь же неудачной оказалось и создание – уже в наше время Общественной палаты, правильно задуманной, но оказавшейся в активной формируемой сверху «системе партий» попросту пятым колесом в телеге государственных органов.

На самом деле причина тому очень проста. Ни в советское время, ни сегодня (а началось это еще с Петра I) власть у нас, разучившись, так и не научилась «говорить по-русски». В этом и заключаются причины ее глубинного несоответствия стихии русской жизни, охватывающей всю протяженность нашей истории. Скажем прямо: когда в 1993 году у Дома Советов генерал Макашов кричал: «Нам не нужно ни мэров, ни пэров, ни …!», он был если не по форме, то по сути глубоко прав. Быть может, не отдавая себе в этом полного отчета, действуя чисто реактивно и имея в виду восстановление уже не способных восстановиться коммунистических структур.

Но сегодня уже совсем не просто о советских структурах речь, а о глубинной разности тысячелетней – и еще глубже – парадигме русской государственности и о навязанной после 1991 года рецепции евроатлантической политико-правовой системы, в том числе, и прежде всего, в области государственного – или, как теперь его предпочитают называть, конституционного – права. В частности, глубоким заблуждением являются представления о том, что социальное представительство может быть обеспечено созданием партийной системы, в особенности двух- или многопартийной. Приходится напоминать о том, что само слово «партия» означает «часть», причем часть эта образуется по идеологическому признаку; через противопоставление себя другим частям, причем все эти части ставят своей целью захват или перехват власти (или опять-таки ее части, что есть уже фикция). В отличие, скажем, от профсоюза трудящихся какой-либо отрасли или организации работодателей (предпринимателей), призванных всегда отстаивать интересы своей социальной группы, партии эфемерны, они меняют свою требования в соответствии с конъюнктурой, и, кроме того, стремятся всегда навязать свое идеологическое мировоззрение всем остальным, причем наиболее тотально его навязать стремятся две внешне противостоящие партийные силы – коммунисты и либералы, поскольку именно они претендуют на обладание всей полнотой истины, уже не могущей быть таковой хотя бы в силу сведения мировоззрения тех и других только лишь к материально-экономическому фактору. Еще в большей степени «ассоциациями меньшинств» всегда будут «социалисты», «социал-демократы», «социал-радикалы», «народные консерваторы» или «любители пива». Собственно, партийная система как разделяющая общество и народ (нацию) может быть преодолена лишь трансформацией одной из партий во вне- и надпартийную и даже вне- и наднародную силу, как это произошло, в частности, с КПСС и НСДАП, но в подобном случае весь политический процесс перемещается исключительно внутрь этой партии (в чем есть свои как положительные, так и отрицательные стороны). Собственно, как КПСС, так и НСДАП уже были не партиями, а той самой властной вертикалью, которую сегодня в России с таким трудом пытаются создать в виде не зафиксированных в Конституции («опричных») «президентских структур», параллельных «прописанным», в частности, института Полномочных представителей. В принципе, путь однопартийной «опричнины», повторяющий в чем-то как советский, так и германский в ХХ веке, возможен, однако, для него нужна всеобъемлющая и тотальная идеология, действительно, по выражению К.Маркса, «овладевшая массами». На данный момент ее нет. Впрочем, некоторые, сегодня достаточно маргинальные, идеи (в частности, воссоздание язычества) в критической ситуации могут оказаться таковой. Но, даже если «отмыслить» религиозный и нравственный аспекты и сохранить только политико-исторический, то воссоздание язычества окажется в противоречии и с опытом Москвы Рюриковичей-Даниловичей, и с опытом Российской Империи, и может поставить под сомнение само существование Русского государства.

Нам представляется, что путь создания социального представительства при Верховной власти при отсутствии юридических ограничений последней («земский путь») все-таки предпочтительнее: с одной стороны, он (как, впрочем, и «опричный») соответствует многовековой русской традиции – причем, он перебрасывается через более бюрократический «петербургский период» вглубь, с другой – позволяет не похоронить под неизбежными руинами «новорусского либерализма» и «новорусской демократии» их единственное относительное, но достижение – сохранение внутренней, в том числе, творческой свободы и «самостояния» человеческой личности. Не путая последнее со столь же всеуравнивающими, как и «тоталитаризм», «правами человека».

Разумеется, переход от партийно-политического представительства к представительству народно-социальному потребует соответствующих конституционных изменений. Мы, разумеется, полагаем, что такие изменения должны быть осуществлены мирным, ненасильственным путем, если, конечно, иное не будет силой извне навязано России. В частности, одним из вариантов могло бы стать инициирование конституционных и институционных перемен избранным в 2008 году Президентом РФ.

Л.А.Тихомиров писал: «Вся ценность народного представительства зависит от того, насколько оно проводит в государственную жизнь мысль чисто народную и попечение о нуждах действительно народных. Но и в этом отношении рекомендуемое нами представительство вне всякого сравнения выше парламентарного. Представительство парламентарное основано на объединении народа партиями, а потому неизбежно создает господствующий политиканский слой. Эта система не объединяет народ с государством, а разъединяет посредством средостения партий. Организованная часть партий, всегда ничтожной численности по сравнению с народными массами, становится единственным, так сказать, активным гражданством. Эта система создает господствующий над народом политиканский класс, который не может быть назван новою «аристократией» только по неблагородству своего персонала, но во всяком случае эта система глубоко антидемократична. Напротив, система представительства от самих групп населения столь же глубоко демократична. Она всем свои влиянием постоянно направляет мысль государства на заботу не о том, что нужно для партий, а на то, что нужно для самого населения, для народа. <…> Таким образом, если мы станем на точку зрения блага народа и государства, то не можем вынести другого решения, как то, что для народа и государства нужно и полезно исключительно непосредственное, групповое, внепартийное представительство народа при Верховной власти. Что касается представительства, имеющего целью создание из себя Верховной власти, то это учреждение может получать смысл разве только в случае отсутствия другой, более прочной Верховной власти; у нас же, в России, при наличности Верховной власти Монарха таковой потребности нет, а потому и парламентарное правительство окончательно не имеет никакого смысла существования». [17]

Разумеется, без серьезной теоретической работы в области как государственного права, так и философии политики, без идеологической работы в истинном смысле этого слова здесь обойтись невозможно. Ибо речь все равно рано или поздно пойдет об «исправлении имен». Ложные имена слишком долго господствовали над нами, скрывая подлинные сущности. Сегодня мы должны заново прочитать как старых русских, так и советского времени историков и правоведов, впрочем, прежде всего, разумеется, летописи, судебники и «правды», и начать русскую государственную справу. «Итак, – писал тот же самый Лев Тихомиров, – кто желает иметь в государстве действительно народное представительство хорошего качества, тот должен отрешиться <…> от суеверия, внушенного своекорыстными интересами политиканов в практике европейского представительства новейших времен».

Собственно, только это и может уберечь Россию от «безпредела извне» и «безпредела изнутри».


В сокращении статья опубликована в "Политическом журнале" №11/12от 2 апреля 2007 года

[1] Безуглов А.А., Солдатов С.А. «Конституционное право России», М., 2001, т. 1, с. 286.

[2] Баглай М.В. «Конституционное право Российской Федерации», М., 1999, с. 119.

[3] См. Калашников С.В. «Становление социального государства в России». М., 2003).

[4] Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М., 1957, т. 2, с. 47.

[5] Послания Иосифа Волоцкого, М.-Л., 1959, с. 152.

[6] Сергеевич В.И. Русские юридические древности. М., 1896, т. II, с. 604-605.

[7] Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. М., 1909, с. 273.

[8] Заозерский А.Н. Царская вотчина XVII в. М., 1937, с. 43.

[9] Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1960, кн. 4 (т. 7/8),

с. 210-211.

[10] Латкин В.И. Материалы для истории земских соборов XVII столетия. СПб, 1884, с. 1.

[11] Смирнов И.И., Очерки политической истории русского государства

30-50-х годов XVI в., М., 1958, с. 345-346.

[12] Сташевский Е.Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Киев,

1913, ч. I, с. 86.

[13] Дитятин И.И. К истории челобитных и земских соборов Московского государства.

В кн.: Статьи по истории русского права. СПб, 1895, с. 69.

[14] Тихомиров Л.А. «Апология веры и монархии», М., 1999, с. 135.

[15] Там же, с. 139-140.

[16] Там же, с. 142.

[17] Там же, с. 193-194.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

9 апреля 18:08, kondor:

В.И.

Очень интересно. Спасибо.


3 апреля 21:06, Посетитель сайта:

замечательно..........



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019