24 марта 2019
Правление
Политология

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















свящ. Евгений Гордейчик, Киев
22 июля 2004 г.
версия для печати

Цивилизаторская активность как противодействие инородцам

Вопросы вероисповедных отношений в государственной концепции Л. А. Тихомирова

Наверное, одной из самых насущных проблем государств постсоветского пространства стало интенсивное проникновение на их территорию агрессивно настроенных инородцев, не только испытывающих никакой тяги к общерусской культуре и традиционным для коренных народов России нравственно- этическим ценностям, но и активно вытесняющих их. Уже сегодня в некоторых дальневосточных областях Российской Федерации наблюдается явное преобладание инородческого населения над этническими русскими.

Очевидно, что в условиях современных интеграционных процессов невозможно физически изолировать Россиян от инородческого окружения, установить пресловутый «Железный занавес» Сталинских времен. Поэтому перед Россией остро стоит необходимость разработки концепции сохранения таких основополагающих ценностей русского народа, как православная вера, консервативный образ мышления, и стремления к общинной жизни, среди агрессивного этнического окружения.

Подобная проблема встала перед русским народом не впервые. Начиная с самого своего возникновения, Российская держава непрестанно находилась среди враждебного этнического окружения. Однако в то время молодая нация не только сумела сохранить свою этническую идентичность, но и захватила в русскую орбиту значительное количество инородцев. К слову сказать, само понятие русскости прежде всего не национальное, но мировоззренческое. Перефразируя известное латинское изречение, можно сказать, что русский это тот, кто по-русски думает о благе России.

Однако у Империи наиболее остро встала проблема взаимоотношений с инородческим населением в начале ХХ века. Присоединение значительных территорий в Средней Азии, колонизация Маньчжурии, требовали четкого уяснения принципов общения с иноверцами, живущими в православном государстве.

В этом аспекте представляет значительный интерес творчество Льва Александровича Тихомирова (1852-1923), одного из крупнейших государственных мыслителей начала века, которого по праву можно считать главным выразителем взглядов консервативного крыла русской интеллигенции того времени.

С гимназических времен Лев Александрович стал социал — революционером, и впоследствии одним из идеологов «Народной Воли», участвововал в покушении на Царя 1881 года. После разгрома «Народной воли», Тихомиров эмигрирует.

За границей происходит пересмотр его взглядов, и после публикации брошюры « Почему я перестал быть революционером», Лев Александрович получает Высочайшее помилование, и возвращается в Россию. Здесь он становится видным апологетом монархии. После трагической смерти В.А. Грингмута, Лев Александрович занимает пост главного редактора «Московских ведомостей». В этот же период, осмысливая причины трагедии 1905 года, мыслитель создает свой фундаментальный труд «Монархическая Государственность». Но уже в 1910 г. он понял невозможность сохранения исторической России: "Будущего нет не только у меня, но и у дела моего. Царя нет, и никто его не хочет... Церковь..., да и она падает. Вера то исчезает. ... Народ русский! ... Да и он уже потерял прежнюю душу, прежние чувства...» [i]. Февральскую революцию 1917 г. Тихомиров воспринял как закономерный итог предшествовавших событий, а с победой большевиков даже связывал определенные надежды, так как они сохранили "понимание государственности", роли насилия в истории и сумели сплотить вокруг себя рабочих. В мае 1917 г., как бы подытоживая прожитую жизнь, он записал в дневнике: «Я ухожу с сознанием, что искренне хотел блага народу России, человечеству. Я служил этому благу честно и старательно. Но мои идеи, мои представления об этом благе отвергнуты и покинуты народом, Россией и человечеством. Я не могу их признать правыми в идеале, я не могу отказаться от своих идеалов. Но они имеют право жить, как считают лучшим для себя» [ii].

Жизнь Льва Александровича после возвращения из эмиграции представляет собой непрестанное миссионерское служение, борьбу с быстро распространяющейся среди русского народа революционно-еретической язвой социализма. Однако кроме трудов на поприще миссионерства внутреннего, среди заблудившегося православного народа, он, особенно в последние годы жизни, уделял внимание и миссионерству классическому, просвещению язычников Святой Православной верой.

Лев Александрович опубликовал ряд работ посвященных отношению православия к иным религиям, теории межрелигиозных отношений в Православном государстве: «Религиозно-Философские основы истории» [iii], «Государственность и религия» [iv], «Русский или еврейский вопрос» [v], и несколько трудов посвященных непосредственно миссионерскому деланию: «Христианские задачи России и Дальний Восток» [vi], и опубликованную в 1895 году в журнале “Русское обозрение” статью «Русское дело и обрусение», которую можно считать основным трудом Льва Александровича, посвященным исповедным проблемам.

К вопросу о терпимости, переписка с Соловьевым

Наиболее полно раскрываются взгляды Льва Александровича на отношение христианского государства к своим инославным подданным, то есть на проблемы веротерпимости, в его известном споре с Владимиром Соловьевым. Полемика развернулась на страницах «Европейского вестника» и «Русского обозрения» в 1893-1894 году, впоследствии в этой дискуссии принял деятельное и несколько скандальное участие и Василий Розанов [vii].

К сожалению, до сих пор вопрос взаимоотношений Л.А. Тихомирова с В. Соловьевым не был достаточно исследован. В качестве работ освещающих данную тематику следует привести классический труд Н.О. Лосского: «История Русской философии» [viii], глава о Владимире Соловьеве. К сожалению, Николай Онуфриевич, в полной мере соглашаясь с воззрениями Соловьева, не удосуживается подробно рассмотреть тезисы его оппонентов, видимо априорно считая их людьми, действующими лишь под действием злобы: «Эти люди, ослепленные ненавистью, распространяли о нем клеветнические измышления и нелепости» [ix] . Большинство современных критиков, исследуя полемику с Соловьевым по поводу веротерпимости, ограничиваются лишь аргументами В. Розанова, кстати, не бывшего в данном споре основным действующем лицом, и практически не уделяют вопроса аргументации Тихомирова, занявшего совершенно особую позицию по отношению к обоим мыслителям.

Если либералы социалистического направления пытались обосновать разрушение православной России необходимостью интеграции с западом, и общеевропейской культурой, то мистик Соловьев попытался оправдать столь желанную для него секуляризацию империи нравственными, к тому же религиозными, мотивами. В русском православии Соловьев видел лишь сфинкса, чудовище «с женским лицом и звериными когтями» [x]. Тихомиров вынужден был указать собеседнику на то, что: «Если у нас иногда проявляются “звериные” когти, то именно как неизбежная реакция против истинно бабьего отношения к политическим вопросам со стороны той части “образованного” слоя, в которой нынче пророчествует г-н Соловьев. Чем сильнее и полнее будет исчезать это “бабье” состояние мысли, тем легче будет нам оставаться на почве великодушной терпимости, приличной для человека, верующего в свою веру, и для народа, сознающего свою силу» [xi].

В качестве основного постулата своей вероисповедной политики, Владимир Сергеевич приводит вольно истолкованный евангельский текст, ставший в переложении Соловьева отрицательным утверждением: «не делай другим того, чего не желаешь себе» [xii]. Считая свой довольно таки произвольный перифраз Евангелия за «минимальное требование христианства, совпадающее с требованием естественной справедливости» [xiii], путем ряда довольно таки виртуозных силлогизмов, Соловьев пытается логически обосновать несколько абсурдное утверждение, о том, что государство только в том случае может называться православным, если оно ко всем исповеданиям будет относиться одинаково безразлично: «Не желая никаких стеснений для себя, мы в христианском государстве не должны иметь их для других. Нужна не одна свобода совести, но также свобода исповедания, проповеди, прозелитизма. Нужна такая свобода не для одних признанных, уже сплотившихся, культов, но и для всякого личного убеждения и верования» [xiv].

Таким образом, по логике Соловьева, если мы не желаем, чтобы притесняли нашу веру, то и православное государство не может допустить никакого насилия над инакомыслящими, даже если они объединяться в систематически борющееся против христианства общество: «Против всех стремлений культов и народностей к свободному развитию христиане, имеют право противопоставить только свое исповедание, проповедь и мученичество» [xv].

Полемизируя с Соловьевым, Лев Александрович отстаивет традиционное для русского консерватизма понимание вопроса о взаимоотношении исповеданий в Православном государстве, высказанное еще Московским святителем Филаретом (Дроздовым): «Мысль о веротерпимости – мысль благовидная, но справедливая и только тогда, когда верно и точно определены её предмет и пределы. Мысль об охранении единства вероисповедания, господствующего в государстве, должна стать выше мысли о веротерпимости и полагать ей пределы» [xvi].

Возражая своему оппоненту, Лев Тихомиров выдвигает несколько тезисов:

1) невозможность определить положительное действие одними лишь отрицательными утверждениями: «Отрицательная формула годится лишь для указания того, чего не нужно делать. Но и отдельные люди, и тем более государственная власть должны именно действовать, и для этого требуют руководства положительных принципов. Та же формула, которую привел В. Соловьев, имеется в Евангелии в положительном виде, и сразу совершенно иначе освещает вопрос. В Евангелии сказано: «И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». Свобода имеет свои опасности, и христианин сам молится, чтобы Бог промыслительно допустил кому-нибудь или чему-нибудь стеснить нашу свободу в том. где она отдает нас во власть греху. Сообразно с этим христианин, вообще говоря, не может пожелать и ближнему свободы, не соразмерной с его способностью ею пользоваться (от Матфея 7, 12)» [xvii].

2) принципиальная недопустимость для определения вероисповедной политики государства использования отвлеченных философских принципов. Лев Александрович резонно отмечал, что религиозная политика государства, как одна из самых важнейших составляющих общественной жизни не может вытекать из абстрактных размышлений, пусть даже самого искушенного ума. Вероисповедная политика должна проистекать исключительно из веры и традиций государствообразующей народности: «Вероисповедную политику русского государства можно разумно определить только двумя основаниями: 1) национальной его политикой, 2) характером русской государственной власти. Религиозную свободу дает веротерпимость, … основанная на вере, основанная на преклонении перед Волей Божьей, которая выше нас и ваших личных оценок чужой веры» [xviii].

В данном случае, по мнению Льва Александровича: «Соловьев, подменяет принцип справедливости принципом уравнительности» [xix]. На самом деле, как считает Тихомиров, либеральный принцип равноправности не имеет никакого отношения к религиозной свободе. Равность прав никак не гарантирует их объема. Для того, чтобы государство смогло относиться одинаково ко всем без исключения религиям, естественно, оно не должно отождествлять себя ни с одной из них. Практически это можно осуществить лишь в том случае, если государство поставит себя выше любой религии: «либо влияние религии на государство, либо подчинение религии соображениям государства» [xx].

3) имеется существенная разница между правами иноверца, как конкретной личности, и правами иноверческого этноса. Тихомиров подчеркивает, что многонациональное устройство Империи предполагает наличие в ней весьма разнородных по уровню развития, социокультурным ценностям, и, главным образом, отношению к русскому народу, этносов. Некоторые из них, наравне с русскими, деятельно участвуют в государственной жизни, некоторые представляют собой лишь безвольный растительный субстрат, а некоторые были включены в империю против своей воли, и настроены по отношению к ней достаточно враждебно. Поэтому дать всем этносам равные с русскими права, означает развивать иноверческие народы за счет русского: «Можно давать права поляку или еврею, если они их стоят. Но дать в России равные права русской национальности и польской или еврейской национальности, в смысле коллективного целого, было бы актом величайшей несправедливости. Это значило бы отнять у русских их достояние и отдать тем, кто его не только не собирал, но и возьмет только для того, чтобы разрушить или эксплуатировать в своих особых целях» [xxi].

Лев Александрович отмечает, что поскольку этногенез есть процесс непрестанный, и «при благоприятных условиях, народ может возникнуть из населения любого уезда» [xxii], то государство вообще не должно уделять большого внимания политике национальной. Особые права предоставляются лишь тем народностям, которые внесли существенный вклад в строительство империи, остальные для государства должны быть прозрачны. Империя обязана заботится о своих подданных, но не об их объединениях по национальным признакам.

Соловьев сумел дать убедительный ответ лишь на первое возражение Льва Александровича. Естественно, что Тихомиров, разрабатывавший сугубо прикладные вопросы философии государства, не мог тягаться в софистских спорах с таким витиеватым пустословом, как Соловьев. Опубликованную в 1894 году статью «Спор о справедливости», Соловьев посвятил насмешкам над несколько примитивной логикой Тихомирова и публицистической горячностью Розанова, незадолго до этого наградившего своего оппонента рядом достаточно нелестных эпитетов. Возможно аргументация Тихомирова действительно была несколько суха и формалистична, но вся история дальнейшего развития вероисповедных отношений в Российской империи наглядно свидетельствует о непреложной правоте Тихомирова.

Полемика ничем так и не закончилась. Соловьев, изначально считавший спор о вопросах веротерпимости делом грязным, изобличением «нелепого и лживого вздора», вскоре утратил какой либо интерес к продолжению спора. Наиболее плодотворной оказалась полемика для Льва Александровича. Уже спустя много лет после окончания полемики в периодике, Тихомиров неоднократно в своих основных трудах возвращался к теме вероисповедной политики империи.

Необходимо сказать несколько слов о причинах, заставивших Владимира Соловьева, человека, без сомнения, глубоко религиозного, встать на путь разрушения православной империи. Вряд ли он был убежденным либералом. Наверное, мироощущение Соловьева в середине 90-х лучше всего выразил Василий Розанов, прозванный Владимиром Сергеевичем Иудушкой: «Их обманул двухвековой карнавал нашей истории; настал его последний день, а они требуют веселья нестерпимого, огней, вина, наконец, блуда, и, если возможно, в неслыханных формах...» [xxiii].

Закон о веротерпимости 1905 года

Рассматривая полемику Соловьева с Тихомировым, нельзя не коснуться вопроса о дальнейшем развитии вероисповедных отношений. Переломным моментом исповедной политики России в двадцатом веке стал известный закон о веротерпимости 1905 года. К сожалению, приняв этот закон, империя пошла по саморазрушительному пути непрестанных уступок инородцам за счет прав русского народа.

Так, Лев Александрович с горечью отмечет, что в то время, как притеснялось малороссийское наречие, сыгравшее незаурядную роль в формировании общерусского литературного языка, правительство не предпринимало никаких мер к тому, чтобы обучить русскому языку инородцев в отдаленных губерниях империи.

Вообще, языковое единство Тихомиров считал одним из первейших средств стабильности империи: «Общность языка есть вернейший признак национальной общности. Она выражает единство "духовной культуры". Но язык есть не только признак единения, а также могучее орудие его, так как общение различных племен государства без какого-либо единого для всех языка почти невозможно. Поэтому в разноплеменном государстве необходимо установление одного государственного языка, каковым может быть, понятно, только язык основного племени. В местностях сплошь инородческих в дополнение к государственному языку может быть допускаем как дополнительный также и местный язык, но и это имеет разумный смысл только до тех пор, пока все население не успело изучить государственного языка» [xxiv].

Льву Александровичу был чужд дух этнического изоляционизма русских от других народов, присущий многим консерваторам, от славянофилов до Меньшикова и Ильина. Обогащение русского этноса инородческими обычаями и языками Тихомиров считал очень ценным для межнационального единения. Однако он отмечал, что подобное смешение станет для России благотворным лишь в том случае, если будет совершаться не механически, но с соблюдением общности культурных основ развития.

Главным условием национального единства, и соответственно, мирного сосуществования вероисповеданий, Лев Александрович видел поддержание державной мощи русского народа, как создавшего империю. Он отмечал, что инородцы лишь тогда получат возможность развивать свою культуру в общегосударственном русле, если будут видеть национальную силу в народе, которому принадлежит государство. В противном случае, несмотря на многочисленные подачки, к русским они будут испытывать в лучшем случае презрение.

Отказавшись от признания государственной важности задач охранения православия, империя фактически отказалась от роли средоточия истины в апостасийном мире. Можно смеяться над справками о бытности у исповеди и Святого Причащения, которые ежегодно должны были предоставлять все государственные служащие. Можно считать варварством уголовное преследование за проповедь ереси среди православных подданных, но подобные моменты неопровержимо свидетельствовали о том, что русский царь, даже в сугубо светских делах высшим критерием истины имел православную веру. Как справедливо замечает Лев Александрович: «Монарх по самому смыслу своего принципа не может отказаться от обязанности поддерживать истинную веру. Он не может объявить, что не знает, какая вера содержит в себе истину, ибо если он этого не знает, то не может быть и выразителем высшей правды в государственном деле. Если же монарх верит в истину, то не может присваивать себе того Божественного Разума, который по Божьей Воле пребывает лишь в Церкви. Как сын, а не господин Церкви, он может принимать истину только в толковании Церкви» [xxv].

Хотя, если разобраться, в вероисповедных законах империи не было ничего противного не только церковному благочестию, но и пресловутым принципам свободы совести. Лев Александрович отмечает, что требование подавать по месту служения справки о бытности у Святого Причастия, носит характер удостоверения не веры, но лишь совестливости. Ведь государство не требует у своего подданного веровать во что либо чуждое его пониманию истины, оно лишь требует удостоверения того, что кандидат на государственный пост живет согласно велениям его же совести. Глупо надеяться, что человек равнодушный к своему религиозному долгу, будет добросовестно служить Государю и народу.

Что же касается уголовного наказания за совращение православных в иное исповедание [xxvi], то православный Самодержец, являющийся хранителем веры наравне с епископами, причащающийся вместе с ними у престола Святых Христовых Таинств, просто не может безразлично относиться к духовному падению своих подданных. Он пытается оградить их от грехопадения всеми доступными для него средствами [xxvii], в том числе и привлечением к ответственности по закону.

Отказавшись от исполнения своего непосредственного религиозного долга, Самодержавный Государь перестал бы быть таковым, превратившись в обычного секуляризованного абсолютиста. К тому же следует помнить о том, что православная вера в дореволюционной России являлась основной государственной скрепой империи, силой, объединяющей русский народ в единое государство. Поэтому попытка совращения православного в иное исповедание, являлась деянием, разрушающим государственное единство, ставившим под угрозу само существование государства, и следовательно, государственным преступлением, пресечь каковое государство обязано любыми методами, вплоть до применения насилия.

То же относится и к лишению отступника от православия политических прав. Пресекая инославный прозелитизм, государство не превышает своих полномочий, оно не преследует инакомыслие, но лишь заботится о своей безопасности. Отказываясь от охраны православия, государство отказывается от охраны первоосновы своего существования, как бы дает понять своим подданным, что отныне нет необходимости в нравственной верности государству, достаточно лишь внешней законопослушности и фискальных отношений.

Не в законе ли 1905 года лежит причина того, что большинство крестьян поддержало большевистский переворот. Еще задолго до февральского мятежа 1917 года, лишенные жизненно важного понимания верности Государю, как религиозного долга, русский народ с легкостью признал власть, обещавшую порядок, нисколько не задумываясь о ее легитимности.

К слову сказать, уголовное наказание за прозелитизм возможно было даже слишком мягким. Вряд ли ссылку на поселение или шестимесячный арест можно считать адекватной мерой пресечения прозелитической деятельности. Во всем остальном, что не касалось прозелитизма среди православных подданных, Российское уголовное законодательство не делало никакого различия между православием и иными исповеданиями. Так, за осквернение святыни, или публичное оскорбление религиозных чувств, полагалось одно и тоже наказание, вне зависимости от того, были ли эти действия совершены по отношению к православной святыне, или религиозному символу иной конфессии [xxviii]

К сожалению, Россия не прислушалась к голосу Тихомирова. Особенно обидно, что в то время для империи уже был доступен исторический опыт западных стран, пошедших по пути либерализации вероисповедных отношений. Перенимая, зачастую безрассудно, европейское жизнеустройство, Русский народ не прислушался к отрицательному опыту запада, непременному вырождению государства либерального в революционный беспредел: «Подобные избиения мы видели во Франции времен Коммуны, и кто скажет, что не увидим их завтра в России» [xxix]?

Национальный вопрос

Рассматривая вопросы межнациональных и вероисповедных отношений в творчестве Льва Тихомирова нельзя не коснуться понимания им этнической сущности русского народа, и его вселенских задач.

Время Льва Александровича было периодом отмирания консерватизма интеллектуального, Леонтьевского образца, и замены его гораздо более примитивным, зато деятельным самосознанием националистического толка. Именно в начале века в консервативной среде становится популярным девиз: «Россия для русских». Лев Александрович был категорически против столь узкого понимания проблем правого движения, что и стало причиной его идейного разрыва с Союзом Русского Народа после 1905 года.

Причиной возникновения национализма и, как его крайнего проявления, погромных нестроений, Лев Александрович видел неправильную политику правительства, фактически уравнявшего в правах русское и еврейское население, и тем самым, способствовавшего экспроприации достояний русского народа, ничего не сделавшего для государства народом еврейским.

По мнению Тихомирова, Русское государство должно быть открыто для иных этносов, однако при этом следить, чтобы инородцы не расшатывали, особенно в экономической сфере, господствующего положения русского народа, являющегося единственным гарантом стабильности империи. Только в этом случае возможно мирное и стабильное существование многонационального государства.

Лев Александрович подчеркивал, что мононациональное государство это удел слабых и умирающих наций, совершенно непригодный для России. Так как основной смысл существования Русского народа состоит именно в миссионерском служении, вселенской проповеди православия, то если русский народ отказывается от своих мировых задач, то теряет смысл и само существование России.

В своей программной работе «Русское дело и обрусение», Тихомиров подробно рассматривает принципы, которыми руководствовалась историческая Россия в деле обрусения инородцев. Сразу необходимо отметить, что у русского народа, в отличие от западной Европы, никогда не было четко определенных цивилизаторских идей. Обрусение инородческих областей всегда совершалось как бы исподволь, без какого-либо четкого плана.

В.В.Розанов метко подмечает, что: «Русь в киевский период своей истории совершила великие культурные и религиозные завоевания, почти не имея, по крайней мере не сформулировав «программы завоевания»; московские великие сидельцы, от Калиты до «тишайшего» Алексея Михайловича, совершили не меньшие завоевания политические, и также без заметного национального обострения. Но Польша, которая всегда была полна национальною и религиозною обострённостью, так и раскололась и пала, не успев отесать и притупить режущих друг друга внутренних ножей. Успехи Москвы и Киева, национальные и религиозные, были так медлительны, постепенны и «беспрограммны», что историки ищут и почти не находят документов о ступенях, по которым совершилось (в этом направлении) восхождение русской силы. Бедная русская история, никаких ярких событий нет: но вот, посмотрите, на конце этой великой тысячелетней тишины факт самого огромного, самого колоссального, истинно тысячелетнего значения — не государство, а почти мир стран и народов. Между тремя океанами и почти досягающий четвёртого, первая мировая мощь; не сегодня-завтра — центр всемирных к ней тяготений, центр развивающихся всемирных событий» [xxx].

Рассматривая причины цивилизаторских успехов России, Тихомиров отмечает, что основное содержание, сила русской идеи, это ее непременная одухотворенность православием, «самым высшим идеалом, какой только открыт человечеству» [xxxi]. Лев Александрович подчеркивает, что столь любимая славянофилами идея народности, почвенного, кровного единства, на самом деле абсолютно чужда русской цивилизации: «Менее всего русский народ думал о народности. Самое слово это — книжное, как и слово “обрусение”, тем более термины русификация, национальность, патриотизм и тому подобное. Россия дорожила в себе не народностью, но верой и, относясь к вере не одним отвлеченным мышлением, а всем сердцем, пропитывала ею весь свой быт, свое миросозерцание, нравственные понятия, отношения семейные, соседские, межчеловеческие. Вера поглощала народность. Быт, целиком религиозный, создавал русского человека в отличие от других. В, быте, в нравственных понятиях узнавал русский своего, а не в народности. И доселе наша “русифицирующая” сила проявляется только на культурно-религиозной почве. Ничем больше мы никого не превратили в русских и множество русских потеряли для себя повсюду, где сами утрачивали ее» [xxxii].

Первооснова русской идеологии это не политиканские рассуждения, или теоретические доктрины, а сам русский образ жизни, пронизанный православием, и открытый для взаимопроникновения быт. Именно этническая открытость славян и позволила им в древности не просто ассимилировать, но и использовать в качестве государствообразующего фактора, бесспорно превосходящие славян в развитии, норманнские народности. Как только русские появляются в инородческой местности, тут же их быт начинает пропитываться местными обычаями. Уже в Советские времена, переехав в Среднюю Азию, буквально через несколько месяцев, переселенцы забывали о щах, и начинали готовить манты и лагман, и составлять конкуренцию местным корейцам в выращивании лука.

Естественно, что подобная бытовая открытость неизбежно приводит и к заимствованию инородческим населением русских обычаев, неотделимых от православного образа жизни. Таким образом подготавливается закваска для проповеди христианства. Именно поэтому столь важную роль в русификации нынешнего северо-востока России сыграли монастыри, в которых воедино соединялась проповедь пастырская и бытовая.

Необходимо отметить то, что наиболее значимые миссионерские успехи России были достигнуты в отнюдь не благоприятные для нее времена. Просвещение финских племен северо-востока было осуществлено во время татарского нашествия. Монахи из опустошенных монастырей уходили в далекие восточные леса. Впоследствии вокруг обителей вырастали крестьянские поселения. Видя русское благочестие, святость жизни русских подвижников, местное население с радостью принимало православие, заключались смешанные браки, и уже спустя несколько поколений, инородцы полностью ассимилировались русским населением. Именно таким образом были просвещены Пермь и Вятка. Проповедь православия в Сибири так же неотделима от переселения русских крестьян из Нечерноземья на плодородные Сибирские земли.

И наоборот, когда русификация осуществлялась нехотя, по указу, она не приносила никаких плодов. Так, после присоединения Прибалтики и, впоследствии, Закавказья, для их обрусения были выделены значительные средства, однако удалось добиться лишь внешней русскости. Несмотря на мощный государственный контроль, на этих территориях всегда существовали сепаратистские настроения, и как только ослабела державная мощь России, они тут же отделились от падшей Империи.

Рассматривая вопросы миссионерства уже в современной для него России, Тихомиров отмечает, что задача миссионера должна состоять не столько в просвещении отдельных личностей, сколько во внесении в иноверческую среду христианской закваски, на основе которой наиболее восприимчивые к истине люди смогут создать свою поместную церковь.

Может показаться, что подобный взгляд на значение русского образа жизни в деле просвещения язычников несколько идеализирован. Однако миссионерскую ценность православного быта признавали даже заклятые недруги России. Так, Бисмарк пишет: «В Азии англичане гораздо менее успешны в цивилизаторской деятельности, чем русские; они обнаруживают слишком много презрения к туземцам и держатся от них на слишком большом расстоянии. Русские же, напротив, привлекают к себе население присоединённых к империи земель, сближаются и смешиваются с ним».

При рассмотрении темы цивилизаторского воздействия русских на их окружение, естественно поставить вопрос об этическом праве русского этноса на цивилизаторское воздействие. Здесь необходимо ввести, определенное Б.Н. Чичериным [xxxiii], понятие естественных границ государства — территорий, обладание которыми обеспечивает политическую и экономическую стабильность державы. Естественные границы государства непостоянны, они меняются в зависимости от государственных задач, и могут весьма существенно превосходить границы государственные. Так, в естественные границы государства, претендующего на мировую роль, обязательно должны войти такие отдаленные территории, как необходимые для обеспечения мореплавания острова. Именно поэтому консервативно настроенные политики всячески пытались включить в имперскую орбиту отдаленные острова, от Мальты до Новой Гвинеи.

По мнению Льва Александровича, применение для определения необходимости русификации какого-либо народа, этических принципов, принципиально неосуществимо. Единственным условием для цивилизаторской деятельности должно стать вхождение русифицируемой народности в естественные границы государства. «Если имеется нравственное убеждение, что присоединение к империи той или иной чуждой области определено необходимой силой обстоятельств, то вопрос о желании нашем взять ее или ее желании присоединяться имеет лишь второстепенное значение. Хотим или не хотим — должны быть вместе» [xxxiv].

Однако и в этом случае, как подчеркивает Лев Александрович, государство имеет право требовать от присоединенного народа русификации лишь государственной: верной службы своему новому отечеству, и необходимого для этого знания русского языка, нисколько при этом не вмешиваясь в национальную самобытность покоренного народа. «Мы имеем право требовать от них, чтоб они не мешали нам оставаться русскими и распоряжаться по-русски. Мы можем, в случае их упорного посягательства на наши интересы, уничтожить их. Но это уже наказание, а не способ совместного существования. Способ же совместного существования состоит в том, что подчиненный народ должен с нами слиться только государственно, но совершенно волен жить по своим национальным особенностям» [xxxv].

Подобный принцип соблюдался в Империи неукоснительно. Про это свидетельствует то, что крестьяне-инородцы, для которых национальная самобытность естественно ассоциировалась с бытом и верой, в своем большинстве были вполне лояльны к правительству. Антирусские настроения стали уделом аристократии, безразличной к традициям, но зато имеющей собственные политические амбиции.

Русификация же национальная: «присоединение к вере, образу мыслей и быту русского народа, — это дело совсем иное. Она требует свободного желания и собственного побуждения. Эта чисто свободная работа духа не может быть никем приказана» [xxxvi].

Тихомиров видит лишь две причины для принуждения к национальной русификации: отсутствие у народа каких-либо зачатков национального самосознания, или случай самый крайний: насильственная русификация народа, не желающего добровольно влиться в общерусское русло, и непрестанно проявляющего сепаратистские настроения.

Именно подобные настроения в среде украинофильской интеллигенции, послужили причиной запрета малороссийского наречия. К сожалению, в этом случае имперская бюрократия не смогла различить сепаратистские стремления горстки полонофильски настроенных политиканов, от вполне верной имперским интересам, южнорусской народности, для которого малороссийский язык был естественным средством общения.

Вне естественных границ империи цивилизаторская деятельность неосуществима в принципе. На таких территориях речь может идти лишь о деятельности миссионерской. Осуществляя проповедь православия вне естественных границ своего государства, миссионер должен строго следить за тем, чтобы его понимание православия не носило специфически русского характера. Так как в данном случае, русифицирующее воздействие не может опираться на бытовое влияние, оно вызовет лишь отторжение. Наоборот, миссионер должен изучить бытовые особенности народа, среди которого ведется проповедь, и постараться сообразовать Православное вероучение с национальными особенностями просвещаемого народа. По мнению Тихомирова, вне естественных границ империи, необходимо свести российское присутствие к минимуму, как можно скорее постараться заменить русских миссионеров национальными кадрами. При этом государство должно строго следить за тем, чтобы к миссионерской деятельности не примешивалась никакие иные цели. Анализируя в статье «Христианские задачи России и дальний восток» [xxxvii], историю восточных миссий, Лев Александрович приходит к выводу, что Китай, с присущей ему высокоразвитой культурой, философией и образом жизни, вполне мог оказаться восприимчивым к Христианской проповеди. Единственной причиной неудачи, как католических, так и русских миссий, стало смешение деятельности миссионерской и государственной. Большинство миссионеров основной целью своего пребывания в Китае видели все что угодно: дипломатическую работу, шпионаж, коммерцию, но никак не просвещение язычников.

Когда в Японской миссии был учтен китайский опыт, и Империя, ради осуществления своей основной цели – проповеди православия, отказалась от религиозного влияния на население островов, миссия тут же принесла обильные плоды.

Возвращаясь к поставленному в начале статьи вопросу о защите русского государства от инородческого вторжения, необходимо констатировать, что единственным средством противодействия инославной агрессии, является интенсивная цивилизаторская деятельность среди проживающего в естественных границах России инородческого населения. Возможно стоит прислушаться к словам Льва Александровича, произнесенным более ста лет назад, но актуальным и сегодня: «Православие требует свободного убеждения и сердечного расположения. Миссионерская сила православия, а стало быть, и русифицирующая способность наша находятся поэтому в прямой зависимости от состояния православного быта самих же русских. Россия оказывает ассимилирующее действие только такими способами, которые постоянно требуют повышения ее самой. Не будь в ней этого смысла, тогда нам незачем было бы и владычествовать над половиной мира» [xxxviii].


[i] Ремнев А.В. Омский госуниверситет. Крестный путь Льва Тихомирова http://www.omsu.omskreg.ru/histbook/articles/y1997s/a113/article.shtml#84

[ii] Сергеев С. Лев Тихомиров, 1999 г. http://www.apocalypse.orthodoxy.ru/

[iii] Л.А.Тихомиров. Религиозно-философские основы истории. М., «Москва», 1998 г.

[iv] Тихомиров Л.А. Государственность и религия. М., 1906.

[v] Л.А. Тихомиров, Апология веры и монархии.- М.:Москва, 1999.

[vi] Л.А. Тихомиров, Апология веры и монархии.- М.:Москва, 1999, с. 425-444

[vii] Последовательность опубликования публицистических работ В.С. Соловьева, и Л.А. Тихомирова, посвященных проблемам веротерпимости:

1) Соловьев В. С., Вестник Европы, июнь 1893: «Исторический Сфинкс»

2) Тихомиров Л.А., Русское обозрение, июль 1893: «К вопросу о терпимости»

3) Соловьев В. С., Вестник Европы, февраль 1894: «Порфирий Головлев о свободе и вере»

4) Тихомиров Л.А., Московские ведомости, 19 марта 1894: «Больше терпимости»

5) Соловьев В.С., Вестник Европы, апрель 1894: «Спор о справедливости»

6) Тихомиров, Л.А., Русское обозрение, апрель 1894: «Существует ли свобода?»

7) Соловьев В.С., Вестник Европы, май 1894: «Заключительное слово к полемике о свободе»

8) Тихомиров Л.А., Русское обозрение, май 1894: «Два объяснения»

9) Соловьев В.С., Вестник Европы, июль 1894: «Конец спора»

10) Тихомиров Л.А., Русское обозрение, август 1894: «В чем конец спора»

[viii] Н.О.Лосский «История русской философии», Советский писатель, М., 1991.

[ix] Там же, с. 237.

[x] В. С. Соловьев, Собрание сочинений, СПБ, 1912г., т. V, стр. 450.

[xi] http://www.wave.net.ru/~monarchist/library/tihomirov/statyi.html

[xii] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность.- М.:ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998, с. 458.

[xiii] Там же

[xiv] Там же

[xv] Там же

[xvi] Бендин А. Ю. Владимир Соловьёв о проблемах веротерпимости в Российской империи, http://standrews.ru/index-ea=1&ln=1&shp=1&chp=showpage&num=371

[xvii] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность.- М.:ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998, с. 459.

[xviii] Тихомиров Л. А. К вопросу о терпимости, Русское обозрение, 1893г., № 7

[xix] там же

[xx] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность.- М.:ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998, с. 462.

[xxi] Тихомиров Л. А. К вопросу о терпимости, Русское обозрение, 1893г., № 7

[xxii] там же

[xxiii] В. Розанов. Около церковных стен. СПб., 1906.

[xxiv] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность.- М.:ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998, с. 610.

[xxv] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность.- М.:ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998, с. 463.

[xxvi] Высочайше утвержденное 22 марта 1903 года «Уголовное уложение», гл. ІІ, ст. 82-85; 93

[xxvii] Известно, что Государь-Император Николай І прилагал очень много усилий для возвращения раскольников-беспоповцев в православие. Весьма часто он лично беседовал со старообрядческими начетчиками, и побеждал их в споре. Для проведения миссионерских бесед государь объездил всю империю.(Ф.Е. Мельников Краткая история древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Изд-во БГПУ, 1999. – 557с.)

[xxviii] Высочайше утвержденное 22 марта 1903 года «Уголовное уложение», гл. ІІ, ст. 74.

Виновный

1) в поношении установлений или обрядов церкви православной или вообще христианства;

2) в поругании действием или в поношении предметов, употреблением при православном или ином христианском богослужении освященных (приложение ІІ)

3) в непристойной насмешке над священными предметами или предметами верований, в статье 73 поименованными, за сие кощунство наказывается:

если оно учинено:

1) при отправлении общественного богослужения или в церкви:

заключением в тюрьме на срок не ниже шести месяцев;

2) в часовне или христианском молитвенном доме, или публично, или в распространенных или публично выставленных произведении печати, письме или изображении:

заключением в тюрьме;

3) с целью произвести соблазн между присутствующими:

заключением в тюрьме на срок не ниже шести месяцев.

Если же кощунство учинено хотя и при условиях, сею статьею указанных, но по неразумию, невежеству или в состоянии опьянения, то виновный наказывается:

Арестом на срок не ниже шести месяцев.

[xxix] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность.- М.:ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998, с. 464.

[xxx] http://www.voskres.ru/idea/obrusenie.htm

[xxxi] «Русское дело и обрусение» Русское обозрение, 1895г.

[xxxii] Там же

[xxxiii] Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Ч. 3. М., 1898.

[xxxiv] Тихомиров Л. А. Критика демократии. М., 1997. С. 549.

[xxxv] «Русское дело и обрусение» Русское обозрение, 1895г.

[xxxvi] Там же

[xxxvii] Л.А. Тихомиров, Апология веры и монархии.- М.:Москва, 1999, с. 425-444

[xxxviii] «Русское дело и обрусение» Русское обозрение, 1895г.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019