23 мая 2019
Жесты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
13 октября 2010 г.
версия для печати

Скифство и почвенничество: "Родина" Лермонтова

Стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Бородино», вошедшее ныне во все школьные хрестоматии и ставшее «визитной карточкой» — классическим выражением его патриотизма, было результатом довольно сложного внутреннего развития, которое на этом стихотворении отнюдь не закончилось. Собственно, в «Бородино» автор использует чужую речь, которой он увлечен, но с которой не может вполне отождествиться. «Бородино» знаменует важный поворот, но не финальную точку. Любовь к Родине выговорилась в Лермонтове до конца, полностью раскрылась только в стихотворении «Родина», написанном незадолго до гибели.

Общеизвестно, что в творчестве Лермонтова нашли самое широкое (и возможно, поэтически совершенное) воплощение романтические мотивы странничества, скитальчества, поиски Родины. Понимание «родимого», «отеческого» пришло к Лермонтову отнюдь не сразу. В начале творческого пути (и вплоть до «Песни о купце Калашникове») Лермонтов всецело остается в рамках романтического мифа. Но и в «Песне» мы имеем дело с романтической проекцией в прошлое, с попыткой описания «национального характера». Купец Калашников – это «дикий скиф», противостоящий «тирану».

Романтику Лермонтову поначалу трудно было признать какое бы то ни было место на земле своей отчизной, ведь истинная отчизна – на небесах. Поэтому родину у раннего Лермонтова символизирует, с одной стороны, романтическая Шотландия (с которой поэт, впрочем, имел прямые родственные связи), с другой – Кавказ, что уже было чисто поэтической проекцией, впервые проявившейся, как мы помним, ещё у Грибоедова. Понадобилось некоторое время, чтобы открыть в себе любовь к России, к ее истории и корням, ко всему русскому. Постепенно он как бы привыкает, приучается любить своё земное отечество. И наконец, перед самой кончиной, он находит свой голос, которым может сказать о своей любви – сказать так, что этот голос не растворяется ни в хоре сторонников «официального» патриотизма», но не смешивается и с голосами чем-то близких ему молодых славянофилов.

Стихотворение «Родина» начинается со слова «нет», хотя оно и остается за строками. Поэт словно отвечает на многочисленные упреки в свой адрес о том, что он не любит Родину. «Нет», — как бы отвечает он:

Люблю Отчизну я, но странною любовью.

Не победит ее рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни тёмной старины заветные преданья

Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Казалось бы, почему бы не любить славу России? (Ныне официальное приветствие в Вооруженных Силах). Или почему не любить русскую старину – вот, например, совсем недавно, в период работы над «Песней о купце Калашникове», именно «заветные преданья» интересовали поэта?

Но нет, всё это не то. Всё это образы прошлого и настоящего, которые не имеют отношения к России подлинной. Словно бы спадает весь романтический ореол, а Россия остается, и любовь к ней остается. И рассудок её не победит (в отличие от первых двух случаев, надо полагать).

Просто потому, что это чувство любви гораздо глубже, чем человеческий рассудок. Это чувство, которое нельзя понять умом:

Но я люблю – за что не знаю сам…

С этой строки начинается вторая, программная часть стихотворения. И если первая часть как бы говорит «нет» романтическому и официальному патриотизму, то вторая говорит «да» Родине, осмысляемой именно в контексте скифского сюжета. Родина для Лермонтова не государственная мощь, не кумир, не предмет для ложной гордости или слепого поклонения. Это прежде всего – пространственная бесконечность, бескрайность, ширь, по которой можно свободно двигаться, странствовать, перемещаться.

Её степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям.

Эти строки пронизаны ощущением свободного парения, скольжения – сначала по воздуху, затем по воде. Наконец, взор поэта обращается долу, лирический герой оказывается на земле, но восприятие езды — по инерции, заданной описанием движения в предшествующих строках, — проникнуто тем же ощущением свободы. Будто бы не действуют силы трения и гравитации. Герой быстро и плавно скользит по земле, чему помогает «невозможное», с точки зрения норм русской речи, выражение «скакать в телеге»:

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень.

Вообще не покидает ощущение приземлившегося и едущего по полосе самолета – немыслимое для середины XIX века. Но в выражении «скакать в телеге» есть также и «скифское», кочевое, тележное.

От перспективы с высоты птичьего полёта через образ дороги поэт переходит к рассмотрению мелочей, конкретных деталей среднерусского ландшафта. Сужению перспективы соответствует и смена ритма – он становится более простым, «человечным»:

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз,

И на холме средь жёлтой нивы

Чету белеющих берез.

Кстати сказать, Лермонтов первым вводит в русскую поэзию этот удивительный образ – берёзы, которые затем после Фета и Есенина, пейзажей второй половины XIX века и кинофильмов ХХ уже навсегда войдут в «хрестоматийный» образ России. Лермонтов первым увидел и запечатлел это.

Но здесь хотелось бы обратить внимание на то, что и у Фета, и у Есенина мы встретим после одинокую печальную берёзу. Здесь же перед нами – «чета». Это глубоко гармоничный, венчальный образ, чем-то противопоставленный всегда одинокому лирическому герою лермонтовской поэзии. Это та гармония, которая так и остается для него навсегда недостижимой. Расположение же этой четы средь «жёлтой нивы» сразу воскрешает в памяти другое стихотворение, где то же чувство гармоничности русского пейзажа совершенно закономерно приводит к исповеданию Бога:

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка…

…Тогда смиряется души мой тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, —

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога...

Действительно, они схожи, заключительные строки «Родины» словно завершают оба этих стихотворения, конкретизируя понимание поэтом «счастья на земле»:

С отрадой, многим незнакомой

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом

Под говор пьяных мужичков.

Итак, перспектива от бескрайней шири предельно сужается и конкретизируется: гумно – изба – окно. И то ли поэт заглядывает в это освещенное изнутри окно, то ли он уже сам внутри этого мира, в избе, которой глубокие и проникновенные стихи посвятят позже Никола Клюев и Райнер Мария Рильке. Но тогда уже «русский стиль» будет в моде. Здесь же речь идёт не о моде, а о любви. И высшей, последней точкой этой любви оказываются не кто иные, как всем знакомые «пьяные мужички».

Любовь к пьяным мужичкам является критерием истинной любви, поскольку теперь поэту не нужно чрезмерно героизировать ни Родину, ни народ. Он любит их такими, какие они есть. Он принял этот мир, полюбил русский уклад не за то, что он как-то особо величествен или чем-то особенно замечателен, но и не потому, что освящен древностью, — просто за то, что он существует. Поэт осознает свою причастность этому пейзажу, этой земле, этим людям, свою вовлеченность в их мир – «бытие сообща» — и в этом и проявляется его почвенничество.

Но его почвенничество одновременно является «скифством», поскольку чувство России обретается в странствиях. Став странником на этой земле, лирический герой Лермонтова обретает чувство Родины. Спустившись с «небес» на землю, герой оказывается в степи, причем – снова эта неслучайная неправильность! – он скачет (т.е. кочует) в телеге. Он не привязан к определённому месту – он остановится там, где укажет ему сердце. Он пробудет там столько, сколько захочет. Он свободен и по-прежнему отчужден – только прежние формы отчуждения (просвещенный дворянин – неграмотный народ; европеец по костюму и воспитанию – «пьяненькие» русские мужички) здесь фактически снимаются, преодолеваются. Герой уже один из участников пляски с топаньем и свистом, ему не претит их «дикость», ни их «пьянство» — «скифские» черты. Он сам такой же скиф, как и они. Отчуждение сохраняется только на уровне скиталец – селянин. Герой кочует, странствует, а «мужички» живут в одном месте испокон веков. Тем самым и отчуждение преодолевается, но дистанция сохраняется.

Мотив странствия важен также для характеристики Печорина. В частности, последнее, что мы о нем узнаем, что он умер, путешествуя по Персии. И хотя концепт «Персия» в литературе XVIII-XX вв. был очень насыщен смыслами, хотелось бы и здесь выделить «скифский» вектор: Персия – языковая родина скифов. И лирический герой «Родины», и Печорин — несомненно, «номады». А поскольку речь о России, то и «скифы».


Прикреплённый файл:

 lermontov.jpg, 16 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

21 октября 15:17, Петр Иванов Германия - Мюнхен:

Приучиться любить Родину.

Замечательная статья!

Остро подмечено: "...приучается любить своё земное отечество"!

Приучается!


17 октября 13:33, Анатолий:

толькочто прочёл...

Статья - чистый родник подлинной любви к поэту и России. Благодарность и наилучшие пожелания автору!


27 октября 15:01, Петр Иванов Германия Мюнхен:

27 октября 2011 год

Как важно прочитывать повторно, через год-два, статьи

звучащие музыкально - певучи - сладостно.

Обязательно пошлю эту статью своим близким.

Странно, читая данный гимн - обретению Родины, параллельно вспомнились "Клейкие листочки" из главы "Братья знакомятся" Достоевского; возможно это доминанта скрытых переживаний покидающего Родину, но еще не до конца обретшего Родину.



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019