15 августа 2020
Правые мысли
Книги/Журналы

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Владимир Сигов
26 ноября 2007 г.
версия для печати

Свой среди cвоих, другой среди чужих

Изучение русско-западных межлитературных взаимодействий стало обретать научные формы, войдя в общее русло развития современного литературоведения. Яркий пример: коллективный труд ИМЛИ «Россия и Запад в начале нового тысячелетия»

Складывается впечатление, что во взглядах на взаимодействие образно-эстетической и идейно-концептуальной составляющих «другой» — художественной – реальности произошли существенные изменения. Западное литературоведение всё чаще поглядывает на социологию (для него литературный образ, как в добрые революционно-демократические и советские времена, — колесико и винтик политико-социологической машины, служебная функция историософского анализа), российское — на эстетику, хотя и способную влиять на жизнь и испытывать воздействие иных сфер бытия, но в определенной мере самодостаточную, исчерпывающую смысл художественного мира самим фактом его существования. Как писал поэт: «… поэзия – пресволочнейшая штуковина, существует – и ни в зуб ногой!

Впрочем, русская литература никогда не была сугубо художественным феноменом. Осуществив впечатляющее претворение заимствованных у Запада эстетических форм, она каким-то образом умудрилась сохранить только ей присущее своеобразие — оставаться всегда в центре: и социально-политических процессов, и нравственных исканий, и идейных баталий, и просто философских разглагольствований о смысле бытия. Противоречия в этих сферах, а точнее, разлад между ними – вот истоки постигаемых ею конфликтов, требующие не столько страстного обличения, сколько мирового совершенства, не столько мирового совершенства, сколько жажды чуда, а когда такового не обнаруживалось — обязательной «взаимосвязи с общественным движением». Взаимосвязь с политической жизнью – вот та панацея от всех литературных недугов, палочка-выручалочка, оседлав которую можно было доскакать и до государственной премии, причем не только автору одноименного опуса, но и достаточно ловким его хвалителям. Нет, образно-эстетическая система не отходила на второй план, не становилась как бы вторичной, служебной по отношению к идейно-содержательной наполненности. Но…

Внутреннее несогласие настоящих творцов-художников с превратно понятыми еще со времен Лессинга теориями подражания или отражения, предлагающими видеть нам, к примеру, в «Тихом Доне» не человека во всей трагедийной полноте его бытия, а зеркальное воссоздание братоубийственной войны, заставляло даже в худшие времена господства нормативной эстетики соцреализма с сочувствием воспринимать нахальные попытки западных и некоторых отечественных литературоведов изучать не только «что?», но и «как?» — вернее «что и как?» в нерасторжимом единстве художественного явления – прежде всего образа, этимологически несущего в себе как определенную картину мира, так и идею этого мира. Сейчас многое изменилось. Особенно интересные подвижки последних десятилетий произошли в области взаимовосприятия России и Запада через сферу эстетического, а следовательно – подлинно идеологического, ведь как писал П. А. Николаев, в истинно художественном произведении эстетика и есть подлинная идеология. Несколько хаотично проводимое в 1990-х изучение русско-западных межлитературных взаимодействий стало обретать более строгие научные формы, войдя в общее русло развития перспективных направлений современного литературоведения. Наиболее яркий пример: только что вышедший в свет коллективный труд Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН «Россия и Запад в начале нового тысячелетия» (сост. и отв. ред. А. Ю. Большакова), в котором получило конкретные очертания зародившееся на рубеже веков, но до пор ещё робко заявляющее о себе направление, связанное с изучением взаимодействия разных литературных процессов на уровне художественного образа, – направление имагологическое (от лат. imago; фр.,англ. image – образ).

Предложенная читателям коллективная монография известных ученых из России, Великобритании, США. Франции важна и в связи с тем значением, которое придается в наше нестабильное время чрезвычайно сложной проблеме диалога культур и цивилизаций. Нельзя сбрасывать со счетов объективно действующие (независимо от волевых и интеллектуальных усилий личности) факторы, определяющие национально окрашенное отношение к миру, в частности литературному. «В ходе истории и особенно в ХХ веке сблизились и унифицировались все народы по быту (у всех телевизоры и авто…) и мышлению (интернационализм и математизация), и тем не менее в ядре своем каждый народ остается собой до тех пор, пока сохраняется особенный климат, пейзаж, этнический тип, язык и прочее, ибо они непрерывно питают и воспроизводят национальные склады бытия и мышления», — писал когда-то Г. Гачев.

Заметим, что в условиях сосуществования наций в современном, достоточно сжатом пространстве — к примеру, в Москве или в Париже, или ином мегаполисе — зачастую из всех названных факторов по-настоящему значим лишь предпоследний, однако представители различных национальностей всё-таки остаются непохожими не только по этническому физическому типу. Очевидно, действуют факторы, проходящие по разряду «прочее», то идеальное, нематериальное, но чрезвычайно важное, о чем русский философ В.С. Соловьев сказал: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Этим «неформулируемым» национальным фактором личности определяется многое, в том числе и особенности восприятия эстетических явлений, литературы. «Каждый народ видит Единое устроение Бытия (интернациональное) в особой проекции, которое я называю «национальным образом мира». Это вариант инварианта – единой мировой цивилизации, единого исторического процесса».

Особенность представляемого сборника – в обращении к образу не только как к элементу текста, но и общему представлению о мире, странах, городах и людях, их населящих. Как отмечает составитель, во главу угла научного проекта, объединившего ведущих ученых из России, США, Великобритании, Франции, было поставлено «не пресловутое «взаимовлияние» отдельных произведений литературы, искусства и науки, не внешние ряды историко-литературных связей, но реалии взаимовосприятия и интепретации образов России и русских в западной литературе и науке; образов Запада и персонажей западных литератур – в русском литературном и научном сознании» (с.5).

Отрадно, что в этом томе, имеющем отчетливо междисциплинарный характер, теоретико-литературная проблематика погружена в философский, социоисторический контекст, им дополняется и поверяется. В задачи авторов сборника входит и выработка единой теоретико-методологической базы для оценки самых разных явлений мирового литературного процесса, и рассмотрение аспектов и граней национальных литератур в соотношении с мировой культурой, и поверка «Своего» — «Другим». Ведь, как точно замечает американский философ Джон Райзер в статье о русской идентичности, «постоянный интерес к уникальной, особой природе русской философии и литературы основан, в первую очередь, на необходимости экзистенционального подтверждения: ощущения нацией значительности своего существования и укорененности в мировой истории». К тому же сама по себе уникальность «определяется не только с позиций специфичности того или иного развития, но и контраста, отличия от «Других», что, безусловно, имеет самое непосредственное отношение к России уже ХХI века» (с.45).

Действительно, порой рассмотрение «Своего» с отстраненных позиций «Другого» позволяет более точно выверить сомнительное, увидеть невидное с близкого расстояния – в поисках самоидентичности, самоопределения. В этом, думается, основной пафос рассматриваемого труда, определяющий содержание составляющих его статей.

«Самоопределение – важная сторона жизни любой нации, — говорит британский историк и теоретик русской литературы Розалинд Марш в открывающей сборник статье «Россия и Запад в исторической перспективе». – Не секрет, в России процесс культурного и национального самоопределения проходил мучительнее и сложнее, чем на Западе. Извечный вопрос «Кто мы?» — Европа или Азия? А может, то и другое? Как относимся к Западу, как – к Востоку? Ощущаем ли себя (и если да, то в какой мере) европейцами? – неоднократно определял содержание русской общественной мысли и политику российских правителей. И когда русские – с чувством ли превосходства или, наоборот, неполноценности – говорят о своем врожденном отличии от Запада, они тем самым признают ту значительную роль, которую играл и играет Запад в их жизни. Но как в России каждое поколение по-своему воспринимает Запад, так и на Западе каждое поколение заново открывает для себя Россию» (с. 11).

В другой своей статье «Литература и история в современной России» Р. Марш обращается к переоткрытию, переосмыслению России самими русскими в последние десятилетия. Рассматривая историософское направление нынешней русской прозы, английская исследовательница особо отмечает произведения Леонида Бородина как посвященные «духовным первоначалам бытия, несущим в себе личную правду человека».

Среди актуальных, все еще спорных вопросов, которые решают российские и западные авторы сборника, — это вопрос об «одной или двух русских литературах», т.е. о соотношении литератур метрополии и эмиграции. Американский литературовед Кэтлин Парте в статье «Призрачное имущество» России: когнитивная картография и национальная идентичность» решает проблему через построение единой «географической карты» культурной идентичности русских, опираясь на важнейшие культурно-литературные концепты национального духовного пространства. Такого рода карты представляют образ России как сложившийся из многовековых представлений народа о смысле своей жизнедеятельности и отраженный философско-литературным самосознанием нации. «Когнитивные карты русского пространства, — отмечает исследовательница, — включают в себя воображаемые (мифические и литературные) полулегендарные места и даже явно нерусские локусы» (с. 55), диапазон которых колеблется от «Святой Руси» как «Третьего Рима», «Иерусалима» до мифологем, как легендарный «Град Китеж» или распутинская «Деревня-остров Матёра».

Последний из приведенных тезисов иллюстрирует качество, объединяющее манеру двух названных выше исследовательниц. Я бы назвал его размашистостью. Свободный и крупный шаг по российской культурной фактологии оставляет впечатление некоторой непрописанности деталей. Крупный стежок позволяет связать достаточно далеко отстоящие друг от друга явления, вот только впечатление прочности конструкции исследователей оставляют не всегда, да и реферативно-обзорный план несколько подавляет собственно исследовательский.

Большое внимание, однако, авторами тома уделяется тем метаморфозам, которые претерпел образ России как «призрачного» или «воображаемого» отечества в эмигрантском литературном сознании (от Набокова до Бродского, Маркиша и др.) – в соотношении с образом «воображаемой Европы (или Запада)», служившей своеобразной (анти)моделью для «воображаемой России» (К. Парте). Об этом размышляет и Мария Рубинс (Великобритания) в статье «»Воображаемые отечества» в литературе русского зарубежья». С другой стороны, ее статья, как и исследование французского литературоведа Элен Мэла, побуждает задуматься о соотношении прошлого и настоящего в мире русской литературы ХХ века.

В результате вырисовывается единый, в своих пространственно-временных очертаниях, предмет художественных и аналитических размышлений в литературе и в науке о ней: ностальгия покинувших Россию (чувство утраты родины) сопрягается в современной русской литературе с тоской ее представителей по утраченному прошлому (чувство утраты исторического, биографического времени), нередко связанной с мифологизацией советской цивилизации. Образ «утраченного отечества» тогда реконструируется из обретающей онтологический статус предметности (обломков прежнего быта и бытия), языковых фрагментов, составивших информационно-документальный пласт реалий и прочих деталей, служащих в ностальгическом письме для передачи эмоциональных состояний и философских интенций автора-повествователя. По определению Э. Мэла, тогда «борьба против забвения объединяет автора и «своего» читателя (читателя из своих). Благодаря этому возрождается целый пласт общей (для автора и читателя) культуры и быта как части их личной идентичности»(с.165).

В русле расширения «литературной географии» и дальнейшего исследования «литературы воображения», написана и статья Р. Марш «Мотив путешествия на Запад в женской прозе Серебряного века», направленная на реабилитацию «забытых» пластов русской женской прозы: романов Вербицкой, Нагродской, Чарской, Щепкиной-Куперник. Отражение в них образа Запада особенно интересно, с имагологической точки зрения, т.к. воспроизводит объект с ярко выраженной гендерной точки зрения, выделяя идеи свободы, независимости, повышения образовательного статуса и обретения личного счастья. «Физическое» пересечение границы русской героиней воспринималось авторами и читателями того времени как прорыв в незнаемое и освобождение от границ, диктуемых общепринятыми нормами и догмами. «Если для литераторов-мужчин путешествие часто означало бегство от чувства порабощения, то для писательниц – от глубокой неудовлетворенности женщины ее ролью, точнее, от разделения мира на мужчин и женщин по сугубо половому признаку, — резюмирует исследовательница. – Быть героиней. Открывающей и изменяющей мир, — кредо и нынешней женской прозы» (с. 135).

Тому, какие именно очертания обретает это кредо в современной прозе женщин, посвящена статья Аллы Большаковой. Поиск ею объективных художественно-эстетических критериев в оценке этого противоречивого феномена приводит автора к необходимости сравнительного исследования русских и западных образцов: поверки одного – другим, и наоборот. В итоге, Большакова приходит к заключению, что сейчас «перед западными русистами и российскими исследователями западных литератур возникает поистине титаническая задача выработки общей теоретико-методологической базы и ее адаптации к иноязычному (пусть даже данному в переводе) письму» (с. 149).

По мнению Петра Палиевского, высказанного в его полемичной статье о расколотой судьбе знаменитого романа М. Митчелл (популярного у читателей, но отвергнутого «высоколобой» критикой), пути теоретико-методологического универсализма пролегают в металингвистической сфере. Имагологический подход, правда, получает здесь несколько апологетический ракурс, раскритикованный в свое время В. Виноградовым. Во главу угла исследователем ставится художественный образ как фактически не зависимый от языковых «кирпичиков» явление: «Литература не составляется из слов, и не слова, вопреки поверхностному впечатлению, «двигают» ее мысль… Языком литературы является образ, не слова: слова выполнят в ней роль материала, подобно глине и мрамору в скульптуре, краскам в живописи и звукам в музыке» (с. 212). Однако, все-таки нам представляется важным, что, отстаивая мысль о художественной полноценности романа Митчелл, отвергаемую рядом западных эстетиков по внелитературоведческим основаниям или просто из субъективно-вкусовых пристрастий, российский ученый апеллирует в основном к эстетическим параметрам произведения. Тем самым актуализируется особенность современного российского литературоведения, отмеченная нами в начале.

Феликс Кузнецов вносит свою лепту в полемическое поле, создаваемое участниками этого в высшей мере интересного сборника, исследованием одной из «жгучих» проблем шолоховедения: вопроса о том, кто же на самом деле автор «Тихого Дона»? Используемый автором статьи метод можно назвать научной «дактилоскопией». Через скрупулезное изучение всевозможных реалий, сопутствовавших написанию великого романа, а также сравнительный анализ текстов возможных его «авторов», ученый приходит – и весьма доказательно – к неколебимому выводу о том, что единственно возможным создателем уникального произведения является Михаил Шолохов.

Со своими аргументами в обозначившийся в статье П. Палиевского методологический «спор» вступает статья лингвиста и культуролога Юрия Степанова « «Свои» или «чужие»?.. Славянофилы и западники в создании концепта «цивилизация»», где философские аспекты темы «Россия и Запад», вместе с исторически сложившейся полемической дихотомией «славянофилы и западники», пропущены сквозь горнило языковых реалий. Особенно в этом плане ценно обращение ученого к архетипическому концепту «Свои» — «Чужие»: с опорой на проведенный им экскурс в его этимологию (на материале анализа русского и индоевропейских языков, европейской и индоевропейской культур), выявляющий, в частности, и связь концепта «Чужой» («Другой») с русскими представлениями о чуде: «Не в этих ли древних этимологических углублениях таятся истоки некоторых особенностей русского мировосприятия – в его дихотомических парадоксах, тяге к русской воле и неизбывной жажде «чуда» как «иного», «другого», обретающего себя где-то в неведомых краях, запредельных пространствах?..» (с. 188).

Парадоксальное суждения, переворачивающие многие расхожие установки, в том числе и стереотипные взгляды на философско-литературный диалог России и Запада, на так называемый спор славянофилов и западников, представляет завершающая том статья Вадима Кожинова. Сугубо литературные и общекультурные вопросы русско-западных отношений осмысливаются им в кипучем историко-политическом контексте ХХ столетия, с экскурсами в более отдаленное прошлое.

Впрочем, раздел этот открывается философским раздумьем Капитолины Кокшеневой «И назовет меня всяк сущий в ней язык…», где исследовательница задает сущностные координаты восприятия: как полемичной личности В. Кожинова, так и, в целом, сохранения духовного своеобразия России в ее отношениях с Западом. Выявляя две противоборствующие тенденции в этих отношениях – «силу отрицания» и «силу утверждения», К. Кокшенева приходит к основательному выводу: «В сущности, эти две равнодействующие силы и держат кожиновскую концепцию, вернувшую проблеме всечеловечности научную основательность и диалектичность» (с. 270).

Кожинов не перешагивает грань, где кончается искусство, но пишет с пониманием того, что в подлинном творчестве дышит почва народной исторической жизни, судьбы литературных героев полноценно представляют судьбу человека. А потому и его экскурсы в историко-философские сферы почти всегда выглядят конструктивными с точки зрения литературоведческого анализа, масштабность обобщений сочетается с вниманием к доказательным частностям.

Особо подчеркну: спорных вопросов, полемически заостренных суждений в этом сборнике, насыщенном столкновениями самых полярных мнений, — не счесть. Очевидно, однако, именно это и составляет его главную ценность в настоящий момент, когда всё в отношениях России с окружающим миром, говоря толстовскими словами, кардинально переворотилось и только еще укладывается. И, наверное, с точки зрения научной состоятельности представленного коллективного труда, позитивно именно то, что – наряду с внутренней выстроенностью и наличием объединительных идей и направлений, — в нем нет тупиковой нормативности, разводящей всё по раз и навсегда определенным нишам и сторонам: там «свои», а там «другие», «чужие». Нет той окончательности, что не оставляет места надежде на актуализацию скрытых еще возможностей современного мира и его литературного процесса, — возможностей, само существование которых дает, к примеру, право западным участникам представленного тома «высказать надежду, что, невзирая на все проблемы, стоящие перед русскими писателями, ХХI век станет свидетелем возрождения литературы в России. Пока есть мастера слова, верящие, что «красота спасет мир», будет жива и русская словесность – возможно, все еще великая русская литература» (с. 262).


Прикреплённый файл:

 ruswest.jpg, 2 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020