18 сентября 2019
Книжная справа

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Ален де Бенуа
28 сентября 2009 г.
версия для печати

Управление

Управление: широкая публика не слишком хорошо понимает, что стоит за этим словом, однако политики отныне говорят только об этом. Хотим мы того или нет, но управление – это реальность, и реальность особенно волнующая тем, что она фактически остается не оцененной по достоинству. Санкционируя олигархический захват власти в ущерб демократии и народу, эта реальность предстает как «парадигма нового порядка хозяйствования. Как способ избавиться, с одной стороны, от противоречий выборной демократии, сведенной к народному суверенитету, и с другой — как в случае с Европейским Союзом, а на самом деле и с Соединенными Штатами, — от противоречий, связанных с существованием национальных государств. Управление претендует на осуществление перехода от демократии к пост-демократии, притом, что никто не знает в точности, что за режим идет на смену демократии»рассуждения о неизбежности глобализации являются всего лишь переложением классических тезисов об исторической неизбежности, от которой не уйти. А административное принуждение исходит теперь не от того, кто принимает решение, но от безличного фатума, под давлением которого каждый должен пытаться выжить

Управление: широкая публика не слишком хорошо понимает, что стоит за этим словом, однако политики отныне говорят только об этом. Совсем недавно Жак Ширак, предлагая создать отделение ООН по охране окружающей среды, обратился с «призывом к мировому правительству». В то время как Ален Жюппэ, отвечая на требование Юбера Ведрэна придерживаться реалистичной внешней политики, приветствовал «появление международной сознательности и механизмов мирового управления» [1]. «Через несколько лет — констатирует Даниэль Бурмо — слово, употреблявшееся лишь в отношении менеджмента организаций, стало альфой и омегой политики — как для действующих лиц последней, так и для ее аналитиков. Режим мыслит и измеряет себя именно на уровне управления […] Управление описывается сегодня фактически в терминах наследования по отношению к национальным и международным учреждениям – и чаще всего фигурирует именно в языке политиков» [2].

Несмотря на то, что – по инициативе Альянса – все возрастает число всевозможных коллоквиумов и семинаров по проблеме восстановления управления в Африке (а в Аддис-Абебе в ноябре 2005 был даже организован форум), немногие представляют себе, что в реальности означает управление, каким образом оно устанавливается и до какой степени этот процесс уже является запущенным. Что касается исследования управления, получившего развитие в Германии и англо-саксонских странах [3], то во Франции оно по-прежнему носит маргинальный характер и сам этот феномен остается вне серьезного анализа.

Слово «управление» встречается во французском языке в XIII-XIV-м столетиях в значении «искусство управлять». Его английский эквивалент governance, впервые встречается в 1380 и имеет то же значение. В ходе употребления его значение становится более расплывчатым – особенно во Франции, где он еще долгое время будет ассоциироваться со Старым Порядком. В XX-м столетии оно возрождается с новой силой в англоязычных странах и вскоре получает повсеместное распространение.

Понятие governance начинает употребляться экономистами в 30-е годы в ходе обоснования необходимости стратегического анализа процесса управления в больших торговых индустриальных обществах. Оно возникает в 1937-м в знаменитой статье (« The Nature of the Firm »), написанной американским экономистом Рональдом Коазом. Таким образом, в фарватере нео-институционалистских теорий инспирированных Коазом, «управление предприятием» (corporate governance) определяется как метод неиерархического администрирования предприятий, объединяющий работников в рамках более-менее постфордистской перспективы. Параллельно была озвучена идея, что управление, понятое более широко, прекрасно может служить описанием того, как вообще любые индивиды и институты могут организовывать взаимодействие.

В конце 60-х исследование «управляемости» обществ получило продолжение в ряде значимых работ, в частности, в текстах Карла Дойча, Роберта Даля или Дэвида Истона. Для Роберта Даля политический плюрализм имеет смысл лишь при условии, что он репрезентирует социальные группы, интересы которых не исключают друг друга, но, напротив, проявляют склонность к постоянному взаимодействию, приводящему в конечном счете к компромиссу. Поскольку экономическое развитие в определенной степени уже устранило противостояние социальных классов в пользу среднего класса, он делает вывод, что хорошо то управление, которое способствует возникновению среди социальных агентов и организованных групп некоторой игры, сравнимой с игрой рыночных сил, в которой всякий стремиться найти совместное решение с риском оказаться в убытке. Это перспектива консенсуса, в которой удается затушевать всю неустранимую конфликтность политической жизни.

Необходимо уточнить, что в политическом плане тезис, согласно которому демократии становятся «неуправляемыми» по причине того, что они «перегружены» требованиями народа, первоначально разрабатывался в довольно узких кругах – таких, как Трехсторонняя комиссия. К началу 70-х теоретики Трехсторонней комиссии, среди которых выделяется прежде всего Самюэль Хантингтон (известный как автор учения о «столкновении цивилизаций»), задаются вопросом о том, насколько проблематично управлять сообществами, члены которых отличаются «иррациональным» или, во всяком случае, непредсказуемым, поведением. Число членов Трехсторонней комиссии – около 300. Большинство из них являются руководителями тех или иных предприятий, которые прекрасно осознают, что взаимозависимость экономик различных стран все возрастает. У них вызывают беспокойство возможные «демократические выхлопы» — такие, как забастовки, выступления профсоюзов, социальные льготы и свобода мнений. Их вывод сводится к следующему: «кризис» демократии объясняется в конечном счете тем, что народ пытается демократически вести себя в условиях демократии [4] — однако делает это совершенно наивным образом. Из этого они заключают, что демократии, становясь «неуправляемыми», должны различным образом управляться извне.

Таким образом, именно с этого времени либеральные экономисты более не ограничиваются определением управления как суммы диспозитивов, используемых предприятиями с целью сокращения затрат на торговые сделки. Англо-саксонская наука администрирования делает управление частью «management public», то есть включает его в область применения к публичной сфере принципов частного хозяйствования. Именно эта идея будет преобладать параллельно с первыми «глобальными доктринами», озвученными накануне «нефтяного краха» 1973-го года в ходе дебатов о «качественном управлении».

В 80-е годы принцип «муниципального управления» (или «городского управления») принимается английскими консерваторами из окружения Маргарет Тэтчер: чтобы возместить недостаток общественной деятельности, позволить государству «избавиться от себя самого» и выйти на более высокий уровень рентабельности, всевозможные общественные службы были перенесены в частный сектор. Реорганизованные таким образом муниципалитеты апеллируют теперь не к государству, но к различным ассоциациям и частному экономическому сектору. Именно от этого эксперимента берет начало то, что во Франции получило название «нового общественного менеджмента» органов местного управления. Последний стал матрицей для развития «общественно-политической экспертизы» — сферы «публичной» политики, которая чем дальше тем менее заслуживает этого имени.

Поворот происходит в 1990-е годы, в результате провала политики разгосударствления, инициированной наиболее либеральными из правительств. Здесь мы присутствуем при рождении новой нео-институционалистской парадигмы, которая не столько уже требует ограничения вмешательства государства, сколько призывает последнее воспользоваться теми ресурсами, которыми оно располагает, с целью создания благоприятной среды для частных инвестиций. «Качественное управление» в этом случае означает совокупность мер, которые государство в состоянии применить для установления подлинно рыночных сообществ. Мы еще вернемся к этому пункту.

Прогрессирующая финансиаризация капитала приводит к резкому повышению зарплат руководителей предприятий (система stock-options), к общей дерегуляции – особенно в банковском секторе – и к невиданным доселе биржевым избыткам. Финансиаризация того, что теперь называют «турбокапитализмом» позволяет, кроме того, осуществлять внутри компании передачу власти от управляющих к акционерам, ориентированным лишь на рост собственных дивидендов. Под действием тройного эффекта – мондиализации, финансиаризации капитала и ускоренной циркуляции капиталов – акционеры требуют выработки новой модели «управления предприятием», которая позволила бы защитить их вклады. Corporate governance появляется, таким образом, как способ вновь завоевать доверие вкладчиков (shareholders) и других партнеров, которых затронули многочисленные финансовые скандалы [5].

Однако именно мондиализация — в той мере, в какой она придает международное измерение практически всем сферам публичной жизни — позволит ключевым моментам управления обрести планетарный характер. И действительно, с началом процесса глобализации в правящих кругах было решено уточнить «правила игры» [6]. Проблема состоит в том, что в демократической системе правила игры упираются в избираемых политических управляющих. А в перспективе управления ничего подобного уже не может быть. Не только избираемые политики заведомо исключены из игры, но и государства, ограниченные территорией и обязанные в первую отстаивать свои национальные интересы, подпадают под подозрение – под предлогом, что их бюрократический аппарат недостаточно компетентен для функционирования в рамках мирового порядка. Именно в этом контексте будут возникать многосторонние негосударственные действующие лица, которые смогут сосредоточить в своих руках значительные властные ресурсы.

Первоначально доктрина управления разрабатывается в рамках международных организаций. Эти организации имеют весьма неоднородную природу. Это, с одной стороны, Всемирный Банк, Международный Валютный Фонд, Всемирная Торговая Организация, Организация экономического сотрудничества и развития. Начиная с конца 1980-х, экономисты Всемирного Банка и Международный Валютный Фонд используют термин «глобальное управление» чтобы указать, какая политическая формулировка соответствует рыночным нормам. «Качественное управление» в этом контексте выступает синонимом правильной «регулировки развития». Это выражение регулярно употребляется в отчетах, адресованных политикам, занятым разработкой стратегий борьбы с бедностью и коррупцией в вожделенных странах третьего мира. Помощь этим странам предоставлялась при условии принятия принципов «качественного управления», в то время как последнее определялось как способность правительств «эффективно» управлять их ресурсами, разрабатывать наиболее «релевантные» методы для подготовки необходимого «структурного урегулирования». На самом деле речь идет о том, чтобы побудить правительства к соблюдению принципов либеральной макро-экономики, рекомендованных организациями Bretton Woods, с применением классической предпринимательской логики: приватизация общественных служб, сужение государственного контроля, дерегуляция рынка труда, сокращение социальных бюджетов, учет перспективы «длительного развития» и т.д.

С этого момента Всемирный Банк позиционируется как организация способствующая развитию национальной среды и распространяющая инструкции по управлению всем государствам, в том числе и индустриализованным. Что касается третьего мира, то здесь он, наряду с Международным Валютным Фондом, устанавливает нормы для правительств различных государств посредством финансирования соответствующих проектов. Более того, он присваивает себе из ряда вон выходящее и не совместимое с принципом разделения властей право предоставлять ссуды исключительно по своему усмотрению и единолично решать вопрос об их выделении.

Далее следуют могущественные неправительственные организации – неважно, частные или публичные, которые составляют лишь небольшую часть видимой глазу трансформации, призванной представить гражданское общество вне зависимости от классических политических институций, а главное – крупные транснациональные и мультинациональные компании. Все эти различные инстанции со всевозрастающими властными функциями, разумеется, не обладают никакой демократической легитимностью.

«Превосходство права», пишет Aхмет Ансель, — превращает «качественное управление» в первостепенное условие помощи бедным странам, навязанное богатыми. Качественное управление вводит сеть неправительственных организаций в сферу общественного администрирования под видом якобы аполитичных небюрократических и абсолютно незаинтересованных структур. Предполагается, что такая система напоминает рыночное регулирование, где отдельные властные секторы свободны от контроля государства. Именно таким образом управление соучаствует в ослаблении иерархии между общественным и частным и создает благоприятные условия для приватизации либеральной демократии» [7].

Число крупных неправительственных организаций преимущественно англо-саксонского происхождения составляет около 10 000. При вмешательстве в политические процессы – на что они, разумеется, не имеют никакого мандата, поскольку эти структуры никем не избирались и не получали мандатов от избранной власти, они заведомо наделяются весьма весомым правом выдвижения нормативных инициатив. На международные структуры они оказывают все большее влияние — вплоть до того, что на сегодняшний день практически ни один проект не может получить финансирование без их согласия. Наряду с функцией консультирования и партнерства, они также выполняют функцию контроля при серьезных проектах – посредством т.н. « naming and shaming » — технологии, суть которой состоит в том, чтобы публично обличать те общества, которые отказываются прогнуться под законы «качественного управления» — вплоть до организации против них кампаний по бойкотированию. В конце концов, неправительственные организации перестают стесняться своих чисто политических целей: их участие в недавних операциях по смене политических режимов — в частности, на Украине – уже доказано. Роковая роль неправительственных организаций подтолкнула к выработке своего рода параллельной дипломатии, имитирующей классические международные и многосторонние отношения.

Наконец законы управления были подхвачены международными ассоциациями компаний, структурами нормализации, такими как ISO (Международная Организация по Стандартизации) и всеми кругами, формирующими общественное мнение: « think tanks », всевозможные институты, форумы, экспертные группы и т.п.

По следам конференции в Рио (1992) некоторые из наиболее крупных компаний, принявшие принципы длительного развития, реструктурировались в рамках WBCSD (World Business Council for Sustainable Development). В 1999, на мировом экономическом Форуме в Давосе генеральный секретарь ООН Кофи Аннан в июле 2000 в Нью-Йорке впервые озвучил идею мирового Пакта (Global Compact) позволяющего неправительственным организациям заключать договоры с мультинациональными компаниями. Этот Мировой Пакт, который представляется непростым началом формирования мирового управления, основывается на десяти принципах, сгруппированных вокруг четырех основных тем: идеологии прав человека, долгосрочного развития, борьбы против коррупции и дискриминации и либеральная модель рынка. Около 2000 крупных компаний – из них около 380 – французские – к настоящему моменту уже приняли их [8].

И все же: как именно определить, что есть управление? Ввиду многозначности этого понятия, неотделимого от следующего за ним шлейфа, однозначно ответить на этот вопрос невозможно [9]. При этом нет недостатка в весьма лестных самоопределениях. Если брать наиболее нейтральное значение, цель управления состоит в том, чтобы оснастить общественных деятелей и политиков соответствующими стратегическими ориентирами, создать условия оптимальной эффективности для реализации указанных целей, использовать ресурсы в «ответственном» ключе, в некотором смысле даже предотвратить, чтобы запросы обладателей политических мандатов не превышали интересов тех, кто их делегировал, сплотить всех социальных агентов для принятия решений, усилить связи между государством и обществом и т.д. Комиссия по мировому управлению, созданная в 1992 году определяет управление как «совокупность различных способов совместного хозяйствования и взаимодействия между индивидами и институтами, общественным и частным». (Однако данная формула уже не верна, так как в ней неявно предполагается, что пресловутое сотрудничество между частным и общественным секторами будет основано именно на законах частного хозяйствования). На более высоком уровне идея «мирового управления» опирается на совокупность «универсальных ценностей» (уважение прав человека, долгосрочного развития и т.д.), призванных инициировать рождение «качественного действия» — как в мире бизнеса, так и в сфере правления. При этом предполагается, что «качественное действие» мыслится в качестве синонима качественной политики.

C точки зрения идеологии теория управления непосредственно связана с либеральным проектом, поскольку основана на двойном постулате: о рациональном интересе агентов и о прагматическом превосходстве рынка. Что касается первого, то здесь сторонники управления опираются на классическую либеральную доктрину, как она могла бы быть сформулирована еще в 1970-е годы теоретиками неоклассической школы рационального выбора. Эта теория представляет человека как существо мотивированное только эгоистическим интересом поиска материального удовлетворения, как существо, которое постоянно ведет себя как рыночный торговец (то есть агент начинает действовать лишь в случае, если определит, в чем заключается его интерес в данном действии). Впоследствии этот постулат распространяется на всю совокупность социальных фактов, которые мыслятся как незаинтересованные действия, основанные на солидарности или великодушии, однако, перестраиваются в заинтересованные действия благодаря чему-то вроде теории игр или математических понятий топологического типа.

Логичным следствием данного подхода является полное доверие частным предприятиям, уполномоченным выносить более верные решения, нежели публичные власти. Теоретики управления лоббируют идею перестраивания общественного действия под действие частное, так как последнее гораздо эффективнее первого. Это убеждение основано на вере в универсальные рыночные ценности. Последняя в свою очередь основана на ложной идее, согласно которой операции обмена и установление цены происходят (или же происходит эффективное ассигнование ресурсов) оптимальным образом благодаря волшебному эффекту «невидимой руки» — при условии, что условия конкуренции максимально приближены к «чистым и прекрасным» [10]. Отсюда следует, что необходимые «структурные реформы» должны способствовать росту конкуренции, а общественные и международные отношения должны всесторонне регулироваться механизмами спонтанного уравновешивания подобными механизмам рынка. Идеальное общество, таким образом, уподобляется рыночному пространству, зачищенному ото всего, что могло бы помешать рыночным отношениям, определяемым как взаимовыгодный обмен.

Констатируя, что в глобализованном мире государства-нации переживают кризис (что очевидно), а актуальные проблемы характеризуются высоким уровнем сложности (причем второе призвано объяснить первое), управление претендует на то, чтобы подчинить государства законам и нормам частной экономики. Что в конечном счете означает свести к единой категории организации с вполне определенным назначением – такие как компании или предприятия — и общественно-политические организации, чье назначение несопоставимо более туманно.

Общая идея заключается в том, чтобы с учетом «сложности» актуальной проблематики, лишить политиков их монополии на ответственность. Последняя должна стать отныне прерогативой гражданского общества и рынка, притом, что добиваться определенных результатов имеют право лишь эксперты, наделенные специфическими компетенциями. По большому счету, это и есть старый либеральный постулат, согласно которому всякое проявление политического суверенитета препятствует проявиться во всей полноте эффективности механизмов спонтанного регулирования. В самом деле, сегодня мы вновь все чаще слышим о «мягкости», «гибкости», «интеграции», «эффективности». Под видом «оптимизации работы организаций с целью повысить их производство социальных ценностей» или же «привлечения неполитических участников» к решению общественно-политических вопросов, происходит противодействие правительствам и государствам и максимально возможный перенос политики в руки частных лиц.

Публичные решения более не являются следствием обсуждений или голосований, но следствием взаимодействия и обмена между социальными агентами. Общество, заведомо представленное функционирующим по модели рынка, является пространством столкновения интересов. Оно должно саморегулироваться, подобно тому как устанавливаются спрос, предложение и цены. Базовой идеей является то, что различные интересы, мотивирующие агентов, на самом деле не являются абсолютно противоположными, так как «политический маркетинг» всегда может их примирить. Таким образом, проблема ценностей – которые, в отличие от интересов, не продаются и не покупаются – оказывается упраздненной. Члены общества рассматриваются скорее как клиенты и потребители, нежели как граждане. «Качественное управление» сводится к «партнерскому соглашению», легитимирующего себя через кредит, сбыт и достигнутые экономические результаты.

Теория управления, как мы видим, развивалась изначально на основе управления предприятием (corporate governance). Само понятие «качественного управления» непосредственно заимствовано из сферы руководства большими предприятиями. «Мажоритарная культура» – подчеркивает Клод Ревель, «культура process, культура типовых правил, аналитических таблиц, индикаторов, моделей, соотношения с практикой, — одним словом, она очень похожа на новейшие правила менеджмента» [11]. В управлении», — замечает в свою очередь Тьерри Бругвен, — «наблюдается всеохватная техническая нормализация», которая стремится упразднить политическое измерение под прикрытием дискурса «нейтральности» и управления компаниями. Управление приводит к подмене юридических норм (принятых публичной властью, представительницей народа) техническими нормами (разработанными частными интересами)» [12].

«Я хотел бы править свободно, как предприниматель», так сказал Берлускони. В самом деле, теория управления стремится создать впечатление, что политическое действие и правление людьми являются прежде всего делом хозяйственников и экспертократов. «Политические и экономические руководители», — пишет Робер Шарвэн, — «стремятся навязать представление, что общество управляется таким же образом, как и предприятие […] Это чаемое взаимопроникновение политики и хозяйства осуществляется на самом деле отнюдь не в пользу политики, которую предполагается принести в жертву. Вместо противоречий и споров, которые подразумеваются демократическим устройством, центральной становится проблема реализации методов управления, бесспорных с точки зрения экспертов. Политическая неустойчивость, неизбежная в рамках демократии, уступает место стабильности технических администраторов и эффективному маркетингу. В соответствии с либеральной идеологией предполагается максимально развести политику и экономику, оставив политике лишь соответствующую остаточную часть» [13].

Как всегда у либералов, данный проект анонсируется как нечто сугубо неидеологическое. Он призван отстаивать не правые или левые идеи, но «работающие идеи» (можно подумать, что сам культ эффективности не вытекает из всем известной идеологии утилитаризма). Славой Жижек дал прекрасный ответ на это утверждение, заметив, что политическое в собственном смысле слова заключается вовсе не в том, чтобы хорошо функционировать в рамках уже заданных условий, но в том, чтобы изменять условия, определяющие ход вещей. Утверждать, что хорошие идеи это «работающие идеи» значит заранее предполагать некое общепризнанное (глобальное капиталистическое) определение того, что значит «работать». (Если, скажем, израсходовано слишком много средств на образование или на здоровье, то это «не работает» — поскольку слишком сильно расходится с капиталистическим представлением о выгоде) [14]». «В самом деле, под прикрытием мнимой нейтральности», — замечает в свою очередь Ролан Гийон, — «управление стало идеологической тенденцией, сводящей на нет различие между двумя типами рациональности: рациональности, выражающей нужды определенной части населения с одной стороны, и рациональности, исходящей из критерия эффективности в том что касается средств и методов, — с другой. Что в конечном счете означает смешение двух планов: политического и хозяйственного» [15].

Разумеется, все это отнюдь не ново. Под предлогом противодействия «поглощению» общества государством (или препятствия логике властей, стремящейся «дойти до крайностей»), либерализм постоянно стремился ограничить насколько возможно общественную сферу и перебросить туда из частной сферы негосударственные силы [16]. Он всегда стремился держать политику в двойной хватке – между моралью и экономикой, уверяя, что тем самым он устраняет конфликтную составляющую человеческого общества, но забывая при этом, что это может сделать только сама политика, несомненно, включающая в себя эту конфликтную составляющую.

Итак, напомним, политика может существовать лишь в той мере, в какой существует выбор между различными возможностями, и, прежде всего – между различными целеполаганиями. Управление стремится упразднить подобный выбор, сводя социальные и политические проблемы к «техническим», у которых бывает лишь одно – «оптимальное» решение, полагаемое общепризнанным. Как удачно заметил Жак Элюль, эта трансформация политических проблем в технические несет в себе новый вид принуждения – поскольку подразумевает подавление выбора. Управление, пишет в свою очередь Даниель Бурмо, соединяется с процессом деполитизации — наперекор требованиям демократии. Всякая политическая проблема оказывается сведена к технической. Отсюда вытекает уникальная — по определению рациональная и, следовательно, желательная — концепция, за которой надлежит признать силу обязательности. Представительная демократия избавляет от той неуверенности, что присуща политическим ориентациям. Всеобщее избирательное право – вот субъект, принимающий решение. Всякая экономика управления зиждется на «закрытии» политической системы, которой предписывается пресечь нежелательные последствия» [17].

Вместе с тем основания современного общества никогда не ставятся под вопрос. Различные формы управления оказываются на деле «отключены» от какого-либо критического анализа. Еще раз: единственно возможной провозглашена глобальная политика, устремляющаяся галопом к товарному изобилию и беспрепятственному развитию мировой торговли. Все прочее объявлено случайным, преходящим, вторичным или просто несуществующим. «Качественное управление» состоит в добровольном принятии такой политики, где каждый призван стать субъектом мондиализации, ставящим ее нормы превыше человеческого выбора; политики, преподносящей себя «естественной» или неизбежной, в качестве, так сказать, нового категорического императива, не допускающего никаких возражений.

Стремление покончить с политикой выражено здесь в классической манере – в претензии на «внеидеологичность», соотнесении себя с планом чисто профессиональной компетенции. Традиционное разделение между публичной сферой, связанной с политикой и гражданским статусом – с одной стороны, и сферой приватного — с другой, оказалось размытым. Это означает – отныне нейтрализация политики будет происходить путем ее приватизации, которая может лишь извращать политику, препятствуя ее проявлению в «естественной среде» — пространстве публичного. Эта деполитизация-нейтрализация в той же мере затрагивает, впрочем, и экономику. Как пишет Славой Жижек, «если проблема с пост-политикой сегодня заключается в том, что она все более подрывает саму возможность аутентичного политического акта, то этой подрывной работой мы обязаны деполитизации экономики, всеобщему признанию Капитала и рыночных механизмов как нейтральных инструментов» [18].

Давнее верование, согласно которому « политическое структурирование освобождает от архаического наследия, которое подлежит преодолению […] возвращается сегодня в обещании «освящения» индивида посредством рынка и права, сводящего механизмы общественной власти к безобидному управлению», отмечает Марсель Гоше [19]. Однако в наши дни ликвидация политики неизбежно означает и ликвидацию демократии. «Представление о рынке как фундаменте управления, замечает Даниэль Бурмо, сужает пространство демократии, лишая его важнейшего измерения, а именно – возможности определять границы жизни сообщества» [20]. Под видом совершенствования механизмов решений и действий перед лицом «сложности» мира, управление вызывает к жизни новый общественный порядок, являющийся антиподом демократии. Будучи носителем проекта, нацеленного одновременно на вымывание из демократии ее содержания и на деполитизацию политики путем сведения деятельности правителей к нормам и практикам экономического менеджмента, управление тем самым предстает совершенным воплощением двойной полярности экономики и морали, в которой Карл Шмит усматривал характерную черту практик либеральной «нейтрализации».

Некоторыми своими аспектами управление наводит на мысль о технократии. Однако, совсем иное можно наблюдать в его отношении с государством. Если смотреть исторически, технократы всегда были связаны с государством. Они определенно отдавали предпочтение техническим решениям в отношении парламентских дискуссий и в вопросах собственно политических. Однако, как правило, это имело этатистскую и планово-ориентированную перспективу (к тому же они зачастую были поклонниками плановой экономики). Тем самым они находились в прямой конфронтации с депутатами, дававшими им советы. Эти отношения полностью исчезли в системе управления, где эксперты и технократы выступают как партнеры в рамках гражданского общества. В противоположность технократии, управление – это «глобальная идеология замещения государства» (Гюи Эрме).

*

Сегодня управление позиционируется как универсальная форма администрирования общества. Не будучи связано «ни с каким народом, ни с какой территорией, ни с каким обычаем» [21], она позиционирует себя как теория социального регулирования, работающая на всех уровнях: местное управление, городское управление, европейское управление, всемирное управление».

Ни один тип власти или решений, ни одна публичная сфера не избегнет его воздействия — будь то государство, территориальные организации или крупные предприятия.

Глобальное управление осуществляется через локальные виды управления. Начиная с области экономики, техники и финансов и заканчивая политикой, — все проникнуто одним стремлением — преобразовать собственно политические процедуры в административные. С этой целью закон как способ конструирования политики вытесняется локальными соглашениями. В законодательной деятельности предпочтительны общие принципы, нормы, правила, процедуры, рамочные директивы. Именно этим объясняется, что предписываемые управлением меры являются переходными и подлежащими пересмотру.

Как пишет Ги Эрме, «принцип постоянства закона забыт, и сам закон все более и более вытесняется конвенциональными нормами и кодексами. Конечно, вопрос о законе, «европейском законе» или “европейском законе-рамке ” заложен в проекте основного договора Конституции. Но идея «мраморной скрижали закона» отвергается в пользу норм, принимаемых на основе консенсуса заинтересованных сторон, на тот срок, пока эти нормы остаются применимыми и желательными. Норма стремится заменить собой закон в качестве простого предписания, подходящего к случаю и продиктованного техническими аргументами. Огромная разница по сравнению с величественным предписанием законного права, исходящего от королевской власти или суверенной воли» [22]. Идет ли речь о приватизации, о ликвидации социальных служб, постановке под вопрос права на труд или социального законодательства – принцип договорных отношений систематически предпочитается принципу законности, что полностью соответствует либеральной идеологии, поскольку «все, что обладает исчислимостью, что относится к торговле и рыночному обмену – принадлежит исторически к сфере договора» [23].

Идеология договора показывает, что управление изначально основано на праве и в то же самое время оно полностью опрокидывает все традиционные понятия и установления права. Но что же это за право, на которое оно ссылается? «Начнем с того, — отвечает Клод Ревель, что в мире, где господствует информация и ее производные – разум, влияние, образы — будет навязываться образ мыслей, наиболее востребованный в этой области. Речь, конечно, идет об общественных и частных деятелях американского, и, говоря шире, англо-саксонского происхождения, представленных куда шире, чем принято думать, на международных площадках» [24].

Таким образом, в привилегированном положении по отношению к традиционным формам (таким как межправительственные договоры) оказывается новая форма всемирного регулирования, так называемый «soft law». О чем тут идет речь? Речь идет о наборе «моральных» обязательств, конкретных норм и правил, составленных общественными или частными организациями, избавленными от всякого политического влияния. Они «не могут быть определенно юридически квалифицированы, не имеют установленных судебных санкций, которые замещаются авторитетом тех, кто является авторами данных норм. На них не действуют механизмы ad hoc, и уважение данных сводов «крайне рекомендовано всем, кто хочет иметь кредит в мировой игре» [25].

Порожденное глобализацией и разрастанием круга участников всемирного управления, soft law сегодня приобретает все большую значимость по мере того, как позитивное право, национальное и международное, не справляется (или справляется плохо) с регулированием мировой торговли. Источники soft law, развивающегося на границах национального права и международных соглашений классического типа, различны: к ним равно могут быть отнесены как международные организации, так и неправительственные организации или лоббистские группы. Предприятия и гражданские власти придерживаются его чаще всего потому, что просто не могут действовать иначе. Однако, будучи в разрыве с позитивным правом, soft law не способен применить судебные санкции за уклонение от своих принципов. Контроль за соблюдением этого параллельного права, этого эмбриона транснационального всемирного права, осуществляется не избираемыми властями, оно находится вне юрисдикции национальных государств, и следовательно – гарантируется частными деятелями, угрозами неофициальных санкций, и еще более – уже упоминавшейся практикой « naming and shaming », позволяющей стигматизировать в планетарном масштабе как предприятия, так и правительства, не соблюдающие кодекс управления. Поначалу лишь дополнявшее нормы классического права, soft law заканчивает тем, что принудительно навязывает себя.

Претерпев подобную трансформацию, право становится областью экономической науки. «Вторжение либеральных экономистов в сферу права, — подчеркивает Клод Ревель, — на самом деле лишь подчеркивает тенденцию, проявившуюся ранее в англо-саксонских делах, которая состоит в установлении своего рода рынка права. Производителями норм были созданы тексты, более или менее эффективные, более или менее удачно представленные. Потребителям – международным институтам, государству, предприятиям – надлежало сделать свой выбор. От экономического законодательства мы переходим к законодательной экономике. Право становится продуктом, более или менее привлекательным, который подлежит завершению и продаже согласно спросу и предложению. Ведь предложение и деятельность по продвижению проистекает главным образом от британцев и американцев» [26].

Это наблюдение показывает, насколько управление культурно маркировано – в той степени, в какой либерализм, которым оно себя объявляет, является либерализмом американским, или, шире, англо-саксонским. Дело не только в том, что его доктрина в значительной степени вдохновлялась практикой индустриальных англо-саксонских стран. Все ее базовые принципы: либерализация и дерегламентация рыночной деятельности, растворение рынком социальных служб, этическая прозрачность, пуританская «гигиеничность», долговременное развитие, права человека – отсылают нас все к тому же моральному и интеллектуальному универсуму. «Именно эта культура, преимущественно – культура американского бизнеса, в юридическом плане руководствующаяся принципами common law, мгновенно возносится на международный уровень» [27]. Итак, во всех областях управления преобладает американское видение вещей. Преобладает тем более, что «приоритетом для экономической дипломатии Соединенных Штатов является форматирование мирового управления», как замечает Клод Ревель, добавляя: «Это видение является элементом доктрины, именуемой soft power (хорошо объясненной, между прочим, политологом Джозефом Ниэ), сводящейся к утверждению своей власти методом «мягкого доминирования» — через культурный тип, образ мысли, и отражающее их право» [28]. Управление, таким образом, представляется привилегированным, специально приспособленным для американцев средством распространения и насаждения по всему миру их политических, экономических и коммерческих взглядов.

Наконец, управление, как мы видим, учреждает нео-авторитарную политическую модель, хотя бы по причине своей систематичности и универсальности целеполагания («всемирное управление»). Тот факт, что легитимность может не быть прочной, но постоянно обговариваться, не дает «ровным счетом никаких коллективных дивидендов тем, кто не является ни профессиональным членом, ни руководителем гражданского общества. Следовательно, управление является ничем иным, как другим наименованием технолиберальной модели правления» [29]. «Управление предлагается спонтанно, в качестве инструмента оценки, но также и в качестве ответа на новые вызовы демократии, — дает свою оценку Даниэль Бурмо. Этими двумя функциями управление подпитывает почти естественную легитимность. Однако процедуру критического анализа управлению не удается пройти без потерь. Уподобляясь демократическому совершенству, оно совершает ничто иное, как извращение самой демократии. Скрываясь за мишурой научного подхода, оно продвигает техницистскую концепцию в ущерб деятелям и нормам представительной демократии. Эта новая идеология содержательна в той мере, в какой она не эксплицирована. Она камуфлирует мутацию общества, внутренне управляемого рыночными отношениями. Итак, сегодня управление устанавливает постмодернистскую форму авторитаризма» [30].

Таким образом, мы сегодня присутствуем одновременно при приватизации и политики, и норм права. В юридическом плане эта приватизация осуществляется за счет возвышения нормы или договора над инструментами законодательства. В политическом же плане, она стала результатом систематической дискредитации публичной сферы, как пространства привилегированных практик гражданства, в пользу частной сферы, знающей лишь индивидуальных экономических деятелей.

Существенной характеристикой управления, в этом отношении, является горизонтальный характер деятельности, вызывающий размывание как пространства дискуссии, так и пространства власти. Управление стремится к горизонтальному модусу общественной деятельности, в противоположность «вертикальности» традиционного общественного действия. «Европейское управление, — поясняет Гюи Эрме, — вводит в процесс – поначалу в качестве советников, а затем мало-помалу подключая к обсуждению и принятию решений — деятелей отнюдь не публичных и не избираемых, но служащих выразителями частных интересов» [31].

В представительной демократии классического типа основными действующими лицами являются представители и представляемые, иными словами – народ и депутаты. С пришествием управления эта пара сменяется другой: эксперты – гражданское общество, которая «очерчивает границы выработки легитимного решения и дают резюме касательно сущности политической власти» [32]. Одновременно элиты, связанные с предприятиями или организациями, подменяют собой граждан. Эти деятели могут быть с тем же успехом относиться как к предприятиям, так и к синдикатам, международным организациям или же организованным лоббистским группам. Присваиваемая им привилегированная роль кладет конец преимуществу классических политических институтов. «Все деятели, признанные полезными и, соответственно, кооптированные, — подчеркивает Гюи Эрме, занимают равные места, согласно «скромному» арбитражу технократического механизма. Напротив, все «паразитарное» подлежит уничтожению, начиная с идеи национального представления об обществе» [33]. Под предлогом отвержения любой формы власти, основанной на иерархии и авторитете, эта модель сбивает все ориентиры. И делает это тем успешнее, чем быстрее исчезает опознаваемая «зона» решения. Именно в то время, когда непрестанно торжествует «прозрачность», все туманнее становятся ответственные лица, что делает еще более затруднительным их оспаривание.

Характерно, что в системе управления никогда не говорится о «народе», а только лишь о «гражданском обществе». Это понятие ранее уже разрабатывалось столь различными авторами, как Адам Смит, Гегель, Маркс и Грамши. Однако всегда оно было отмечено некоторой смутностью, очевидно способствовавшей его инструментализации. Если у Грамши «гражданское общество» соответствует прежде всего социальным слоям, выполняющим легитимирующую функцию по отношению к гегемонии, устанавливаемой доминирующими в обществе группами, то в либеральной трактовке оно обозначает всеохватную сферу приватного без классовых различий, «ансамбль» социальных отношений, режиссируемых рынком. Гражданское общество, согласно либеральной идеологии, означает сферу, где индивиды выступают не в качестве граждан, а лишь как векторы частных интересов. Вполне логично, что управление используется приватизаторами политики в качестве центра, вокруг которого разворачивается политическая игра.

Под предлогом реализма большинство политических партий пытается уловить социальную реальность исходя из концепта «гражданского общества», а не из конфликтного видения политики, что лишь снижает их способность к мобилизации сил для преобразования общества [34]. Ибо если гражданское общество определяется сегодня как ансамбль профсоюзных и предпринимательских объединений, неправительственных организаций, профессиональных и благотворительных ассоциаций, церквей и религиозных общин, предприятий, региональных союзов и т.д. – это лишь означает, что выборные лица к нему не относятся. Однако, вместе в ними вычеркнутыми и вытесненными на обочину оказываются также – и прежде всего – те, кто их избирал, то есть народ. «Народ как держателя суверенитета, констатирует Даниель Бурмо, — тайно подменяет самопровозглашенное микро-сообщество, заявляющее требование на право высказываться от имени глобального сообщества. <...> Общность народа, первичный источник суверенитета, подменяется гражданским обществом, за видимым единством которого не должна укрыться множественность интересов. Парламенту и суверенному народу предлагается сложить с себя полномочия; не упраздниться – просто удалиться на периферию сцены, где перераспределяются главные роли» [35].

Делая акцент на гражданском обществе, управление нередко пытается найти легитимность в провозглашении себя «демократией соучастия», рассчитывая, очевидно, обратить в свою пользу разочарования, порожденные представительной демократией. Однако эта представительная демократия вовсе не совпадает с той, что использовалась для преодоления социального распада посредством принципа дополнительности и наделения возможностью самоуправления промежуточных органов власти, которые в качестве таковых могли влиять на принятие общественных решений. Она также не имеет ничего общего с подлинной прямой демократией (или «базовой демократией»), способствующей более широкому всеобщему участию в общественной жизни. Она, напротив, стремится сократить сферу публичного в пользу частной сферы, посредством «регулярного диалога» между представительными объединениями и гражданским обществом, рассматриваемым как простой результат сложения сообществ, групп по интересам и лоббистских групп.

Под прикрытием партисипативной демократии, разворачивается попытка установить простую демократию мнений посредством медиа-структур, формирующих мнения и способных направлять их в нужное русло. Иначе говоря, «консультативная демократия» в конечном счете воспроизводит модель опроса [36]. Конечным итогом этого является медийно-опросная демократия, зависимая от постановки спектакля, в котором искусственно сконструированные мнения отрываются от публичного пространства, в то время как политическая легитимность решительно отделяется от выборных лиц и от народа. Народное мнение занимает место народных выборов.

Все крупные политические партии одинаково избегают говорить на тему общего блага, поскольку само это понятие представляется им несовместимым с общественным плюрализмом, а также в силу разделяемого ими общего убеждения в необходимости нейтралитета государства в вопросах «благой жизни». Они предпочитают говорить об «общем интересе», как будто бы «регистр» интересов был подобен «регистру» ценностей, забывая, что общий интерес определяется не иначе как в ходе противостояния множества групп, выражающих различные интересы.

Однако понятие общего интереса должно быть понято совершенно иным образом. Во Франции общий интерес часто воспринимался как полная качественная противоположность простой сумме частных интересов, из-за чего он порой делался заменой общей воли, столь дорогой для Руссо. Однако с точки зрения управления, напротив, первична американская традиция. Общий интерес есть ни что иное как результат – всегда лишь временный – постоянных переговоров между противостоящими сторонами, чье выражение доверено группам лоббирования или «убеждения». Государство же само не выражает общего интереса, ограничиваясь регулированием частных интересов. Сведенный к статусу шаткого компромисса, который может быть установлен между частными интересами в конкуренции одних с другими в рамках гражданского общества, общий интерес в конечном счете предстает иллюзией. «Принцип управления, — отмечает Ги Эрме, — состоит в том, что не существует никакого общего интереса, а единственно лишь отдельные интересы, удовлетворяемые не менее фрагментарными политическими действиями» [37]. «Интериоризация и позитивизация утраты символической и мобилизующей роли идеи общего интереса в пользу фрагментарных, дробных интересов, — отмечает со своей стороны Ахмет Инсель, парадоксальным образом формирует общий фон различных моделей отхода от либеральной демократии» [38].

Такая фрагментация соответствует тому, что Ален Кайе называл «дроблением» [39]. С этой точки зрения можно говорить об управлении как о фрагментарной демократии, в том смысле, что оно игнорирует коллективность и видит в обществе лишь сумму единичностей. «Механизм управления доводит до крайности индивидуалистические тенденции в ущерб требованиям гражданственности, — подчеркивает в этой связи Даниель Бурмо. – Хваленое гражданское общество в действительности способствует обострению процесса фрагментации целей, когда каждая отдельная группа занята расширением сферы собственных интересов в ущерб общему видению» [40].

Другой формулой, часто встречающейся у теоретиков управления, является «социальная связность» — выражение, лет 15 как вошедшее в моду. Оно, очевидно нацелено на то, чтобы внушить убеждение, будто бы связность общества может мыслиться по ту сторону подлинной социальной связи [41] . Эта формула выражает новый способ понимания социальности, состоящий в поиске форм объединения и сотрудничества между социальными агентами без появления коллектива как субъекта; в обсуждении проблемы в терминах «партнерства», «солидарности» или «борьбы с исключения» — без попыток поместить частные притязания в более широкую перспективу. Социальная связь, в конечном счете, держится лишь на взаимодействии экономических деятелей, так же как и в нем самом слышится отзвук другого крайне важного понятия – «общественный капитал», появившегося в начале 90-х в Соединенных Штатах, и остающегося предметом интенсивной теоретической разработки (см. работы Марка Грановеттера, Роберта Патнэма и др.)

Явно не случаен тот факт, что расцвет доктрины управления приходится на момент, когда национальное государство, основной политический субъект эпохи Модерна, входит в фазу необратимого упадка [42].

Мишель Фуко в своих работах, посвященных «управляемости» ( gouvernementalité) [43], прекрасно показал ход исторической эволюции, приведшей власть к тому, чтобы заботиться прежде всего не о защите подконтрольной территории, а о безопасности населения. Начиная с этого момента, правление перестает быть методологией господства, превращаясь в технику хозяйствования, ориентированную на «прогресс» и заимствующую основные принципы из политической экономии. Либерализм, разумеется, играл решающую роль в этом переосмыслении идеи «правления» как новой формы рациональности: «Управлять не значит властвовать, утверждая свое могущество, — комментирует Жак Донзело, — однако признавать, что истина располагается вовсе не в центре Государства. По крайней мере истина рынка, согласно которой действие мыслится не в терминах вертикального подчинения, но в терминах поиска того, что не является ни излишним, ни недостаточным» [44]. Одновременно закон перестает пониматься как произвольное установление суверена, будь то принц или народ, превращаясь в результат соглашения между индивидами и общественной властью (то, что Фуко называл превосходством пользы над суверенитетом). Так государство заключает договор с гражданским обществом, которое само все более мыслит себя как пространство сделки, что приводит к тотальной трансформации властных отношений.

Роль Государства-Покровителя сегодня сведена к роли деятеля, занятого проблемами, исходящим из совершенно иного источника. И это означает, что оно больше не является автором какой-либо нормы, способной поддержать его авторитет. Деятельность государства оказывается целиком и полностью подчинена требованиям общества в тот самый момент, когда оно перестает производить социальность. Однако же оно сохраняет власть – в том смысле, что без преувеличения можно констатировать: угасание его влияния (auctoritas) в конце концов совпадает с возрастанием его власти (potestas). То, что обеспечивает эту власть и возвращает государству легитимность – это благосостояние и, прежде всего, безопасность, гарантом которых оно является. «В том, что касается противостояния городскому насилию и терроризму, — пишет Михаэль Фоссель, — полномочия государства должны быть восстановлены лишь в целях защиты общественного порядка, и в противовес всему, что чревато чрезмерно политической привязкой процессов поддержания гражданского мира» [45].

Вместе с отказом от своих традиционных («королевских») политических функций, государство усиливается за счет способности к общему социальному контролю и надзору [46]. Оно одновременно и ночной сторож в экономической сфере, и жандарм в социальном строе — издающий распоряжения, определяемые материнской и пуританской «гигиеной», берущий под защиту население, использующий в своих интересах реальные или предполагаемые угрозы, которые нависают над мировым сообществом.

Как точно заметил Кристофер Лаш, «капитализм, безусловно, разрывает оковы личного закрепощения, но создает другой род зависимости, прикрываемой бюрократической рациональностью» [47]. В обществе контроля, сменяющем предшествующее «дисциплинарное общество», пуританская страсть к «гигиене» стремится упразднить опасные энергии путем их рационализации. Мы присутствуем при установлении того, что различные авторы называли «терапевтическим государством». Это Государство, которое нацелено на подчинение всех общественных процессов сфере интимного, что осуществляется при помощи целого аппарата экспертов, консультантов, психологов и медиков. Благодаря им патриархальная власть дискредитируется и вытесняется властью социальной, внешне лишенной принудительности, но на деле еще более манипулятивной – ведь помещая общество целиком и полностью в условия интенсивной заботы, она тем самым подчиняет его господству Блага [48]. Как и предвидел Токвилль, речь идет о внушении правил, который, будучи однажды усвоены, не нуждаются более в физическом контроле. Интериоризация норм, проистекающих из структуры власти, равнозначна фактически выработке системы общественной самодисциплины и саморегулирования, при том, что этическая сфера остается подчинена принципам индивидуалистической субъективности, не приемлющей над собой никакой высшей цели. Это режим добровольного подчинения. С тех пор, как введен символический код, пишет Никлас Луман, «носитель власти не нуждается в том, чтобы приказывать – ведь исполняются даже те его приказания, которые он не отдавал» [49]. Нормализация больше не зависит от физического принуждения, а только от самоцензуры и внушенного чувства вины. Добровольное подчинение неотделимо также и от динамики индивидуализма, основанной, как показал Токвилль, на фантазме, самозарождающемся в недрах бесконечного настоящего. Эта динамика связана с настоящим кризисом темпоральности.

К ограничениям, происходящим от постоянного сужения имеющегося у государств пространства для политического маневра, управление добавляет и другие – вызванные тем, что государства оказываются зажатыми в клещи между гражданским обществом и международными организациями. Правительствам не остается ничего другого, как интегрироваться в институции всемирного управления, являющиеся представителями «глобальных интересов», которые отныне должны будут преобладать над интересами их граждан.

Прежде всего, само государство должно показать пример «качественного управления», смягчив социальную политику. Сегодня экономический рост и социальный прогресс не идут больше в ногу — в отличие от эпохи фордистского компромисса. Чтобы сохранять конкурентоспособность и не избегать инвесторов и предпринимателей, государству неизбежно приходится понизить уровень перераспределения. Однако именно для того, чтобы компенсировать последствия этого решения, оно стремится мобилизовать гражданское общество в надежде повысить конкурентоспособность отдельных индивидов и тем самым заложить основание для нового «социального единства» которое должно стать возможным именно благодаря «равенству шансов». Между тем, следствия этой политики – прямо противоположные: возрастание конкурентоспособности вовсе не становится предпосылкой для социального доверия, напротив, — социальные агенты все больше отчуждаются друг от друга, воспринимая друг друга как соперников в гонке за занятостью, превратившейся в дефицитный товар.

В условиях актуального кризиса государства-нации, интерпретированного как результат его «неэффективности», управление определяет руководство общественными делами просто как процесс все более интенсивной интеграции общественного в частное с целью повышения «рентабельности» государства. Последствия хорошо известны: приватизация общественных служб, переход на краткосрочную и непостоянную занятость, «сокращение» или упразднение социальных льгот, нерегламентированный рабочий график и т.д. Партнерство частной и публичной сфер, цель которого заключалась в том, чтобы позволить государству исполнить его обязательства, переложив ключевую роль на частный сектор (посредством отбора фирм, ответственных за концептуальную разработку проектов, за их финансирование и реализацию и т.д.), стало главным орудием в реализации принципов управления. Причем элемент «партнерства» здесь был не более чем эвфемизмом, маскирующим процесс приватизации. В частности, в Канаде, такого рода партнерство было открыто охарактеризовано властями как «идеальный инструмент управления» [50]. И поскольку законы рынка становятся некой абсолютной границей, которую не может поколебать даже государство, управление демонстрирует себя как теорию перестройки самого государства.

Однако, стоит уточнить, что либеральное управление направляет против государства стратегию, отличную от той, какой придерживался либерализм старого стиля. Вот в этом-то и заключается главный поворот. Прежний либерализм смитовского типа, порожденный XVIII-м столетием, придерживался представления, согласно которому внутри социального пространства действует «невидимая рука» рынка, которая наилучшим образом гармонично распределяет роли и функции, из чего вытекала враждебность государству как воплощению политических прерогатив, противостоящих свободному функционированию рынка. Неолиберальный ход гораздо тоньше. Извлекая урок из исторического опыта, неолиберализм использует как прокладку миролюбивое представление о спонтанной гармоничной регуляции индивидов в процессе игры спроса-предложения, то есть в процессе свободного рыночного обмена. В отличие от либерализма старого типа, неолиберализм не стремится создать пространство, свободное от какой бы то ни было регламентации, чтобы дать зеленый свет «свободе действий», но, напротив, желает задать определенные рамки, которые позволили бы конкуренции работать на все сто. Государство, согласно этой стратегии, должно вмешиваться не с целью противодействия «свободной игре» конкуренции, но, напротив, чтобы сделать ее возможной. В этой перспективе роль государства не сводится более к самоликвидации, но к такому воздействию на общество, которое обеспечивает его рыночное регулирование. Это и есть смысл того, что сегодня называют «общественной политикой», что, конечно, радикально отличается от того, что раньше именовали «социальной политикой». Так как цель ее заключается вовсе не в том, чтобы уберечь отдельные секторы общества от требований рынка, но, напротив, в том, чтобы внедрить активные социальные общности в систему рыночной конкуренции. Другими словами, роль государства теперь сводится к тому, чтобы сделать общество конкурентоспособным. Все члены общества должны обрести конкурентоспособность с тем, чтобы социальная сцена все более напоминала рынок.

Как пишет Жак Донцело, «неолиберализм неуязвим перед лицом той критики, объектом которой становился либерализм, именно потому, что он конституируется на отрицании наивного рыночного натурализма, которому противопоставляет теорию выстроенной конкуренции. Последняя же вовсе не является природным фактом, но идеей, которую необходимо реализовать, произвести, а не просто бросить на произвол судьбы. Разница между этими подходами огромна, ибо конкуренция возникает из сконструированной ситуации, заставляющей «общественную политику» поддерживать собственную жизнеспособность. […] Подменяя понятие рынка понятием конкуренции, неолибералы признают обоснованным вмешательство государства – однако делают это иначе, чем либералы. Его вмешательство становится необходимым, как только конкуренция встречает препятствия, так как она выступает теперь не как природный закон, который необходимо освободить, но как идея в стадии реализации» [51].

Либерализм старого типа противопоставлял себя государству, так как последнее мыслилось как привилегированный субъект политики. Неолиберализм, воспользовавшись ситуацией кризиса государства-нации, стремится завершить деполитизацию Государства и превратить его в инструмент на службе у экономики. Речь более не идет о создании торговой сферы, ускользающей от контроля Государства, но о том, чтобы все Государство как таковое подчинить требованиям рыночной системы.

В классической модели Государства-Покровителя возрастание экономического благосостояния способствовало поддержке социальной сферы и повышению уровня доходов, столь необходимых для возрастания спроса. Теперь же речь идет о финансировании конкурентоспособности агентов и подчинении социальной сферы требованиям рентабельного инвестирования. Государство видит себя в качестве субъекта ключевых политических и экономических решений и, вместе с тем, уступает роль ведущего регулятора, контролирующего общественную сферу. Деэтатизация управления сопутствует реализации социальных технологий, в результате которых ответственность за общественную политику переносится на автономные, частные структуры: на предприятия, профессиональные организации или на индивидов. Последние, в частности, сами уже воспринимаются как некоторые предприятия, которые действуют уже не как граждане, но реализуются на другом уровне. Для определения последующих ориентиров управление отнюдь не склонно обращаться к каким-либо демократическим процедурам, но апеллирует исключительно к « ouputs », то есть к чисто экономическим результатам, достигнутым в результате того или иного решения. Модель активного управления, основанная на долгосрочном контракте и централизованном территориальном проекте, уступает место модели «дистанционного» управления, основанной на выделении секторов, контрактной занятости и переносе в публичную сферу технологий, исходящих из частного сектора. Таким образом, «глобальное управление» предстает как мировое управление, независимое от Государств, осуществляемое, однако, публичной властью.

На деле мы наблюдаем уже в течение нескольких десятилетий передачу функции принятия решений организациям, в которых демократические процедуры в принципе не подразумеваются (Международный Валютный Фонд, Всемирный Банк, НАТО, Центральный Европейский Банк и т.д.). В этом смысле весьма показателен тот способ, каким было организовано европейское сообщество, на сегодняшний день совершенно блокированное в своих действиях.

Часто говорят, что Европа ограничивает суверенитет национальных государств, никак не компенсируя это ограничение на более высоком уровне. Можно было бы также сказать, и это было бы точнее, что современные европейские институты приводят к ликвидации многочисленных демократических структур в странах Союза, не предлагая им соответствующей замены на более высоком уровне. Ибо последний характеризуется как раз всесторонним дефицитом демократии. В самом деле, европейские институты являют собой законченный пример автономии экспертов по сравнению с избранными властями. Всякий знает, что на сегодняшний день около 70% всех законов, принимаемых французским Парламентом, исходят из европейских инстанций: фактически национальной представительной власти они предлагаются для ратификации, а не для голосования. Ральф Дарендорф охарактеризовал способ принятия решений в европейских структурах как «инсульт демократии» [52]. Поведение Европейского Союза, пишет Анн-Мари Пурье полностью «зависит от Комиссии, которая гордится своей независимостью, как если бы независимость от демократических структур в самом деле могла бы считаться политической заслугой» [53].

Европейский Союз уже в огромной степени подчинен модели управления, так как процедуры принятия решений в нем основываются на консультировании, со-вещании (между Парламентом и Советом Союза) и вынесении общего мнения. «Новый общественный менеджмент» сегодня стал фактически квазиофициальной доктриной европейской Комиссии: именно она прогнозирует впечатляющие результаты применения рыночных механизмов конкуренции в сфере публичной политики.

В перспективе укрепления своей власти по отношению национальным правительствам европейская Комиссия опубликовала в июле 2001 года Белую книгу европейского управления с целью «срочного принятия системы управления в рамках действующих соглашений», а также с целью способствовать «обсуждению вопроса о мировом управлении» и «обновлению европейского политического процесса». Управление определяется в ней как совокупность правил, «которые оказывают воздействие на осуществление власти», и при этом как «более систематичный диалог на стадии предварительной разработки политики, включающей представителей региональных и локальных образований в национальные и европейские ассоциации». Среди предложенных мер выделяются, что не удивительно, активное укрепление гражданского общества, усиление роли «экспертов», а также создание «европейских агентств по регулированию». Разумеется, данный текст апеллирует к стратегии «длительного развития», а вместе с тем и к понятию «совместного регулирования», которое «присоединяет законодательные регламентирующие меры к мерам, принимаемым наиболее заинтересованными из деятелей в ходе их жизненной практики».

В этом свете неудивительно, что проект европейской конституции, предложенный французам на голосование 29 мая 2005-го, прежде всего характеризовался как намерение конституционно закрепить, то есть сделать необратимыми и независимыми от демократического выбора, ключевые ориентиры в сфере безопасности, социальной политики и экономики. Предложение принять Конституцию в отсутствие какой бы то было конституируемой власти означает согласие смыслью, что с точки зрения «рациональной», возможна лишь одна политическая цель – способствовать установлению постдемократической Европы. «Проект конституции», пишет Ахмет Инсель, «без сомнения стал одним из наиболее тщательно разработанных продуктов, соответствующих духу времени. Он является политическим отражением демократии. Демократии, которая лишена центра и черпает свою легитимность не из представительского большинства, но из процедур опроса и анкетирования населения, осуществляемых посредством специально отобранных социальных структур» [54].

Хотим мы того или нет, но управление – это реальность, и реальность особенно волнующая тем, что она фактически остается не оцененной по достоинству. Санкционируя олигархический захват власти в ущерб демократии и народу, эта реальность предстает как «парадигма нового порядка хозяйствования. Как способ избавиться, с одной стороны, от противоречий выборной демократии, сведенной к народному суверенитету, и с другой — как в случае с Европейским Союзом, а на самом деле и с Соединенными Штатами, — от противоречий, связанных с существованием национальных государств. Управление претендует на осуществление перехода от демократии к пост-демократии, притом, что никто не знает в точности, что за режим идет на смену демократии» [55].

Вместе с тем, идея управления неявно реализует тезисы Фукуямы о «конце истории»: сегодня, когда упразднена советская система, «похоже, устанавливается общий консенсус относительно легитимности претензии либеральной демократии на то, чтобы считаться самой рациональной формой правления. Следовательно, Государство должно одинаково активно содействовать как рациональному наблюдению, так и рациональному желанию» [56]. В этом смысле рассуждения о неизбежности глобализации являются всего лишь переложением классических тезисов об исторической неизбежности, от которой не уйти. А административное принуждение исходит теперь не от того, кто принимает решение, но от безличного фатума, под давлением которого каждый должен пытаться выжить.

Поскольку очевидно, что данная модель начисто лишена какого-либо демократического характера, то встает вопрос: какого рода легитимностью может похвастаться это мировое управление, наделенное все более весомыми властными полномочиями? В свое время Славой Жижек задал ключевой вопрос: «Сможет ли Европа изобрести новую модель реполитизации, поставив под вопрос необсуждаемое господство глобального капитала?» [57]. А Вивиан Форрестер еще несколько лет назад заметил: «Есть лишь одна жертва, которую необходимо принести для обретения свободы – разрушить экономику как центральную – и по сути единственную – ценность».

Ален де Бенуа

перевод Яны Бражниковой и Александра Голобородько



[1] «На пути к мировому управлению?», Le Nouvel Observateur, 15 февраля 2007.

[2] Даниэль Бурмо “Управление против представительной демократии? Мягкая идея, жесткая идеология», Рафаа бен Ашур, Жан Гикель, Слободан Милачик (изд.) «Представительная демократия: исторический вызов», Bruylant, Bruxelles 2006, сс. 78 et 83.

[3] Сравнить в частности: Renate et Fritz W. Scharpf (Hrsg.), Gesellschaftliche Selbstregulierung und politische Steuerung, Campus, Frankfurt/M. 1995 ; Rhoderick A.W. Rhodes, Understanding Governance. Policy Networks, Governance, Reflexitivity and Accountability, Open University Press, Buckingham 1997 ; Arthur Benz (Hrsg.), Governance – Regieren in komplexen Regelsystemen, VS Verlag, Wiesbaden 2005 ; Gunnar Folke Schuppert (Hrsg.), Governance-Forschung, Nomos, Baden-Baden 2005 ; Julia von Blumenthal et Stephan Bröchler (Hrsg.), Von Government zu Governance. Analysen zum Regieren im modernen Staat, Lit, Hamburg 2006

[4] Сравнить: Michel Crozier, Samuel Huntington et Jôji Watanaki, The Crisis of Democracy. Report on the Governability of Democracies to the Trilateral Commission, New York University Press, New York 1975.

[5] Сравнить: Ролан Перез, Управление предприятием, Découverte, Paris 2003.

[6] Cf. Lee-Anne Broadhead, « Commissioning Consent: Globalization and Global Gouvernance », in International Journal, 1996, 4, pp. 651-668 ; Совет экономического анализа, Мировое управление, Французская документация, Paris 2002 ;Ж. Ларош (изд.), Мондиализация и мировое управление, PUF, Paris 2003 ;Жан-Кристоф Граз, Управление и мондиализация, Découverte, Paris 2004.

[7] Ахмет Инсель, « Постдемократия. Между управлением и каудилизмом» La Revue du MAUSS, 2e sem. 2005, стр. 129.

[8] Международные неправительственные бизнес-организации BINGO (Business International Non Governemental Organisations), частью которых во Франции является MEDEF, являются частными неправительственными организациями. Недавнее исследование показывает, что крупные фрагнцузские сообщества, движимые желанием встроиться в процесс мондиализации, все в большей степени подчиняются принципам и этическим нормам «корпоративного управления», исходящим из «однородного культурного пространства американского капитализма» : Ариель Коломни и Жанвье Сантизо «Да здравствует Франция! French Multinationals and Human Rights », in Human Rights Quarterly, ноябрь 2005, pp. 1307-1345. Это исследование показывает, как возрастает в течение 90-х интернационализация французских сообществ годов и указывает на значительную роль, которую играют в этом процессе англо-саксонские инвесторы и акционеры (около 50 % капитала для таких фирм как Alstom или Alcatel).

[9] По мнению политолога Родерика Родса, понятие управления используется сегодня в социальных науках как минимум в шести различных значениях: минимальное присутствие Государства, управление предприятием, новое общественное управление, «качественное управление», саморганизованные структуры, социо-кибернетические системы, и т.д. Сравнить также с Филиппом Шмиттером «Предварительные размышления об идее управления» /К.Гобэн и Бенуа Риу (изд.) «Демократия в различных странах. Политические системы между кризисом и обновлением» Bruylant, Bruxelles 2006, СС 51-59 ; а также Даниэль Луи Сэль «Управление: иллюзия нормативной теории в политических науках? ibid., сс 61-64.

[10] Об этих тенденциях пишет, в частности Бернар Герьен «Рынок как утопия» Mouvements, май-август 2006, сс 62-69.

[11] Клод Ревель “Мировое управление началось. Цели, влияния, действующие лица… а что будет завтра?» Ellipses, Paris 2006, с 128.

[12] Терри Бругвен «Управление посредством гражданского общества: приватизация демократии?» Alain Caillé (éd.), Quelle démocratie voulons-nous ? Pièces pour un débat, Découverte, Paris 2006, p. 74. Пьер Лежендр также показал, каким образом догма управления может быть интерпретирована как «технологическая версия политки»(« Communication dogmatique », in Lucien Sfez, éd., Dictionnaire critique de la communication, vol. 1, PUF, Paris 1993, p. 40).

[13] Робер Шарвэн «На пути к постдемократии?».Le Temps des cerises, Pantin 2006, pp. 65-66

[14] Славой Жижек «В защиту интолерантности».Climats, Castelnau-le-Lez 2004, p. 41.

[15] Ролан Гийон. «Превращения правящей идеологии. Случай социалистической партии. L’Harmattan, Paris 2005, p. 10.

[16] Сравнить с Bonnie Honig, Political Theory and the Displacement of Politics, Cornell University Press, Ithaca 1993.

[17] Даниэль Бурмо art. cit., pp. 88 et 91.

[18] Op. cit., p. 148.

[19] Марсель Гоше. Политическая ситуация. Gallimard-Tel, Paris 2005, p. 9. Сравнить также Клод Жульен “Ловушка управления», Le Monde diplomatique, juin 2001.

[20] Art. cit., p. 87.

[21] Пьер Манен, Le Point, 3 mars 2006.

[22] Ги Эрмэ « Мы в 1775. Управление и пост-демократия», in Catholica, été 2005, p. 14

[23] Робер Шарвэн «На пути к постдемократии?».Le Temps des cerises, Pantin 2006, pp. 113.

[24] Клод Ревель “Мировое управление началось. Цели, влияния, действующие лица… а что будет завтра?» Ellipses, Paris 2006, с 5-6.

[25] Ibid., p. 113.

[26] Ibid., pp. 137-138

[27] Ibid., p. 167.

[28] Ibid., pp. 150-151.

[29] Ахмет Инсель «Постдемократия. Между управлением и каудиллизмом» La Revue du MAUSS, 2e sem. 2005, p. 128.

[30] Даниэль Бурмо «Управление против репрезентативной демократии? Мягкий концепт, жесткая идеология» Rafaâ Ben Achour, Jean Gicquel et Slobodan Milacic (éd.), La démocratie représentative dans un défi historique, Bruylant, Bruxelles 2006, p. 78.

[31] Art. cit., pp. 13-14.

[32] Daniel Bourmaud, art. cit., p. 85.

[33] Guy Hermet, art. cit., p. 14.

[34] Удивительно, что социалисты сами «подхватили эту точку зрения, касающуюся отделения государства от гражданского общества, в то время как наиболее консервативные правительства развитых стран радовались эффективности гражданского общества, сводя на нет поле присутстивя государства. Все случилось так, как будто руководство Социалистической Партии пасовало перед лицом либеральной динамики» (Ролан Гийон op. cit., p. 29)

[35] Art. cit., pp. 86-87.

[36] Сравнить с Атем Мрад «Демократия мнений: отход от репрезентативной демократии?» Rafaâ Ben Achour, Jean Gicquel et Slobodan Milacic, éd., La démocratie représentative dans un défi historique, op. cit., pp. 103-128.

[37] Art. cit., p. 16

[38] Art. cit., p. 133.

[39] Ален Кайе « Демократия, тоталитаризм и дробление» Revue du MAUSS, 1er sem. 2005.

[40] Art. cit., p. 92.

[41] Сравнить с Мишель Фрагонар «Социальная связность и предчувствие отчужденности» Documentation française, Paris 1993.

[42] Сравнить: Martin van Creveld, The Rise and Decline of the State, Cambridge University Press, Cambridge 1999.

[43] Исследования управляемости в фукианском смысле активно развивались в Германии под руководством Томаса Лемке и в США под руководством Колина Гордона, Грахама Барчелла и Петера Миллера. По этому поводу сравнить с работой Николаса Роуза Foucault and the Political Reason, Routledge, London 1996 а также недавнее: Susanne Krasmann et Michael Volkmer (Hrsg.), Michel Foucaults « Geschichte der Gouvernementalität » in den Sozialwissenschaften. Internationale Beiträge, Transcript, Bielefeld 2006.

[44] Жак Донцело «Мишель Фуко и понимание либерализма» Esprit, novembre 2005, p. 68.

[45] Михаэль Фоссель «Легитимация государства. От ослабления авторитета к возрастанию могущества»Esprit, mars-avril 2005, p. 249.

[46] Эрик Вайнер замечает по этому поводу, что «никогда еще граждане не чувствовали себя столь беззащитными перед лицом Государства, никогда не были столь неготовыми к принятию его давления и вместе с тем, к противостоянию» — и это сегодня, когда борьба за безопасность стала более чем когда-либо основной борьбой власти. (« A propos du déclin de l’Etat », in Catholica, printemps 2003, pp. 15).

[47] Кристофер Лаш «Культура нарциссизма» Climats, Castelnau-le-Lez 2000, p. 270.

[48] Сравнить с Жак Донцело «Семейная полиция» Minuit, Paris 1977.

[49] Никлас Луманнnn, Macht, Enke, Stuttgart 1988, p. 32.

[50] Сравнить с Мари-Франс Ле Блан «Общества – более или менее гражданские. Социальный капитал и местное управление в Канаде и США» Presses de l’Université Laval, Sainte-Foix [Québec] 2007.

[51] Жак Донцело « Переписать социальную связь », Esprit, décembre 2006, p. 12.

[52] Ralf Dahrendorf, « Democratici senza democrazia », in Lettera internazionale, 3e trim. 2006, p. 6.

[53] Анн-Мари Пурье «Кто желает постдемократию?» Le Monde, 11 mars 2005.

[54] Art. cit., p. 125.

[55] Ги Эрме, art. cit., p. 13.

[56] Фрэнсис Фукуяма «Конец истории и последний человек», Flammarion, Paris 1992, p. 246.

[57] Славой Жижек «Чего желает Европа? Размышления о необходимости реаппроприации» Climats, Castelnau-le-Lez 2005, p. 193..


Прикреплённый файл:

 debenois1.gif, 5 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

22 октября 23:42, Посторонним В.:

сноски битые, кудато выкидывают.

к Посетителю:

всё к тому-одному "Что делать?" и "Кто виноват?".


28 марта 21:41, Редакция:

Постороннему В

Ссылки поправлены, спасибо )



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019