"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Славой Жижек, Словения
9 июня 2010 г.
версия для печати

Проницаемость Другого

В отличие от еврейского мессианского ожидания, основное убеждение христианства состоит в том, что "поезд уже пришел", т.е. Мессия уже приходил и нам уже даровано искупление. Таким образом, время возбужденного ожидания и стремительного движения к долгожданному Пришествию закончилось, мы живем впоследствии События. Все Самое Главное уже произошло

Подлинный смысл послания св. Павла – согласно Джорджо Агамбену – раскрылся только в ХХ столетии, благодаря "мессианскому марксизму" Вальтера Беньямина. Разработанная Беньямином концепция революционного чрезвычайного положения служит ключом к пониманию чрезвычайности "конца времен" у св. Павла. Однако революционное чрезвычайное положение не имеет ничего общего с чрезвычайным положением либерально-тоталитарной "войны с терроризмом", свидетелями которой мы являемся в настоящее время. Чрезвычайное положение, объявляемое государством, суть производное от его отчаянной попытки избежать подлинной чрезвычайности и вернуть ситуацию к "нормальному ходу вещей". Вспомните особенность всех реакционных провозглашений чрезвычайного положения: все они были направлены против народных волнений ("беспорядков") и представлялись попытками восстановить порядок. В Аргентине, в Бразилии, в Греции, в Чили, в Турции вооруженные силы объявляли чрезвычайное положение, дабы обуздать "хаос" всеобщей политизации: "Это безумие необходимо остановить! Люди должны вернуться на свои рабочие места! Работа должна продолжаться!"

В настоящее время мы, действительно, приближаемся к своего рода "концу времен": похоже, что взрывоопасная, самозакручивающаяся спираль глобального капитализма приближается к моменту (социального, экологического, даже субъективного) краха, в котором тотальный динамизм и неистовая активность совпадет с глубочайшей стагнацией. В этот момент история будет отменена в вечном настоящем многократных повествовательных повторов. Природа, превратившись в объект биогенетической манипуляции, также будет отменена; безоговорочной нормой станет постоянное отклонение и нарушение нормы... При этом вопрос: "Когда, собственно, обычное время попало в эту мессианскую воронку?" – является не вполне правомерным: "мессианское время" необъяснимо средствами "объективного" анализа исторического процесса. Ведь "мессианское время" связано с вторжением субъективности, несводимой к "объективному" историческому процессу, а это означает, что обычный ход вещей может принять мессианский поворот, что время может "уплотниться" в любой момент.

Время События не является неким другим временем, которое располагалось бы вне "нормального" исторического времени или над ним, – оно представляет собой своеобразную петлю внутри обычного времени. Рассмотрим один из распространенных фантастических сюжетов, повествующих о путешествии во времени: герой перемещается в прошлое, чтобы вмешаться в него и таким образом изменить настоящее; однако после он обнаруживает, что именно его вмешательство привело к тому, что наступило настоящее, изменить которое он и хотел. То есть его путешествие во времени изначально было включено в ход вещей. Эта фабула обнаруживает даже не полный, но, я бы сказал, абсолютный детерминизм – все заранее обусловлено, в том числе и наше свободное действие. Когда мы наблюдаем исторический процесс издалека, нам кажется, что он разворачивается линеарно; однако мы теряем из вида те субъективные внутренние петли, которые составляют его "объективную" прямую. Вот почему вопрос: "При каких обстоятельствах возникает сжатое время События?" – является ложным: он обнаруживает попытку насильно вписать Событие в некий позитивный исторический процесс. Повторюсь: взрывное время События неподвластно строгому "объективному" историческому анализу (например, "когда объективные противоречия достигнут такого-то и такого-то уровня, ситуация взорвется"). Нет никакого События вне заинтересованного субъективного решения, которое его порождает, – если мы будем ждать, чтобы пришло время для События, оно никогда не произойдет. Вспомните Октябрьскую революцию: когда ее подлинно революционная безотлагательность была исчерпана, в теоретических дискуссиях возобладала тема различных стадий социализма, перехода от низшей к более высокой стадии – в этот самый момент спонтанное революционное время было вписано в линейное "объективное" историческое время, с его фазами и переходами между фазами. Подлинная революция, напротив, всегда происходит в абсолютном Настоящем, в безоговорочной безотлагательности Сейчас.

В подлинной революции предопределение соединяется с радикальной ответственностью: самая тяжелая работа ждет нас наутро после восторженного революционного взрыва, когда перед нами встает задача перевести этот взрыв в новый Порядок Вещей, когда необходимо прочертить его дальнейшие векторы, сохранить верность его идеалам. Другими словами, настоящий труд заключается не в тихой подготовке, создании условий для События революционного взрыва – серьезная работа начинает после, когда мы констатируем, что "Событие произошло".

Различие иудаизма и христианства в их отношении к Событию весьма наглядно проявляется в понимании статуса Мессии. В отличие от еврейского мессианского ожидания, основное убеждение христианства состоит в том, что "поезд уже пришел", т.е. Мессия уже приходил и нам уже даровано искупление. Таким образом, время возбужденного ожидания и стремительного движения к долгожданному Пришествию закончилось, мы живем впоследствии События. Все Самое Главное уже произошло. Парадоксально, конечно, но результат этого – не регресс ("Раз уж все случилось и наши грехи искуплены, так позвольте нам отдыхать и ждать конца"), но, напротив, чрезвычайная приверженность Событию. Раз оно уже случилось, теперь мы должны вынести почти невыносимое бремя — жить согласно Его заветам, продолжить Его Дело... "Человек предполагает, Бог располагает". Человек постоянно активен, но результат его деятельности – плод божественного вмешательства. В христианстве этот порядок подвергается инверсии: не "Бог предполагает, человек располагает", но "Бог (сначала) располагает, (а затем) человек предполагает". Ожидание Мессии вынуждает нас занимать пассивную позицию, тогда как его Пришествие служит сигналом к действию.

Фактически это означает, что странным образом перевернутой оказывается и привычная логика "познания причины" (мы действуем, но не можем знать наверняка истинного смысла и результата наших действий, т.к. они предопределены Большим Другим, субстанцией символического порядка). Если говорить в терминологии Лакана, Большим Другим здесь является не Бог, а само человечество. Бог совершил "ставку Паскаля" *, умерев на кресте. Он пошел на риск, не имея никакой гарантии на успех. Он одарил нас, человечество, пустым S1, Господским-Означающим (Master-Signifier), и от человечества зависит продолжение этой цепи – S2. Божественное деяние существует для открытости Нового Начала, а не для того, чтобы расставить все точки над "i". Задача человечества – следовать этому Началу, наполнить его смыслом, извлечь из него пользу. Божественное деяние подобно Предопределению, которое обрекает нас на неистовую деятельность: Событие – только пустой и чистый знак, его значение зависит от нашей работы.

Страшный риск Откровения состоит в том, что "Мессия – здесь". Но что означает "Откровение"? А значит оно то, что Бог все поставил на карту, Он "экзистенциально отдал себя" человечеству, вступив в собственное творение, став частью мироздания, предоставив себя непредвиденным обстоятельствам существования. Здесь я хотел бы обратиться к гегельянско-марксистской оппозиции категорий формального и материального: через Событие (Христа) мы формально искуплены, подлежим Искуплению, но мы должны участвовать в труде по его актуализации. Истинное Откровение заключается не в неразрешимости, а в том, что мы живем после События и отвечаем за его последствия. За какие последствие? Не иначе как за открытие благодаря Событию новых пространств.

В терминах теологии это означает, что не люди могут положиться на помощь Бога, но, наоборот, мы должны помочь Богу. Ханс Йонас развивал это понятие, обращаясь к дневникам Этти Хиллесум, молодой еврейки, которая в 1942 году добровольно сдалась в концентрационный лагерь, дабы быть полезной и разделить судьбу своего народа: "Именно это единственное становится мне все яснее и яснее: что Ты не можешь помочь нам, но что мы должны помочь Тебе, и, поступая так, мы в конечном счете помогаем себе самим... Я не требую от Тебя никакого ответа; но Ты сам позже призовешь нас к ответу". Йонас связывает эту позицию с радикальным предположением о том, что Бог не всемогущ – только этим, по его мнению, можно объяснить, как Бог мог допустить такие вещи, как Освенцим. Само понятие мироздания подразумевает само-увольнение Бога: Бог должен был сначала уйти в себя, ограничить свою вездесущность, чтобы создать Ничто, из которого Он затем создал Вселенную. Создавая Вселенную, Он сделал ее свободной, позволив ей развиваться самостоятельно, отказавшись от вмешательства в ее дела: поэтому Его самоограничение равносильно самому акту сотворения мира. Поэтому перед лицом таких ужасов, как Освенцим, Бог – не более чем трагически бессильный наблюдатель; единственный способ вмешаться в историю для Него состоял в том, чтобы "спуститься на землю" в образе Сына своего.

Такое очеловечивание, посредством которого Бог сам нарушает дистанцию и вступает в людской род, заметно в классическом гэдээровском анекдоте, в котором Ричард Никсон, Леонид Брежнев и Эрих Хонеккер обратились к Богу с вопросом о будущем их стран. Никсону Бог ответил: "В 2000 году США будут коммунистическими!" Никсон отвернулся и заплакал. Брежневу Бог сказал: "В 2000 году Советский Союз будет контролироваться Китаем". Услышав это, Брежнев тоже отвернулся и заплакал. И, наконец, Хонеккер спросил: "Ну, а что будет в моей возлюбленной ГДР?" И тогда сам Бог отвернулся и заплакал... Или вот – исходный вариант: трое русских сидят в одной камере в застенках Лубянки, все осуждены за политические преступления. Когда они знакомятся друг с другом, один говорит: "Мне дали пять лет, потому что я был против Попова". Второй говорит: "А я, наоборот, поддерживал Попова, но партийная линия изменилась и мне дали десять". Наконец, третий говорит: "А меня осудили пожизненно, я и есть Попов". (Нужно ли добавлять, что действительно существовал высокопоставленный функционер болгарского Коминтерна Попов, непосредственный соратник Георгия Димитрова, который исчез в чистках конца 1930-х?) Разве это не может служить примером для понимания страданий Христа? "Меня бросили на арену ко львам за веру в Христа!" – "Я был заживо сожжен за осмеяние Христа". – "А я умер на кресте, я и есть Христос!"... Возможно, этот момент, когда Исключительный (Бог) спускается в Им самим сотворенное мироздание, на самом деле является уникальной чертой христианства, загадкой воплощения Бога, не только являющегося в образе человека, но и реально становящегося человеком.

Это заставляет нас радикально отделять христианскую "любовь к ближнему" от темы Другого как непроницаемого соседа у Левинаса. Поскольку предельно Другой – это сам Бог, я рискну предположить, что эпохальное достижение христианства состоит в редуцировании его Инаковости (Otherness) к Тождеству (Sameness): Бог сам – Человек, "один из нас". Если, как подчеркивает Гегель, на кресте умирает Бог, не будучи самим собой, радикально Другой, то идентификация с Христом ("жизнь во Христе") означает именно преодоление Инаковости. То, что появляется вместо него, – Святой Дух, это не Другой, но сообщество (или, скорее, коллектив) сторонников: "ближний" – член нашего коллектива. Подлинный горизонт христианства состоит, таким образом, не в почитании в ближнем его непроницаемой Инаковости – напротив, Другой оказывается проницаемым. Таким образом христианство обнаруживает понимание того, что под маской (вводящей в заблуждение поверхностью) Другого нет никакой тайны, скрытого истинного содержания. В конце концов, первоначальное идолопоклонство – это не обожествление маски, изображения, но вера в то, что за маской есть некое скрытое позитивное содержание.

Перевод с английского Екатерины Лазаревой

Отрывок из книги: Slavoj Zizek. "On Believe", London, 2001.

* "Ставка Паскаля" – построенный на теории игр аргумент в защиту веры в Бога (или по меньшей мере желания верить или делать вид, что веришь). Бог либо существует, либо не существует; если он существует, он дает в награду верующим вечную жизнь и обрекает неверующих на вечную кару. Даже если вероятность существования Бога очень мала, страх перед вечным наказанием так разрушителен, что ожидаемая ценность веры в Бога всегда будет превышать ценность отсутствия этой веры. (Прим. переводчика.)


Прикреплённый файл:

 zhizhek.gif, 5 Kb

Смотрите также в интернете:

xz.gif.ru/numbers/63/penetrability/


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2016