Дорогие посетители!
Сайт "Правая.ру" существует исключительно благодаря Вашей помощи.
Пожалуйста, поддержите Правую.ру!
Z123200596836 R374009602500
9037920273
41001442968978
26 июня 2016
Книжная справа

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Славой Жижек, Словения
9 июня 2010 г.
версия для печати

Проницаемость Другого

В отличие от еврейского мессианского ожидания, основное убеждение христианства состоит в том, что "поезд уже пришел", т.е. Мессия уже приходил и нам уже даровано искупление. Таким образом, время возбужденного ожидания и стремительного движения к долгожданному Пришествию закончилось, мы живем впоследствии События. Все Самое Главное уже произошло

Подлинный смысл послания св. Павла – согласно Джорджо Агамбену – раскрылся только в ХХ столетии, благодаря "мессианскому марксизму" Вальтера Беньямина. Разработанная Беньямином концепция революционного чрезвычайного положения служит ключом к пониманию чрезвычайности "конца времен" у св. Павла. Однако революционное чрезвычайное положение не имеет ничего общего с чрезвычайным положением либерально-тоталитарной "войны с терроризмом", свидетелями которой мы являемся в настоящее время. Чрезвычайное положение, объявляемое государством, суть производное от его отчаянной попытки избежать подлинной чрезвычайности и вернуть ситуацию к "нормальному ходу вещей". Вспомните особенность всех реакционных провозглашений чрезвычайного положения: все они были направлены против народных волнений ("беспорядков") и представлялись попытками восстановить порядок. В Аргентине, в Бразилии, в Греции, в Чили, в Турции вооруженные силы объявляли чрезвычайное положение, дабы обуздать "хаос" всеобщей политизации: "Это безумие необходимо остановить! Люди должны вернуться на свои рабочие места! Работа должна продолжаться!"

В настоящее время мы, действительно, приближаемся к своего рода "концу времен": похоже, что взрывоопасная, самозакручивающаяся спираль глобального капитализма приближается к моменту (социального, экологического, даже субъективного) краха, в котором тотальный динамизм и неистовая активность совпадет с глубочайшей стагнацией. В этот момент история будет отменена в вечном настоящем многократных повествовательных повторов. Природа, превратившись в объект биогенетической манипуляции, также будет отменена; безоговорочной нормой станет постоянное отклонение и нарушение нормы... При этом вопрос: "Когда, собственно, обычное время попало в эту мессианскую воронку?" – является не вполне правомерным: "мессианское время" необъяснимо средствами "объективного" анализа исторического процесса. Ведь "мессианское время" связано с вторжением субъективности, несводимой к "объективному" историческому процессу, а это означает, что обычный ход вещей может принять мессианский поворот, что время может "уплотниться" в любой момент.

Время События не является неким другим временем, которое располагалось бы вне "нормального" исторического времени или над ним, – оно представляет собой своеобразную петлю внутри обычного времени. Рассмотрим один из распространенных фантастических сюжетов, повествующих о путешествии во времени: герой перемещается в прошлое, чтобы вмешаться в него и таким образом изменить настоящее; однако после он обнаруживает, что именно его вмешательство привело к тому, что наступило настоящее, изменить которое он и хотел. То есть его путешествие во времени изначально было включено в ход вещей. Эта фабула обнаруживает даже не полный, но, я бы сказал, абсолютный детерминизм – все заранее обусловлено, в том числе и наше свободное действие. Когда мы наблюдаем исторический процесс издалека, нам кажется, что он разворачивается линеарно; однако мы теряем из вида те субъективные внутренние петли, которые составляют его "объективную" прямую. Вот почему вопрос: "При каких обстоятельствах возникает сжатое время События?" – является ложным: он обнаруживает попытку насильно вписать Событие в некий позитивный исторический процесс. Повторюсь: взрывное время События неподвластно строгому "объективному" историческому анализу (например, "когда объективные противоречия достигнут такого-то и такого-то уровня, ситуация взорвется"). Нет никакого События вне заинтересованного субъективного решения, которое его порождает, – если мы будем ждать, чтобы пришло время для События, оно никогда не произойдет. Вспомните Октябрьскую революцию: когда ее подлинно революционная безотлагательность была исчерпана, в теоретических дискуссиях возобладала тема различных стадий социализма, перехода от низшей к более высокой стадии – в этот самый момент спонтанное революционное время было вписано в линейное "объективное" историческое время, с его фазами и переходами между фазами. Подлинная революция, напротив, всегда происходит в абсолютном Настоящем, в безоговорочной безотлагательности Сейчас.

В подлинной революции предопределение соединяется с радикальной ответственностью: самая тяжелая работа ждет нас наутро после восторженного революционного взрыва, когда перед нами встает задача перевести этот взрыв в новый Порядок Вещей, когда необходимо прочертить его дальнейшие векторы, сохранить верность его идеалам. Другими словами, настоящий труд заключается не в тихой подготовке, создании условий для События революционного взрыва – серьезная работа начинает после, когда мы констатируем, что "Событие произошло".

Различие иудаизма и христианства в их отношении к Событию весьма наглядно проявляется в понимании статуса Мессии. В отличие от еврейского мессианского ожидания, основное убеждение христианства состоит в том, что "поезд уже пришел", т.е. Мессия уже приходил и нам уже даровано искупление. Таким образом, время возбужденного ожидания и стремительного движения к долгожданному Пришествию закончилось, мы живем впоследствии События. Все Самое Главное уже произошло. Парадоксально, конечно, но результат этого – не регресс ("Раз уж все случилось и наши грехи искуплены, так позвольте нам отдыхать и ждать конца"), но, напротив, чрезвычайная приверженность Событию. Раз оно уже случилось, теперь мы должны вынести почти невыносимое бремя — жить согласно Его заветам, продолжить Его Дело... "Человек предполагает, Бог располагает". Человек постоянно активен, но результат его деятельности – плод божественного вмешательства. В христианстве этот порядок подвергается инверсии: не "Бог предполагает, человек располагает", но "Бог (сначала) располагает, (а затем) человек предполагает". Ожидание Мессии вынуждает нас занимать пассивную позицию, тогда как его Пришествие служит сигналом к действию.

Фактически это означает, что странным образом перевернутой оказывается и привычная логика "познания причины" (мы действуем, но не можем знать наверняка истинного смысла и результата наших действий, т.к. они предопределены Большим Другим, субстанцией символического порядка). Если говорить в терминологии Лакана, Большим Другим здесь является не Бог, а само человечество. Бог совершил "ставку Паскаля" *, умерев на кресте. Он пошел на риск, не имея никакой гарантии на успех. Он одарил нас, человечество, пустым S1, Господским-Означающим (Master-Signifier), и от человечества зависит продолжение этой цепи – S2. Божественное деяние существует для открытости Нового Начала, а не для того, чтобы расставить все точки над "i". Задача человечества – следовать этому Началу, наполнить его смыслом, извлечь из него пользу. Божественное деяние подобно Предопределению, которое обрекает нас на неистовую деятельность: Событие – только пустой и чистый знак, его значение зависит от нашей работы.

Страшный риск Откровения состоит в том, что "Мессия – здесь". Но что означает "Откровение"? А значит оно то, что Бог все поставил на карту, Он "экзистенциально отдал себя" человечеству, вступив в собственное творение, став частью мироздания, предоставив себя непредвиденным обстоятельствам существования. Здесь я хотел бы обратиться к гегельянско-марксистской оппозиции категорий формального и материального: через Событие (Христа) мы формально искуплены, подлежим Искуплению, но мы должны участвовать в труде по его актуализации. Истинное Откровение заключается не в неразрешимости, а в том, что мы живем после События и отвечаем за его последствия. За какие последствие? Не иначе как за открытие благодаря Событию новых пространств.

В терминах теологии это означает, что не люди могут положиться на помощь Бога, но, наоборот, мы должны помочь Богу. Ханс Йонас развивал это понятие, обращаясь к дневникам Этти Хиллесум, молодой еврейки, которая в 1942 году добровольно сдалась в концентрационный лагерь, дабы быть полезной и разделить судьбу своего народа: "Именно это единственное становится мне все яснее и яснее: что Ты не можешь помочь нам, но что мы должны помочь Тебе, и, поступая так, мы в конечном счете помогаем себе самим... Я не требую от Тебя никакого ответа; но Ты сам позже призовешь нас к ответу". Йонас связывает эту позицию с радикальным предположением о том, что Бог не всемогущ – только этим, по его мнению, можно объяснить, как Бог мог допустить такие вещи, как Освенцим. Само понятие мироздания подразумевает само-увольнение Бога: Бог должен был сначала уйти в себя, ограничить свою вездесущность, чтобы создать Ничто, из которого Он затем создал Вселенную. Создавая Вселенную, Он сделал ее свободной, позволив ей развиваться самостоятельно, отказавшись от вмешательства в ее дела: поэтому Его самоограничение равносильно самому акту сотворения мира. Поэтому перед лицом таких ужасов, как Освенцим, Бог – не более чем трагически бессильный наблюдатель; единственный способ вмешаться в историю для Него состоял в том, чтобы "спуститься на землю" в образе Сына своего.

Такое очеловечивание, посредством которого Бог сам нарушает дистанцию и вступает в людской род, заметно в классическом гэдээровском анекдоте, в котором Ричард Никсон, Леонид Брежнев и Эрих Хонеккер обратились к Богу с вопросом о будущем их стран. Никсону Бог ответил: "В 2000 году США будут коммунистическими!" Никсон отвернулся и заплакал. Брежневу Бог сказал: "В 2000 году Советский Союз будет контролироваться Китаем". Услышав это, Брежнев тоже отвернулся и заплакал. И, наконец, Хонеккер спросил: "Ну, а что будет в моей возлюбленной ГДР?" И тогда сам Бог отвернулся и заплакал... Или вот – исходный вариант: трое русских сидят в одной камере в застенках Лубянки, все осуждены за политические преступления. Когда они знакомятся друг с другом, один говорит: "Мне дали пять лет, потому что я был против Попова". Второй говорит: "А я, наоборот, поддерживал Попова, но партийная линия изменилась и мне дали десять". Наконец, третий говорит: "А меня осудили пожизненно, я и есть Попов". (Нужно ли добавлять, что действительно существовал высокопоставленный функционер болгарского Коминтерна Попов, непосредственный соратник Георгия Димитрова, который исчез в чистках конца 1930-х?) Разве это не может служить примером для понимания страданий Христа? "Меня бросили на арену ко львам за веру в Христа!" – "Я был заживо сожжен за осмеяние Христа". – "А я умер на кресте, я и есть Христос!"... Возможно, этот момент, когда Исключительный (Бог) спускается в Им самим сотворенное мироздание, на самом деле является уникальной чертой христианства, загадкой воплощения Бога, не только являющегося в образе человека, но и реально становящегося человеком.

Это заставляет нас радикально отделять христианскую "любовь к ближнему" от темы Другого как непроницаемого соседа у Левинаса. Поскольку предельно Другой – это сам Бог, я рискну предположить, что эпохальное достижение христианства состоит в редуцировании его Инаковости (Otherness) к Тождеству (Sameness): Бог сам – Человек, "один из нас". Если, как подчеркивает Гегель, на кресте умирает Бог, не будучи самим собой, радикально Другой, то идентификация с Христом ("жизнь во Христе") означает именно преодоление Инаковости. То, что появляется вместо него, – Святой Дух, это не Другой, но сообщество (или, скорее, коллектив) сторонников: "ближний" – член нашего коллектива. Подлинный горизонт христианства состоит, таким образом, не в почитании в ближнем его непроницаемой Инаковости – напротив, Другой оказывается проницаемым. Таким образом христианство обнаруживает понимание того, что под маской (вводящей в заблуждение поверхностью) Другого нет никакой тайны, скрытого истинного содержания. В конце концов, первоначальное идолопоклонство – это не обожествление маски, изображения, но вера в то, что за маской есть некое скрытое позитивное содержание.

Перевод с английского Екатерины Лазаревой

Отрывок из книги: Slavoj Zizek. "On Believe", London, 2001.

* "Ставка Паскаля" – построенный на теории игр аргумент в защиту веры в Бога (или по меньшей мере желания верить или делать вид, что веришь). Бог либо существует, либо не существует; если он существует, он дает в награду верующим вечную жизнь и обрекает неверующих на вечную кару. Даже если вероятность существования Бога очень мала, страх перед вечным наказанием так разрушителен, что ожидаемая ценность веры в Бога всегда будет превышать ценность отсутствия этой веры. (Прим. переводчика.)


Прикреплённый файл:

 zhizhek.gif, 5 Kb

Смотрите также в интернете:

xz.gif.ru/numbers/63/penetrability/


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2016