11 августа 2020
Книжная справа

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Морис Мерло-Понти (1908-1961)
29 сентября 2011 г.
версия для печати

Предсуществование социального мира

Первоначально социальное не существует объ­ективно и безлично. Ситуация, когда отечество в опасности, переводит на уровень сознания предсознательные связи с классом и нацией - подразумеваемое участие становится участием сознательным. Но самому себе оно представляется как то, что предваряет решение.

Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб., 1999. часть II, параграф IV

В своем рефлексивном уединении философ не может обойтись без других, поскольку в непосредственном опыте мира он научился их считать соучастниками, и вся его наука держится на этом мнении. Трансцендентальная субъективность есть субъективность явленная, явленная себе и другому, и на этом основании она представляет собой интерсубъективность. Как только существование сосредоточивается в себе и вовлекается в поведение, оно становится доступным восприятию. Это восприятие, как и любое другое, утверждает гораздо больше, чем постигает: когда я говорю, что вижу пепельницу, что она находится там, я полагаю завершенным разворачивание опыта, которое могло бы уходить в бесконечность, я включаю в себя все перцептивное будущее. Равным образом, когда я говорю, что я знаю или люблю кого-то, я нацеливаюсь по ту сторону его личных качеств к неисчерпаемому фону, который в какой-то момент вполне может разрушить образ этого чело­века. Такой ценой и существуют для нас вещи и «другие» — не через иллюзию, но через выход за границы, который и есть само восприятие.

Поэтому вслед за естественным миром нам необходимо открыть мир социальный, но не как объект или сумму объектов, а как постоянное поле или измерение существова­ния. Я вполне мог бы отвернуться от него, но не перестаю находиться в отношениях с ним. Наша связь с социальным, как и наша связь с миром, является более глубокой, чем любое отчетливое восприятие или любое суждение. Полагать нас в обществе в виде объектов среди других объектов так же ложно, как и полагать в нас общество в виде объекта мышления; в обоих случаях заблуждение состоит в том, что социальное понимается как объект. Нам необходимо вернуться к социаль­ному, с которым мы находимся в контакте уже одним фактом нашего существования и с которым мы неразрывно связаны до всякой объективации. Объективное и научное сознание прошло­го и других цивилизаций было бы невозможно, если бы я через посредство своего социального и культурного мира и их горизонтов не сообщался с ними хотя бы теоретически, если бы место Афинской республики и Римской империи не было бы обозначено где-то на рубежах моей собственной истории, если бы они не были помещены там для познания, как и бесчисленные индивиды, неопределенные, но предсуществующие, если бы я не находил в своей жизни фундаментальных структур истории. Социальное уже существует, когда мы познаем его или выносим о нем свои суждения. Индивидуа­листическая или социологическая философия есть не что иное, как определенное восприятие систематизированного и струк­турированного со-существования.

Социальное существует до познания как глухой вызов. В конце «Нашего Отечества» Пеги снова вдруг находит этот погребенный голос, который никогда не переставал говорить; так, мы хорошо знаем, просыпаясь, что объекты не переставали существовать ночью или что кто-то уже долго стучится в нашу дверь. Невзирая на различия, которые существовали в культуре, морали, деятельности и идеологии, русские крестьяне в 1917 году присоединились к борьбе, которую мужественно вели рабочие Петрограда и Москвы, поскольку они чувствовали общность своих судеб; классовое чувство пережива­лось конкретно, прежде чем стало объектом сознательного волеизъявления. Первоначально социальное не существует объ­ективно и безлично. Это общее заблуждение любопытствующего, «великого человека» и историка, желающих трактовать социаль­ное как объект. Фабрицио хотел бы увидеть битву при Ватерлоо, как видят пейзаж, но он не видит ничего, кроме нагромождения каких-то эпизодов. А как видит ее Император на своей карте? Ведь она сводится для него в схему, полную лакун. Почему не продвинулся этот полк? Почему не подтянулись резервы? Историк, который не принимал участия в битве и который видит ее со всех сторон, объединяет множество свидетельств и знает, как она закончилась, верит, что в конце-концов он достиг ее истинности. Но он всего лишь представляет нам ее, он не добирается до самой битвы, поскольку в тот момент, когда она шла, ее исход не был предрешен. Но это уже не так, когда историк берется рассказывать о битве, поскольку глубинные причины поражения и те случайности, которые сыграли свою роль, были в этом единственном событии — Ватерлоо — равно детермини­рующими факторами, поскольку историк приписывает этому единственному событию место в общей истории заката Империи. Подлинное Ватерлоо это не есть Ватерлоо, которое видел Фабрицио, ни то, которое видел Император, ни то, о котором пишет историк, это не какой-то подлежащий определению объект, но то, что произошло на границах всех перспектив и из чего все они были выделены [1]. Историк и философ ищут объективные определения класса или нации. Основана ли нация на общем языке или на жизненных представлениях? Основан ли класс на уровне доходов или на своем положении в производст­венном цикле? Известно, что на деле никакой из этих критериев не позволяет решить, принадлежит ли этот индивид к какой-то нации или классу. Во всех революциях существуют имущие, которые переходят на сторону революционного класса, и угнетен­ные, которые жертвуют собой ради привилегированного класса. В каждой нации есть предатели. Дело в том, что нация или класс не являются ни фатальностью, которая извне подчиняет себе индивида, ни, с другой стороны, ценностями, которые тот полагает изнутри. То и другое является разными типами со-существования, настойчиво взывающими к нему. В спокойные периоды нация и класс существуют как стимулы, которым я адресую лишь рассе­янные или смутные ответы, тогда нация и класс существуют незаметно. Революционная ситуация или ситуация, когда отечество в опасности, переводят на уровень сознания предсознательные связи с классом и нацией, которые до сих пор оставались на уровне переживания, подразумеваемое участие становится участием сознательным. Но самому себе оно представляется как то, что предваряет решение.

Проблема экзистенциальной модальности социального сопри­касается здесь со всеми проблемами трансцендентности. Идет ли речь о моем теле, естественном мире, прошлом, рождении или смерти, вопрос всегда будет состоять в том, каким образом я открываюсь феноменам, которые превосходят меня и которые тем не менее существуют только в той мере, в какой я их подхватываю и ими живу, как данное мне присутствие меня самого (Urprasenz * ), которое меня определяет и обусловливает любое постороннее присутствие, оказывается в то же время де-презентацией ( Entgegenwartigung ** ) [2] и выбрасывает меня за пределы меня самого. Идеализм, делая внешнее имманентным мне, реализм, подчиняя меня каузальным отношениям, фальсифицируют мотивационные связи, существующие между внешним и внутрен­ним, делают эту связь непознаваемой. Наше индивидуальное прошлое, например, не может быть дано нам ни через сохране­ние состояний сознания или церебральных следов, ни через такое сознание прошлого, которое его конституирует и непо­средственно его достигает: в обоих случаях от нас ускользает смысл прошлого, ибо прошлое было бы для нас, собственно говоря, настоящим. Если что-то из прошлого должно существо­вать для нас, то не иначе как в двусмысленном присутствии, прежде всякого сознательного воспоминания, как поле, которому мы раскрываемся. Необходимо, чтобы оно существовало для нас даже тогда, когда мы о нем не думаем, и чтобы все наши воспоминания следовали на фоне этой непрозрачной массы. Равным образом, если бы я имел мир только как сумму вещей и вещь как сумму качеств, то я обладал бы не достоверностью, а только вероятностью, не неопровержимой реальностью, а обусловленными истинами. Коль скоро прошлое и мир сущест­вуют, необходимо, чтобы они обладали принципиальной имма­нентностью (они могут быть только тем, что я вижу за собой и вокруг себя) и фактической трансцендентностью (они существу­ют в моей жизни до появления в качестве объектов моих сознательных действий). Соответственно мое рождение и моя смерть не могут быть объектами мышления. Вовлеченный в жизнь, опирающийся на мыслящую природу, заброшенный в это трансцендентальное поле, которое открылось мне с момента моего первого восприятия и в котором любое отсутствие является лишь оборотной стороной присутствия, а любая тишина — модальностью звучания, я обладаю чем-то вроде вездесущности и теоретической вечности.

Я ощущаю, что обречен быть в потоке неисчерпаемой жизни, начало и конец которого я не могу помыслить, поскольку мое «я», которое пытается это сделать, еще живет, и поскольку, таким образом, моя жизнь всегда предшествует себе и всегда себя переживает. Однако сама эта мыслящая природа, которая переполняет меня бытием, открывает мне мир через определенную перспективу, в которой я усваиваю ощущение моей случайности, страх оказаться превзойденным, так что если я и не думаю о смерти, то вообще живу в атмосфере смерти, сущность смерти всегда присутствует на горизонте моего мышления. И, в конце концов, поскольку мгновение моей смерти является для меня недостижимым будущим, я уверен, что никогда не буду переживать присутствие другого, данное ему самому. И тем не менее каждый другой существует для меня в виде стиля или среды неустранимого сосуществования, моя жизнь протекает в социальной атмосфере так же, как она имеет привкус смерти.

[1] Следовало бы, поэтому, писать историю в настоящем времени. Именно так, например, поступил Жюль Ромен в своем «Вердене». Разумеется, если объективное мышление не способно исчерпать историческую ситуацию настоящего, то из этого не следует, что мы должны проживать историю с закрытыми глазами как индивидуальное приключение, отказаться от любой попытки вывести ее перспективу и бросаться в события без всякой путеводной нити. Фабрицио упустил смысл битвы при Ватерлоо, но репортер уже ближе к событию. Дух авантюры уводит нас еще дальше от него, чем объективное мышление. Существует мышление в соприкосновении с событием, оно пытается отыскать его конкретную структуру. Революция, если она действи¬тельно совпадает со смыслом истории, может осмысляться и переживаться в одно и то же время.


Прикреплённый файл:

 ponty.jpg, 2 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020