20 марта 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
6 января 2010 г.
версия для печати

Впереди - Исус Христос

РЕВОЛЮЦИЯ КАК ИСТОРИОСОФСКИЙ ТЕКСТ

Часть III

Уже почти столетие не умолкают споры вокруг «загадочного финала» поэмы «Двенадцать». Поле исследовано вдоль и поперек, и все равно главный вопрос – о связи Христа и красногвардейцев, то есть Христа и Революции – не разрешен. Нам кажется, это происходит оттого, что идеологические пристрастия здесь неизмеримо сильнее всех прочих. Всё, строго говоря, упирается в вопрос: каким образом Исус Христос мог быть «с красногвардейцами»?

Часть I. ВЕТЕР ИСТОРИИ

Часть II. СЮЖЕТ "ДВЕНАДЦАТИ"

Если всем известна борьба большевиков с религией, вскрытие мощей, осквернение и разрушение храмов и т.д. и т.п. Христос не может быть с большевиками – это, казалось бы, столь элементарная, столь очевидная всем истина, что будущие эмигранты поспешили «поправить» Блока: он увидел не Христа, он увидел его антипода – Антихриста. Антихрист во главе отряда разбойников-большевиков – это уже «понятно»: именно так смотрели на дело И. Бунин, Б. Зайцев, С. Булгаков, И. Ильин, Аскольдов, К. Мочульский и многие, многие другие, кто бежал от большевицкого антихристианского зла в «голубые дали Прованса». Советская Россия – зло, антихрист, с которым надо бороться – вот главный импульс белой эмиграции, сошедший к концу ХХ столетия практически на нет. « В силу того, что многие в приходе к власти большевиков видели торжество сил мрака, служителями которого считали красногвардейцев… Спасителя ждали как защитника от этих безбожников. Блок же, поместив своего Христа во главе отряда красногвардейцев, обманул ожидания» [i], — замечает Е.В. Иванова.

Но всё же – насколько глубоки упрёки Блоку в антихристианстве? Они начинаются сразу, с первого же отклика Сергея Булгакова (ещё не священника): насколько простирается ясновидение вещего поэта? – задается вопросом критик. И отвечает: «Блок видел обезьяну, самозванца, отличающегося одной буквой имени». (Хороша же религиозность будущего русского священника, что он ставит фактически знак равенства между антихристианством и старообрядчеством. Между прочим, его небесный покровитель, преподобный Сергий, произносил Святое Имя именно так, как оно написано у Блока, и не подозревал, что оно, якобы, обозначает «обезьяну» и «самозванца»…) Позже о. Сергий Булгаков напишет о «поэтически одаренном, но мистически беспомощном и религиозно тёмном Блоке» [ii]. В. Амфитеатров: «Блок Зверя назвал именем Христовым» (чувствуется влияние риторики Мережковского, который и Царя, помазанника Божьего, называл, как мы помним, Зверем с большой буквы…) С. Соловьев (когда-то «друг»): «Блок — певец современного сатанизма».

Наконец, обстоятельный разбор блоковской поэзии делает свящ. Павел Флоренский. Он полагает, что мистика Блока подлинна, но – по терминологии православия – это иногда «прелесть», иногда же явные бесовидения. Видения его подлинны, но это видения от скудости, а не от полноты [iii]. Е. Иванова отмечает в связи с этим: Флоренский «не рассматривает поэта как сознательного проповедника кощунственных ценностей… Профетический характер блоковского творчества, основанный на мистическом восприятии мира, делал Блока в глазах Флоренского идеальным выразителем всей той культуры, плотью от плоти которой он является». «Флоренский приходил к выводу, что эта мистика укоренена в глубинах сатанинских. Блок для него – не умышленный творец кощунственных слов, он укреплен в этих глубинах всем складом питающей его культуры» [iv].

Но в конце концов современники, наверное, имеют право на близорукость, а такие авторы, как священник Павел Флоренский – и на суждения о духовной природе блоковского творчества. Но кто мог бы предположить, что в конце ХХ столетия в бывшей советской России народится новая волна «православных» исследователей, которые произнесут новый приговор над поэтом с позиций только что усвоенной неофитской религиозности? И вот уже тоном знатоков и глубоко укорененных в традиции адептов выносятся суровые заключения о том, что в поэме «Двенадцать», дескать, «не евангельский Христос», и что, будто бы, «представить Блока поэтом христианской ориентации – труд не только неблагодарный, но и способный увести нас от адекватного понимания его творческих исканий», и что как будто бы «ничего христианского [да: кроме Самого Христа! – И.Б.] обнаружить здесь не удается, более того, колористическая «тьма» поэмы противоположна (и противопоставлена) «свету» Евангелия» [v].

Конечно, Христос у Блока не евангельский. Но и в Новом Завете есть не только евангельский Христос, но и Христос Апокалипсиса. Только такого Христа можем увидеть мы, наследники 2000-летней христианской цивилизации. Евангелие (в своем историко-событийном аспекте) отделено от нас двумя тысячелетиями христианства. Впрочем, не стоит забывать и о том, что и евангельского Христа как в жизни, так и на кресте, окружали мытари, блудницы и разбойники, ничем не лучше блоковских красногвардейцев с чёрными ремнями, на спину которых надо бы «бубновый туз». И это вменяли Ему в вину.

На различия евангельского и апокалиптического Христа указывал ещё В.В. Розанов. Мы не станем вслед за ним противопоставлять «двух Христов» (да и у самого Розанова это противопоставление – очевидный полемический прием). Но и не учитывать этого различия было бы неверно.

«Если бы в России существовало действительное духовенство, а не только сословие нравственно тупых людей духовного звания, оно давно бы «учло» то обстоятельство, что «Христос с красногвардейцами». Едва ли можно оспорить эту истину, простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем. У нас, вместо того, они «отлучаются от церкви»… «Красная гвардия» — «вода» на мельницу христианской церкви (как и сектантство и прочее, усердно гонимое)… В этом – ужас (если бы это поняли). В этом – слабость и красной гвардии: дети в железном веке; сиротливая деревянная церковь среди пьяной и похабной ярмарки» [vi].

Сейчас официально два расколотых полюса России примирились: уже прах генералов Деникина и Каппеля, писателей Бунина и Шмелева перезахоронен в Москве, в 2007 году состоялось официальное объединение двух частей Русской Церкви. Однако, до идеологического примирения ещё очень далеко. Красные и белые полюса смешались, и теперь внутри России (в том числе от лица Церкви, что уже тревожит) всё чаще слышатся призывы «покаяться» в большевистском прошлом. Для многих исследователей советский период словно бы продолжает оставаться «под пятой» антихриста. Вот что пишет – уже в начале нового тысячелетия П. Гайденко в своей монографии о Вл. Соловьеве: «В этом освящении всесветного разрушения именем Христа, в отождествлении слепой ненависти не только ко всякому порядку, ко всякому созидательному начинанию, но и к самому бытию мира, — отождествлении с христианской любовью, — кроется… кощунственное переименование… Поэма «Двенадцать» – это «духовное оборотничество», в которой «банда грабителей и убийц на «мистическом уровне» оказывалась «христианами Третьего Завета» [vii].

В отличие от упомянутых литературоведческих интерпретаций, это более целостное философское осмысление смысла поэмы, в принципе, возможное, если исходить из того, что автор подлежит религиозно-философскому суду… Однако, вот что интересно. Одна из глав монографии Гайденко посвящена блестящему критическому анализу философских идей Мережковского. Блок, если следовать данной концепции, оказывается, в сущности, талантливым выразителем чаяний нового постапокалиптического «Третьего Завета», о котором так много писал Мережковский. Но, как справедливо указывает П. Гайденко, «ни Мережковский, ни Гиппиус не узнали в этой поэме воплощения своих идей, точно так же, как не узнали в кровавом хаосе революции и гражданской войны тот самый «смерч», тот «последний пожар», о котором грезили более двух десятилетий» [viii]. Казалось бы, этот факт должен был бы заставить насторожиться исследователя. Ведь если они не узнали в гениальной поэме художественного воплощения своих идей и чаяний, значит, эти идеи и чаяния были у них с Блоком разные. И потому грех «нового религиозного сознания», к которому Блок относился иронически, не стоит вменять автору «Двенадцати». В Дневнике о своем расхождении с Мережковским Блок пишет недвусмысленно: «Автор Юлиана, Толстого и Достоевского теперь ничем не отличается от «Петербургской газеты» [ix]. В другом месте находим пояснение: «Петербургская газета» — обывательская» [x]. Итак, Мережковский, не понявший русской революции, косвенно назван обывателем. Явная параллель к этому – образ «писателя-витии» в первой части «Двенадцати», отчасти навеянный, по-видимому, именно Мережковским (хотя, конечно, не исключены и другие прототипы – обобщение типическое).

Общее место современных «антиблоковедов» — «нереалистичность» , «мнимость» образа Христа в поэме. Советские критики в данном отношении были честнее. Живя в атеистическом государстве и представляя собой секулярную научную дисциплину, они, тем не менее, не отказывали Блоку в реалистичности и художественности изображения Христа. Просто в силу идеологических условий приходилось объяснять, что Блок «так понимал», «у него не было других средств», чтобы выразить своё принятие революции. Сам факт же сомнению не подлежит: «Принятие Блоком революции было поступком не случайным и глубоко осмысленным. У него мы можем найти своего рода «философию революции», основные положения которой были выработаны в среде, близкой к Блоку, ещё во время «малой революции» 1905-07 гг. Речь, разумеется, идет не о заимствовании а о некоем общем умонастроении, несомненно повлиявшем на поэта» [xi] — справедливо указывает С. Стратановский.

Таким образом, глядя в зеркало «Двенадцати», религиозно-философская критика, верующая российская интеллигенция и современное «белое» литературоведение отрицает блоковского Христа, а сам Блок и вслед за ним советское литературоведение Христа утверждает! И вновь строки М. Волошина словно являются комментарием к этой парадоксальной ситуации:

Неверы очищают православье

Гоненьями и вскрытием мощей,

Большевики отстраивают стены

На цоколях разбитого Кремля,

Социалисты разлагают рати,

Чтоб год спустя опять собрать в кулак.

Между тем, факт принятия Блоком революции в 1917-18 г. (несомненный) и факт появления Христа в конце «Двенадцати» лежат в разных плоскостях. Революцию Блок принял как судьбу – свою и России (он их, впрочем, не разделял уже с момента создания цикла «На поле Куликовом»). Христа же Блок именно увидел. Увидел смутно и потому придал ему несколько «литературный» вид («наполовину литературный», скажет потом Блок). Но лишь наполовину! Оставшуюся же «половину» Блок не уступал и настаивал: «не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Исуса, который идёт с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой» [xii] .

Относительно «литературной» половины образа Христа называют различные источники: Ренан (Е. В. Иванова [xiii] ), Вяч. Иванов (И. Г. Минералова [xiv] ). Но есть ещё один источник, в литературе о Блоке пока не упомянутый. Ср.: «И взгляните на изображения Его… В слегка склоненном лице, обрамленном длинными прядями волос, во взоре задумчивом, кротком и нежном (курсив автора – И.Б.), - особенно нежном… Такого нет — мужа, ни — героя… «Не то, не то!» «Не тот! Не тот!»… Нежное, прекрасное лицо, прекраснейшее на земле… Ничего мужского, мужественного… Да, — вековой наклон живописи всё показывает нам одно и одно: девство, нежность, женственность (разрядка – моя И.Б.), просвечивающую сквозь мужские признаки… Мы поклоняемся Деве в Муже» [xv].

Это цитата из книги В. В. Розанова «Люди лунного света». Обратим внимание, что Христос у Блока движется нежной поступью. Эпитет совпадает с ключевым признаком Христа у Розанова, трижды повторенном в приведенном отрывке, причем особо Розановым подчеркнутым, выделенным. «Женственность» — другое ключевое розановское определение. И выражение «не тот», как нам кажется, проливает свет на загадочные строки дневника Блока о «Другом». В контексте розановской мысли «не тот» означает «не мужчина», «не герой». Но и Блоку близок этот контекст, поскольку он ищет именно героического, активного, мужественного начала, которое проложило бы путь к выходу из заколдованного замкнутого круга «страшного мира». Именно такое начало он и видит отчасти (разумеется, со значительной долей иронии) в двенадцати. Именно поэтому гибнет Катька, а ее невольного убийцу подбадривают:

- Ишь, стервец, завел шарманку,

Что ты, Петька, баба, что ль?

- Верно, душу наизнанку

Вздумал вывернуть? Изволь!

- Поддержи свою осанку!

- Над собой держи контроль!

- Не такое нынче время,

Чтобы нянчиться с тобой!

Потяжеле будет бремя

Нам, товарищ дорогой!

Что это, если не глубоко укорененная в архаике борьба с женственностью в мужчине, бойце? «Стихия “Двенадцати” – мужская, — отмечает С. Стратановский, — торжествующее самодостаточное мужское начало не нуждается ни в какой женственности. Женственность в поэме не просто унижена, она уничтожена, и всякие сожаления об убитой Катьке недостойны мужчины, недостойны сурового революционного братства красногвардейцев». И при этом тот же исследователь обращает внимание на особую «женственность» фонетики, женственную звукопись, создающую образ Христа в поэме: Нежн- -жной снежн- же- -жной. Слово «жена» слышится, хотя непосредственно в тексте отсутствует. «В Христе из «Двенадцати» есть женское начало» [xvi] — приходит к выводу С. Стратановский. Соглашаясь с этим, мы в то же время хотим отметить, что ставшее недавно «модным» «постфрейдистское» развитие данной темы в сторону исследования авторской сексуальности, которое демонстрируют в своих работах, в частности, А. Эткинд и вслед за ним О. Матич, нам не представляется продуктивным. Специфика художественного творчества не должна подменяться спецификой психоанализа, а художественная проблематика – проблематикой гендерной.

Возвращаясь к «Двенадцати», следует сказать, что поэма, несомненно, отражает следы борьбы Блока с «женственным» в себе и в окружающем его мире. С этим связаны и жестокость по отношению к Катьке («лежи ты, падаль, на снегу»), и резкий обрыв «брачной» («любовной») сюжетной линии, и с этим же, конечно, связана и ненависть к «женственному призраку». Время представлялось поэту таким, в котором нельзя оставаться женственным – жалостливым, некрепким, слабым. Но именно таким виделся в начале ХХ столетия Христос. Таким его изображала религиозная (в том числе храмовая) живопись XVIII-XIX вв. (сказывалось влияние католической традиции, длившееся не менее двух столетий), таким его изображает неортодоксальный католик Ренан, таким спустя десятилетие изобразит его М. Булгаков в «Мастере и Маргарите».

Таким образом, когда Блок пишет: «Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак» — он признается в ненависти, конечно, не к самому Христу, но к Его «женственности» – определение, которое из современников дерзнул дать лишь Розанов и вслед за ним — Блок. Исследователи, радостно уличающие поэта в этой ненависти, всегда пропускают тут слово «иногда», которое существенно меняет акценты. К сожалению, приходится признать, что Другой – мужественный Христос, Христос Царь Славы, Христос Пантократор, каким его изображает византийская иконопись послеконстантиновой эпохи или русское искусство XIV – XVI вв. – Андрей Рублёв, Даниил Чёрный, затем инок Дионисий — совершенно неизвестны эпохе Серебряного века. К примеру, чудом сохранившаяся стенопись Дионисия была представлена широкой общественности только в 1898 г. И только в 1911 году вышла монография В.Т. Георгиевского «Фрески Ферапонтова монастыря» – первая работа, посвященная росписи Дионисия в соборе Рождества Богородицы, за которой последовало множество других исследований.

Блоку, как и большинству авторов Серебряного века, этот материал скорее всего был неизвестен. Неизвестен он и религиозно чуткому Розанову, который, как ни вглядывается в Лик Христа, не видит «ничего Геркулесовского», хотя Христос на фресках Дионисия или Спас в Силах Андрея Рублева и Даниила Чёрного, или «Звенигородский» Спас Андрея Рублёва – именно Спас-Геркулес с широкими плечами и могучей шеей, с мужественным, хоть и утонченным ликом. Такого Христа знали в то время лишь русские старообрядцы, хранившие верность византийским канонам иконописи. Быть может, в этом кроется один из возможных ответов и на вопрос, почему Христос Блока имеет старообрядческое (оно же – древнерусское) написание имени – Исус. Конечно, если брать чисто литературный аспект, Блок заимствует клюевско-есенинское написание имени Спасителя и через них ориентируется на народную традицию произнесения «имени святого». Однако, с точки зрения художественного целого, это не столь важно. Важно же, что блоковский Исус Христос «наполовину» католический – женственный, нежный, страдающий, преследуемый; «наполовину» же – русский дораскольный: народный, воскресший, лёгкий, возносящийся, радостный. Как знать, может быть, это и был точный образ русского православия января 1918 года – того православия, которому как раз предстояли крестные испытания и обретение нового Христа – апокалиптического, «Христа метаистории» — по ту сторону русской революции?

Итак, «Другой» может относиться, во-первых, к неизвестному Блоку герою, народному вождю, который выведет Россию из тупика «страшного мира» (Максимов), или, возможно, ко Христу же – Другому Христу, мужественному, апокалиптическому. Всё это позволяет с большой долей вероятности предположить, что образ Христа у Блока опосредован поздним розановским. Оба слова («женственный» и «призрак»), взятые Блоком для определения своего Христа, восходят к Розанову: первое – к «Людям лунного света», второе – к «Апокалипсису нашего времени». Ср.: «Христос… «без зерна мира», без — ядер, без — икры… в сущности – не бытие, а почти призрак и тень…» [xvii].

Следует отметить, что Блок был внимательным читателем и глубоко ценил книги В. В. Розанова. Его отношение к этому автору было непростым, но он всегда отмечал необычайный талант и даже гениальность Розанова. Если в 1903 г. он пишет в письме С. Соловьёву: «Признаюсь тебе, что редкий талант отвратительнее его», то уже в сентябре в письме к матери Блок признается: «В «Нов. Пути» мы прочитали поразительную статью Розанова. Гениальную. Такой ещё не читал. О браке» [xviii]. В апреле 1913 года, встретив Розанова на концерте Шаляпина, Блок записал в Дневнике: «сказал ему, как мне нравятся «Опавшие листья» [xix]. Несколько мемуаристов отмечают, что даже после критической заметки Розанова о Блоке, на следующий же день после публикации, Блок при встрече первым подал Розанову руку, совершенно обезоружив и удивив его. А в предисловии к сборнику стихотворений Ап. Григорьева, составленному и откомментированному Блоком в 1915 г., в одном из примечаний не забыл отметить мысли «из замечательных книг В. В. Розанова – «Уединенное» (Спб., 1912) и «Опавшие Листья», (Спб., 1913)» [xx]. И хотя прямых оценок «Людей лунного света» и розановского «Апокалипсиса» мы не нашли, всё выше обозначенное свидетельствует, как минимум, о внимании и сочувствии поэта к главным розановским темам – браку, полу, Христу.

Ещё одним косвенным подтверждением, что Блок искал мужественного вождя русского народа, но нашёл только «женственного» Христа, служит наличие близкой проблематики в революционных поэмах С. Есенина «Иорданская голубица», «Инония» и др. Буквально накануне работы над поэмой «Двенадцать» Блок встречается и проводит очень интенсивную беседу с Есениным, которая отражена в первой же записи его Дневника за 1918 год. Там в частности, Есенин разъясняет, что его дерзкие слова в поэме «Инония» (Тело, Христово Тело, выплевываю изо рта) не кощунство, а констатация неприятия страдающего, если угодно, «женственного» Христа [xxi]. Вообще влияние образного ряда этих поэм Есенина на Блока периода «Двенадцати» и «Скифов» нельзя недооценивать.

А помимо этого, здесь существует ещё одна тема: связь с революционных идей с христианством. Начиная с Герцена, русской общественной мысли хорошо знакома параллель между революционерами и первыми христианами. Последние разрушили «старый мир» Рима, и так же первые разрушают христианскую цивилизацию, когда она становится старой. «Что общего между Христом и Революцией?» [xxii] – по-тютчевски ставит вопрос Сергей Стратановский. По мнению исследователя, высказывание Блока о «Христе с красногвардейцами» присоединяет его к традиции «христианского социализма». Идеи христианского социализма были широко распространены в начале XX в. – это и Бердяев, и С. Булгаков, и «Христианское братство борьбы» Свенцицкого и Эрна. А были ещё и «Голгофские христиане». Слова их лидера И.П. Брихничева цитирует «Миссионерское обозрение»: «Христос стоял за угнетенных, Он был первый социалист» [xxiii].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Христос Блока держит «революционное» красное знамя. И.А. Есаулов же полагает, что «старый мир», «Святая Русь», «Исус Христос»… попутно дискредитируются намеренно кощунственными атрибутами (для Христа таковым является кровавый флаг)» [xxiv]. Трудно с этим согласиться, поскольку, во-первых, Исус Христос очевидно противопоставлен старому миру – «псу», он впереди, пёс – сзади (хотя, как точно замечает Л. А. Трубина, сама по себе рифма «пёс» — «Христос» звучит дерзко и даже богохульно [xxv] ), во-вторых, в отличие от Катьки, травестийно воплощающей образ «Святой Руси», Он «от пулей невредим» — Христос у Блока принципиально не равен Святой Руси и стрельба по нему – бессмысленна и безрезультатна – скорее смешна, чем страшна. Наконец, в-третьих, едва ли можно говорить о кощунственности красного флага для Того, Кто Сам пролил Кровь на Кресте и чьи священники надевают алые ризы каждый год в день Светлого Воскресения и служат в них в течение всей Светлой Четыредесятницы – сорок дней. Красные одежды священники надевают и в дни памяти мучеников Христовых. Цвет красного флага ведь изначально не является цветом тех, кто проливает кровь (хотя после событий XX в. и тут уже всё стало неоднозначно). Это – цвет пролитой крови жертв, то есть цвет мученичества, и изображение Христа, несущего такой флаг, вовсе не кощунственно. В. Сарычев ошибается: в финале поэмы светлые тона абсолютно побеждают тьму, появляющийся Христос рассеивает мрак ночи, текст не оставляет на этот счёт ни малейших сомнений. «Чёрно-бело-красная» палитра первой части становится «бело-красной» в заключительной строфе. И белый, и красный – цвета святости, цвета мученичества и жертвенности. Красный – цвет пролитой крови на земле, белый – цвет новых одежд в Царствии Небесном. Потому «кровавый флаг» не нарушает гармоничности блоковского образа, оба цвета присущи иконографии Христа, а в плане историософском они предвосхищают будущую страшную гражданскую войну. Примирение красных и белых возможно только во Христе, и это совершенно явственное послание поэмы «Двенадцать».


[i] Иванова Е.В. Загадочный финал «Двенадцати» // Москва, 1991. №8. С. 191

[ii] Булгаков С. Н. Тихие думы. М.: Республика, 1996. – 509 с. С. 394.

[iii] Павел Флоренский и символисты, с. 601.

[iv] Там же, с. 658.

[v] Сарычев В. А. Поэма А. Блока «Двенадцать». Проблема финала // Русская литература и эстетика конца XIX–начала ХХ в. : пробл. человека. – Липецк, 1999. – 1. – С. 90–109. С. 92-96

[vi] Дневник, с. 270-271.

[vii] Гайденко. Пиама П. Вл. Соловьев и философия Серебряного Века. М., 2001. С. 351

[viii] Там же, с. 352.

[ix] Дневник, с. 261.

[x] Там же. С. 268.

[xi] Стратановский, с. 156-157.

[xii] Дневник. С. 267.

[xiii] Иванова. Указ. раб., с. 195.

[xiv] Минералова. Указ. соч. с. 131.

[xv] Розанов В.В. Собрание сочинений. В тёмных религиозных лучах. М., 1994. С. 348-349.

[xvi] Стратановский, указ. соч., с. 159-160.

[xvii] Розанов «Апокалипсис…», с. 15

[xviii] Судьба Блока, с. 88, 91.

[xix] Дневник, с. 200.

[xx] Аполлон Григорьев. Стихотворения. Собрал и примечаниями снабдил Александр Блок. М., Прогресс-Плеяда, 2003. – 736 с., с. XXIX.

[xxi] См. Дневник, с. 257.

[xxii] Стратановский, указ. соч., с. 158.

[xxiii] Антонов М. Христос и революция. Миссионерское обозрение, 1906, №4, с. 586.

[xxiv] Есаулов. Указ. соч. с. 15.

[xxv] Трубина Л.А. "Верю в Россию": [Историософские символы А.Блока и А.Белого]/ Л.А.Трубина // Литература в школе.- 2001.- №5.- С.19-25. С. 23.


Прикреплённый файл:

 pantokrator.jpg, 26 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

10 июля 10:38, Посетитель сайта:

Для ИБ

Вы цитируете статью Ю. Шеррер 1991. Но спустя 10 лет она нашла мужество признать, что заблуждалась. Вот итог её исследований: христианский социализм подлинным проблемам Церкви уделяет лишь второстепенное внимание, тогда как из сочинений основателей Братства ясно следует, что не религия должна служить политике, а наоборот; в приложении же к программе ХББ самый термин неуместен — «…речь идёт лишь о “социальных христианских реформах”, которые в Западной Европе были ошибочно подведены под понятие христианского социализма» (Шеррер Ю. В поисках «христианского социализма» в России // Вопросы философии. 2000. № 12. С. 88–135). В. И. Кейдан также отверг это понятие применительно к Братству как «взятое из западноевропейской политической жизни» и неадекватное его идеям и идеалам, назвав программу «первой попыткой вывести и сформулировать социально-экономическую доктрину, исходя из догматики православия» (Взыскующие града. М., 1997. С. 14–16).


1 сентября 11:04, Валерий:

Какая-то некчемушняя заумность. Как может православный христианин принять сатанистскую иудео-большевистскую революцию? Антирусскую, свергнувшую и зверски уничтожившую не только Помазанника Божия со семейством, но и множество христиан и священства. Пусть многие из них тем самым искупали свои грехи отступничества, но все равно, это всё - геноцид православного народа. Как можно воспевать Красную армию, на 90% состоявшую в то время из инородцев и ненавистников русского народа и православия?! Как можно воспевать жыдов-комиссаров? Воздвигнувших в своё время даже памятник Иуде.

Это можно воспеть, только не понимая происходящего, что не трудно для современника событий, оглушенного воплями лозунгов и призывов и рёвом обезумевшей толпы отступников и клятвопреступников, жадущей наконец-то поделить экспроприируемое.

Воспеть будущих главарей ГУЛАГА, зпленых дел мастеров из подвалов ЧК. Сатаниста Ленина-Бланка, Троцкого, Дзержинского, который русских именовал \"пся крёв\".

Поэт имеет право на ошибку в силу образности своего мышления и поэтической восторженности. Христа можно поставить впереди только в одном смысле: наказующем и попускающем всё это самовольство, врачебное кровопускание.

Скверной стало полниться наше Отечество ещё задолго до революции. Не устояли многие перед инфекцией Запада и получили себе в главари и наставники наимерзейших людей.

Те, кто устоял и стал жертвой, те - молитвенники за народ наш пред Богом.

Ныне потомки иудеобольшевиков занесли иной вирус, более коварный, а мы ещё и от прежней болезни не оправились. И нашу Родину попросту добивают. А некоторые, считающие себя православными, и даже \"духовными вождями\", считают возможным пресмыкаться пред ними, дружить, добиваясь при этом вполне мирских благ. Такое требует оправдания, и тут же появляется старое толкование, нос иным подтекстом про \"всяку власть от Бога\". Да, все они или награда, или попущение. Как и сам будущий антихрист. Вот и возникает виртуальная \"симфония\" \"благоверных\" правительств: от Временного до нынешнего, откровенно жыдовско-олигархического.

Всё, что было доброго и хорошего при советской власти - вопреки большевизму, а не от него. От огромной тысячелетней Традиции нашего народа.

Не нужно кровавых палачей народа русского обелять и осветлять. И стараться заумно объяснить ошибки многих уважаемых и даже гениальных современников революции.

Не может быть ничего общего у православных с большевиками и иудеями-сатанистами.

А народ наш один, другого не будет. Его надо врачевать и способствовать его прозрению и покаянию.

Без всенародного покаяния нам с места не сойти и не выжить, как народу. И именно этого всеобщего покаяния боятся и не хотят многие наши иерархи, потому что в нём и их обличение, и, тем более, обличение нынешних оккупационных властей. Но с которыми так комфортно дружить!

И у нас выбор: остаться в тёплом кабаке с хмельной компанией больных чумой или выйти вон, на пронизывающий, но свежий и здоровый ветер.

И что характерно: многие православные увлечены идеей большевиков о построении некоей \"исторической общности\". Ранее - \"советского народа\", ныне - \"россиянского\". А Господь разделил всех на язЫки, и каждый народ пред Ним, как един человек.

А обметисенные вавилонцы безлики и безсмысленны, как амерский фаст-фуд. А все, кто против - те \"ксенофобы\". Горько слышать от некоторых батюшек такие слова. Столько веков защищали своё Отечество от нашествия иноплеменных, с гордостью именовали его Русским, а теперь... общечеловеки. И талдычат: \"Только бы не война!\" Да, война плохо, но часто без неё не обойтись. Вся история наша это подтверждает. Сами заводим себя в безвыходную ситуацию, и становимся слепыми, готовыми идти за кем угодно, кто предложит миску похлёбки, мягкие спожки и ноутбук с игрушками. Хоть те большевики, хоть \"пгавославные\" медвепуты, не стесняющиеся открыто посещать синагоги.

Не можем, да и не хотим видеть очевидность обмана. Хоть с теми же \"выборами\" без выбор… [используйте для подробного обсуждения http://community.pravaya.ru]


31 октября 22:57, Ферапонт:

Сменовеховство детектед



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019