22 ноября 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Дмитрий Данилов
9 июня 2010 г.
версия для печати

Не вознесшийся

Андрей Вознесенский был первым, кто серьезно «застолбил» брэнд «современного поэта» эпохи Постмодерна. Однако именно в Вознесенском Современный Поэт умер окончательно, превратившись в оксюморон, в пародию на самого себя, в сюрреалистический штрих наступающего безвременья

Милейший, слишком милейший!

Когда я впервые увидел Андрея Вознесенского вживую на одной из тусовок в конце 90-х, этот человек вызвал у меня стойкое, почти физиологическое отвращение. Гедонистический старикан с неприлично блестящими сладострастными губами, в своем неизменном пижонском шейном платке на английский манер ходил с бокалом вина между другими живыми трупами, коими была так богата ельцинская эпоха. Всем своим видом он являл собой живейший пример «антимиров», которые в свое время его так прославили. Точнее, не «антимиров», а антитез своего образа – «самого великого русского поэта современности», о котором после его смерти снова вспомнили борзо3писцы всех мастей. Потому что великие русские поэты не могут беспечно тусоваться на старости лет. Это так же нелепо, как если бы седой Есенин шушукался с Фурцевой на очередном заседании Союза писателей СССР. Или Тальков с Башлачевым выжили бы на сломе эпох и не вылезали бы в «нулевые» из «корпоративов».

Наверное, Андрей Вознесенский стал бы подлинной легендой для своего поколения, если бы он ушел намного раньше – во времена своей ослепительной скандальной славы в бурные 60-е. Скажем, получив случайную пулю от французского полицейского на парижских баррикадах в 1968-м. Или находясь в роковом самолете вместе с Самантой Смит, по дороге из Англии в США обсуждая с ее отцом политику Рейгана. На худой конец – под танками в Москве в августе 1991 года. Однако судьба распорядилась иначе – поэзия Вознесенского «морально победила» и стала абсолютно доступной в тот самый момент, когда она уже мало кому была нужна.

Уже позже, когда мне довелось несколько раз пообщаться с Вознесенским, я понял, что образ его чрезмерно преувеличен как с одной, так и с другой стороны. Никаким «великим русским», разумеется, он не был и в помине. Но и демоническим русофобом, упырем-шестидесятником в классическом смысле слова его тоже назвать было трудно. Вознесенский оказался очень неглупым человеком, и при этом настолько мягким и добродушным, насколько это вообще может быть присуще его шестидесятническому сословию. Про таких, как Андрей Вознесенский и Зоя Богуславская, принято говорить: «милейшие люди». Самое удивительное, что так оно и было. Искреннее радушие и столь же искреннее, почти юношеское расположение этих внутренне чуждых русской культуры людей удивляло многих. Временами этот флёр Вознесенского настолько обволакивал, что можно было лишь теряться в недоумении: почему этот милейший человек в действительности является одной из икон для деструктивных сил, которые десятилетиями грызли душу великой страны и, в конце концов, добились своего?

В конце 90-х Вознесенский говорил негромко, видимо, уже начиная терять голос. Некоторые из его слов разобрать было порой совершенно невозможно, за исключением двух-трех центральных фраз, на которых он делал определенный смысловой акцент, словно найдя в настройке волн нужную радиостанцию, а потом снова уходя в шепот, как в радиопомехи. Совсем как его знаменитый стихотворный кот, который «как радиоприемник, зеленым глазом ловит мир».

Кем же был этот человек, еще при жизни объявленный чуть ли не живым классиком? Конечно, можно долго ерничать на тему, был ли Вознесенский сильным или слабым поэтом, но факты – вещь упрямая. Единственный ученик Пастернака, друживший с Хайдеггером и Сартром, Дали и Пикассо, Миллером и Гинзбергом, Маканиным и Солоухиным... Автор «Юноны и Авось», «Миллиона алых роз», «Танца на барабане» и многих других советских шлягеров. Лауреат множества премий, поэт, собиравший полные «Лужники» даже спустя десятилетие после своего триумфа в Политехническом.

Современный Поэт как Глобальный Продукт

Вознесенский был не столько Поэтом, сколько ремесленником, который прекрасно знает искусство прикладных деталей, но не видит Проекта как Целого. Не зря он так и не стал полноценным архитектором и сквозь всю его жизнь, начиная с одного из самых известных стихотворений «Пожар в Архитектурном», красной чертой проходил этот сознательно-бессознательный побег из архитектуры. Но на самом деле Вознесенский бежал не столько от архитектуры, сколько от любой Иерархии, как от авторитета Большого Смысла, от приоритета проекта Иного над проектом людским. Безусловно, он был талантлив, но не на уровне метафизики стиха, а на уровне хорошего знания его органики, почти в ее патологоанатомическом смысле.

Как школьница после аборта,

Пустой и притихший весь,

Люблю тоскою аортовой

Мою нерожденную вещь

«Монолог актера», 1965.

На мой взгляд, загадка Вознесенского заключалась в том, что он был, пожалуй, первым советским поэтом, к кому мог быть применим термин «Современный Поэт» во всей его полноте. Конечно, настоящими «современными поэтами» считалось огромное количество знаковых фигур и до Вознесенского, и после его взлета, но он был первым, кто серьезно «застолбил» этот брэнд. С единственной поправкой: Вознесенский стал первым современным поэтом эпохи Постмодерна. Из всей «апокалиптической четверки» времен Политехнического только он пытался серьезно работать с постсовременностью в своих произведениях, причем на совершенно новом уровне. Эксперименты с языком, со смыслами и ритмикой стиха проводили и ранние футуристы, и ОБЭРИУты, но их опыты во многом были формой бунта против Модерна – бессистемного, но при этом, по самой своей сути, глубоко модернистского. Неудивительно, что судьба самого великого и успешного из них – Маяковского — стала судьбой Голоса Действительности, а не бунта против Действительности, сделав из поэта один из шаблонов советского Модерна.

Вознесенский же стал экспериментировать с языком в принципиально иное время и с принципиально иной аудиторией. В отличие от своих предшественников, он прекрасно понимал, что творит для слуха первой условно «свободной аудитории», которая не была связана жесткими рамками Модерна. Именно отсюда – четкая установка Вознесенского на публичность выступлений, на свою фирменную манеру чтения, на живую аудиторию, на «площадность». Отсюда – унифицированность его стихотворных форм, созданная не столько для читателя, сколько для слушателя. На фоне потока «стихопомех» Вознесенского, как правило, есть несколько строк, выбивающихся из типично вознесенковского словоблудия. Своей необычностью и намеренными «пощечинами общественному вкусу», почти методом шизоанализа они играют роль абсурдных, но при этом доступных форм для «мгновенного понимания». Тут можно вспомнить и знаменитые «коровники в амурах, райкомы в рококо», и «чайка – плавки бога», и «небоскребы сталактитами на брюхе глобуса висят», и «из псов, как из зажигалок, светят тихие языки». Действительно, стихи Вознесенского шокируют читателя своей богемной перверсией с ее «рваным» ритмом и невиданно дерзкими, почти хулиганскими метафорами:

Видно, допрыгалась —

блядь, аистёнок, звезда!..

Электроплитками

пляшут под ней города.

«Ночной аэропорт в Нью-Йорке», 1961

Кстати, одним из слагаемых успеха и популярности Андрея Вознесенского стала именно унификация его языка в сугубо словесном аспекте, что, несмотря на весь абсурдизм, позволило стать Вознесенскому одним из самых переводимых советских поэтов на Западе. Его стихи переводили на английский язык Роберт Лоуэлл, Патрисия Блэйк, Макс Хейворд и даже Роберт Кеннеди. «Как собрат-сотрудник, — писал один из его переводчиков, американский поэт Уистен Хью Оден, — я в первую очередь поражаюсь мастерством Вознесенского. Я вижу перед собой поэта, который знает, что стихотворение, помимо всего прочего, есть словесное изделие и должно быть изготовлено так же умело и прочно, как стол или мотоцикл». Любопытно, что восприятие стиха как хорошо слаженного изделия или детали механизма хорошо знакомо еще эпохе Модерна (вспомним хотя бы того же Гумилева или Хлебникова). Однако «всеоткрытость», «пан-транскрипция» поэтических смыслов при одновременной «сложности» стиха Вознесенского, как унифицированного «глобального продукта» — исключительная торговая марка Постмодерна. Это указывает на то, что Вознесенский, по-видимому, был одним из первых, кто применял при создании стихотворных форм методы деконструкции.

Чисто постмодернистский «побег» Вознесенского из-под магии «Большого Смысла» очень хорошо прослеживается в одном из его споров с Мартином Хайдеггером 1967 года относительно истинных целей и смысла поэзии. Хайдеггер считал, что поэзия — это не «конструирование» Смысла, а сам Смысл, как творение в литургическом понимании слова – как одновременно жертва и приношение даров, «основоположение и начинание». По мысли Хайдеггера поэзия представляет собой идеальный пример его известной мысли, что Бог раскрывается внутри творения, как творящая Истина, творящей при этом не вовне, а вовнутрь творения. Более того, поэзия изначально пребывает в языке, так как язык хранит саму сущность поэзии, будучи, по сути, Праязыком, первоистоком языка. Хайдеггер был убежден в том, что поэзия ничего не воспроизводит, а лишь «показывает» Истину.

Вознесенский же полагал, что поэзия воспроизводит, как бы «распаковывает» Истину, «проектируя» будущее, творя историю. Поэзия при этом обращена не вовнутрь себя, а вовне, преображая мир вещей, как нечто внешнее. Вещь или творение предполагается для начала «распаковать», «разрубить» их до сердцевины, чтобы явить их смысл и правду. Хайдеггеровское «творение вовнутрь», а также ретроспективные мысли фрайбургского мыслителя о «поэзии, как начинании» и «искусстве как истоке истины», не тождественные футуристическому «поиску впереди», Вознесенский не разделял и считал это «экс-истинализмом», «темным соблазном» искусства, повернутого «лицом назад». Более того, свой бунтарский оптимизм Вознесенский продолжал отстаивать вплоть до своего последнего интервью, данного поэтом «Собеседнику». В частности, Вознесенский так рассказал Дмитрию Быкову о своем видении задач поэзии, которые нисколько не изменились в его понимании с 60-х годов:

«Что касается сотрудничества с государством — это изнанка общего футуристического проекта переделки жизни. Искусство не для того выходит на площадь, чтобы показывать себя: оно идет переделывать мир. Это прямое продолжение модерна, нормальная линия — кончился образ художника-алхимика, затворника, началась прямая переделка Вселенной. «Кроиться миру в черепе».

Здесь – вся гностическая суть поэзии Вознесенского, как «культурного бунта» против порядка вещей, против их иерархии, и, в конце концов — против их Первоисточника. В этом духовном тождестве Вознесенский-поэт немногим отличался от столь ненавистных ему марксистов, де-факто мысля в чисто бакунинском ключе: разъятие вещей – есть творчество. Но на самом деле побег поэта от иерархии, отказ от Первообраза, «языковой бунт» и деконструкция закончились не «распаковыванием» смыслов, а ровно обратным процессом — их «запаковыванием», замыканием на нижнем уровне Бытия. Эти интенции стали причиной того, что поэзия Вознесенского была обречена на постоянную игру со смыслами, на замыкание энергий языка в себе самих, на зацикленном технологизме и «приземлении» их смыслов.

В этом отношении творчество Андрея Андреевича показывает наглядный пример того, как отказ от русской духовной традиции и от русской метафизики в пользу «футуристического проекта» в реальности кончается не гениальными откровениями, а полной десакрализацией поэзии. Глубины озарений Вознесенского берут начало не в переживании и открытии Инобытия, как цельного Образа, а в многомерных стихиях этого мира, в «человеческом, слишком человеческом».

Но каковы глубины – такова и их проекция. Поэтому, когда говорят, что Вознесенский был «голосом эпохи», в этом понятии больше смысла и реальности, чем может показаться на первый взгляд. Только с одной лишь поправкой: если «эпоху» понимать не утилитарным советским слоганом, а как одну из важнейших категорий действительности Постмодерна — смерть Современности. Или, как писал сам поэт, «столетье сдохло, а мгновенье длится» («Пролог», 1967). Если Маяковский или Есенин творили для довольно жестко понимаемого ими «класса», Вознесенский сотоварищи творили формально для «интеллигенции» и во имя «интеллигенции», а реально — для аморфного «современника», понимаемого ими в чисто интеллигентском ключе как «не-народ».

Однако именно в Вознесенском Современный Поэт умер окончательно, превратившись в оксюморон, в пародию на самого себя, в сюрреалистический штрих наступающего постмодернистского Безвременья. Чем больше седел и «бронзовел» Вознесенский, тем больше он становился «современным», превратившись, по сути, в скитающегося по десятилетиям и по эпохам «словесного Агасфера», который не находил себе ни покоя, ни удовлетворения, ни духовного пристанища. Постоянно гоняясь за Временем, бесконечно занимаясь его вивисекцией, Вознесенский, будучи вечно «современным», незаметно для самого себя оказался вне подлинного Настоящего. Он и сам это чувствовал в своих стихах:

Я не знаю, как остальные,

но я чувствую жесточайшую

не по прошлому ностальгию —

ностальгию по настоящему.

«Ностальгия по настоящему», 1976

В этом отношении поэту не помогли ни его бесконечные словесные экзерсисы («ТЬМАТЬМАТЬМАТЬ…»), ни увлечение неологизмами информационной эпохи («Я – гражданин Соединенных Чатов»), ни творение принципиально новых поэтических форм – т.н. «видеом», которые стали характерной чертой творчества позднего Вознесенского. Со временем он стал все больше понимать вторичность описываемого им самим Бытия:

На сердце хмара.

В век безвременья

мы не построили своего храма.

Мы все — римейки.

«Храм», 1997

Партия, Ленин, Вознесенский!

И еще без одного аспекта сложно понять Вознесенского, его поэзию и его поколение – без его культурного самосознания, без его ментальности «духовного шестидесятника». То неискушенное патриотическое сознание, которое обычно скопом записывает всех шестидесятников в «пятую колонну», врагов нации и генетических русофобов, не совсем право. Шестидесятничество – явление, конечно, не такое разношерстное, как русское патриотическое движение 90-х и «нулевых», но все же имеет определенные внутренние различия. Среди них можно четко выделить группу абсолютно деструктивных политических русофобов (Сахаров, Буковский, Окуджава, Галич и др.), для которых либерализация советского общества любыми путями, вплоть до его самоликвидации, была абсолютным идеалом. Точно таким же моральным кредо для них было абсолютное неприятие внешнего или внутреннего компромисса с советским режимом на его условиях. Но среди шестидесятников были и «бунтари-ситуационисты», более толерантно настроенные к советской действительности и политически не столь ангажированные. Они абсолютно спокойно получали государственные награды, выезжали за границу и прославляли советский строй, если это было нужно, абсолютно не мучаясь при этом муками совести. Нужно сказать, что советское государство прекрасно их понимало и использовало их имя и общественно-политический вес также в своих целях – когда это ему было нужно. К этой категории можно отнести и Андрея Вознесенского.

Сейчас, после смерти поэта многие вспомнили о «гонениях» на него, «затирании» и «травле». Вспомнили, разумеется, и достопамятное нависшее в 1963 году над «хрупким юношей» гневное «Политбюро с кулаками», вопившее демоническим ревом Никиты Хрущева: «Сотрем! Сотрем!!». Конечно, у молодого поэта были трудности с властями и с публикациями. Только вот с реальностью этот образ Вознесенского-мученика не имеет почти ничего общего. Вдумаемся: Вознесенский пришел в большую литературу в 1958 году. В 1960 году выходят его первые два сборника: скандальный сборник «Мозаика» во владимирском издательстве, после чего его редактора с треском увольняют с работы, и сборник «Парабола». В СССР его произведения находятся чуть не под негласным запретом. А всего через год Вознесенский – уже поэт с мировой известностью, в 1961 году свободно отправляется с поездкой в США, знакомится с кланом Кеннеди, Алленом Гинзбергом, Артуром Миллером и Мэрилин Монро… Странная разрешенная «свобода» для полузапрещенного в СССР поэта, странная даже для эпохи «оттепели».

В 1963 году в Кремле Хрущев орет с трибуны на Вознесенского, обещая выгнать его из страны к «заокеанским хозяевам» и стереть в порошок. Поэта хоть временно не печатают, однако его никто не высылает, никто не преследует и не сажает. А через какое-то время, после того, как президент США Джон Кеннеди лично звонит Хрущеву и заступается за Вознесенского, жизнь для поэта налаживается: его снова печатают, он выезжает свободно в США и Западную Европу, где свои дома и замки для него открывают многие мировые знаменитости. Правда, в США скоро доступ для поэта закрыли, но Европу оставили. Как-то странно, что, несмотря на жалобы жены поэта З. Богуславской на отсутствие денег и «нищету» в конце 70-х годов, когда сам Высоцкий предлагал им зарабатывать «квартирниками» с участием поэта, в 1978 году Андрей Вознесенский получает Государственную премию СССР. Странная «нищета» и весьма странная «травля»… В начале 80-х Андрей Андреич получает еще орден Трудового Красного Знамени, а летом 1986 года, несмотря на еще не сошедшую с пика «холодную войну», свободно встречается в Овальном кабинете Белого Дома с главным врагом позднесоветской действительности — Рональдом Рейганом. Как-то странно – почему советские власти, которые по легенде постоянно «стращают и не пущают», позволяют, мягко говоря, политически неблагонадежному поэту почти свободно кататься на Запад и встречаться с идеологически враждебными деятелями капитализма?

Наверное, все гораздо проще – советская власть использовала контакты и связи Вознесенского с ведущими политическими и культурными деятелями Запада, как и многих других его коллег по цеху, в целях неформальной дипломатии. Причем, «вольнодумство» здесь даже помогало – советские органы умело канализировали энергию управляемого интеллигентского фрондерства в нужное им русло. Скорей всего, столь внезапно возникшая скандальная слава Вознесенского и Cо также умело создана и раскручена государством. Поэтому Вознесенскому, как и Евтушенко-Гангнусу, прощалось многое из того, что не прощалось, скажем, Бродскому и Солженицыну. Вознесенский, к примеру, в 1967 году написал скандальные письма в Секретариат Союза Писателей СССР в поддержку известного письма Солженицына, и на имя главреда «Правды» с протестом против запрета его выступления в американском Линкольн-центре, что сразу же стало достоянием аудитории «вражьих голосов». Евтушенко написал Брежневу письмо, протестующее против ввода советских танков в Прагу в 1968 году. Обоих пожурили за «политическую близорукость» и на какое-то время отстранили от печати. Но если Андрей Андреевич терпел опалу стоически, то Евгений Александрович позже писал верноподданнические письма Суслову и Брежневу, полных признаний любви к партии, комсомолу и советскому народу с просьбой разрешить его публикации.

«Хомо советикус» в шестидесятническом зеркале

Вообще, трагедия Вознесенского и его поколения во многом является зеркальным отображением реальности, с которой они боролись. До сих пор крайне живуч миф о поколении «романтиков оттепели», чьи надежды о выстраивании в СССР «свободного общества» были раздавлены «безликой машиной советского строя», которая выкроила в советском обществе их «тихий ужас» — новую бездушную формацию «советского человека». Например, худрук «Таганки» Юрий Любимов так вспоминал об ушедшем Вознесенском сразу после его смерти: «Когда я думаю об Андрее, я понимаю, что он — человек прямо противоположный «хомо советикус», которых вырастили в СССР. Нашему проклятью, которое будет длиться, как говорят оптимисты, минимум лет 50, а может и больше».

Однако главный парадокс ситуации заключается в том, что на самом деле этой пугающей добропорядочных шестидесятников «франкенштейновской» породой «хомо советикусов» оказались они сами. XX съезд КПСС, ставший важнейшей вехой, определивший основной вектор миросознания шестидесятников, вместе с десталинизацией заложил под основы советского общества еще одну «бомбу». Вместе со «сталиномахией» был дан старт постепенной дерусификации советского строя как такового. Хрущевская атака на русское крестьянство, на Церковь, на сталинские образовательные и идеологические стандарты, а также курс на полномасштабную интернационализацию внешней и внутренней политики СССР стала причиной того, что русский народ на фоне хрущевской «оттепели» стремительно исчезал, как субъект советской истории. В 60-е годы впервые начали доминировать модели «рафинированного» советизма, очерчивая первые контуры потребительского общества советского типа. И глашатаями этого «чистого советизма» оказались не простые советские люди – «советское быдло», «хомо советикусы» в представлениях любимовых и быковских, а как раз самые, что ни на есть «реактивные» шестидесятники.

Во-первых, шестидесятники стали первым некрещеным, чисто атеистическим поколением. Их атеизм, равно как и характерный технократизм их сознания – целиком и полностью венец «советского проекта» в его исконном, большевистском понимании. А во-вторых – давайте вспомним, кем было большинство шестидесятников, впоследствии ставшими диссидентами? В основном они были выходцами из чисто советских элит – обычно технических интеллигентов еврейского происхождения. Выражаясь языком покойного В.Л. Махнача, все они были «комиссаровыми детьми» — духовными, а чаще – прямыми потомками троцко-бухаринско-зиновьевской своры, жравшей живьем русский народ. Никакой твердой политической парадигмы под их антисталинизмом не было – его двигало лишь одно: чувство кровной мести за отцов, которых сталинский режим поставил к стенке. Поэтому поначалу практически никто из шестидесятников не были либералами-западниками в классическом понимании слова – это пришло уже потом. Большинство из них ратовало как раз к возвращению к «ленинским идеалам», к «чистому коммунистическому обществу» в духе их отцов – «ленинской гвардии», которой Сталин пустил кровь.

Что же случилось потом? Произошла одна кардинальная вещь, которая обусловила всю дальнейшую деструктивную прозападническую деятельность шестидесятников и диссидентов, превратив их из свободолюбивых элитных романтиков в махровых русофобов и антисоветчиков. Во-первых, после «оттепели» Хрущева с его экспериментами, от которых страна в какой-то момент чуть не оказалась на краю продовольственного коллапса и рабочих бунтов, советское государство по понятным причинам решило отказаться от любых реформ, включая и «ленинскую перезагрузку», о которой так мечтали дети «комиссаров в пыльных шлемах». В этих условиях отказ от любых «перезагрузок», понятный и разделяемый большинством народа, был абсолютно необходим. Более того, в этих условиях не могла не произойти частичная реабилитация и откат к предыдущей, сталинской модели развития советского общества.

Это стало для шестидесятников едва ли не большим мировоззренческим переворотом, чем 1956 год. Если раньше они боролись с персонифицированным культом Сталина, за искоренение его остатков из советской системы, то теперь они столкнулись с более жесткой реальностью. Они поняли, что проклинаемый ими сталинизм лежит гораздо глубже «культа личности» и непосредственных форм государственной политики СССР. Они были шокированы, что сталинизм не изживается из-за своей глубокой системности, органичности и, самое главное — тождественности самому советскому обществу, полностью определяя устойчивость и развитие абсолютно всех его силовых контуров и при этом являясь глубоко симбиотичным историческому типу русской цивилизации. В этой ситуации курс шестидесятников-диссидентов на системную русофобию и на дальнейшую десталинизацию, как на радикальное изменение всех основ советского строя, вплоть до его полного разрушения, был предопределен.

Точно так же была предопределена и ставка на «физиков», как на человеческий психотип «оружия разрушения» советской действительности. Вознесенский любил утверждать, что физикам больше присуща «умственная дисциплина», иная «организация ума» и «другая степень надежности», поскольку гуманитарий «разбросан», у него «пугливое воображенье». Андрей Андреевич здесь немного лукавит: ставка на гуманитарный аспект диссидентского движения оказалось провальной не потому, что истинный гуманитарий «пуглив» или «разбросан», а потому что его организация ума в значительной степени определяется метафизическими и сакральными категориями, не допускающими согласие с деструкцией иерархии, в которой он живет.

Где ваша Книга, постхристиане?

Кстати, сам Вознесенский в вышеупомянутом интервью «Собеседнику» прекрасно обрисовал предопределенность этого фатального выбора его поколением, который был у интеллигенции, но не было у русского народа:

«Я думаю, ее (хрущевскую «оттепель» – Д.Д.) бы никто не смог прикрыть, если бы она развивалась. Но она именно выдохлась, и это понимают немногие — было видно тогда, изнутри. Антисталинский посыл закончился довольно рано — все уже было сказано на ХХ съезде. Надо было идти дальше. Чтобы дальше идти, нужно было опираться на что-то более серьезное, чем социализм с человеческим лицом, — или на очень сильный, совершенно бесстрашный индивидуализм, или на религию».

Это очень верное и глубокое замечание Вознесенского. Выбор «свободномыслящей» интеллигенции 60-х был предопределен изначально: либо тотальная либеральная метанойя, либо метанойя настоящая, христианская, но при этом абсолютно невозможная из-за мощнейшей гравитации атеистического и прогрессистского менталитета шестидесятников. Все заигрывания с верой шестидесятнической интеллигенции, включая самого Вознесенского, так и оставались интеллигентскими заигрываниями. Об этом красноречиво свидетельствует судьба нашего героя, который принял крещение лишь незадолго до смерти, будучи уже тяжело больным.

Когда пресс-секретарь Московской Патриархии и переделкинский сосед поэта о. Владимир Вигилянский говорит о Вознесенском, что «вдохновение — тот дар, который он с благодарностью принимал от Бога» и что у поэта были «очень яркие прорывы такого стихийного религиозного сознания», он лукавит. «Прорывы» Вознесенского к Вере, что в 70-е, что в постсоветские годы никак не меняли характер его поэзии – она оставалась по-прежнему постмодернистской игрой словами, тотальной хохмой, разбавленной нижепоясными скабрезностями и ситуативной матерщинкой. Как оставалась прежней и мода «творческой интеллигенции» на православие. Вознесенский, как и все интеллигенты, носился с крестами и активно «бегал в храм», прикладывался к иконам, тащил туда Марка Захарова и остальных, сознательно оставаясь при этом до последнего вне Церкви. Это и понятно – всех их Вера притягивала, как магнит, но магнит не иной духовной, а иной социально-культурной реальности, альтернативной столь ненавидимому ими «совку».

Отношение Вознесенского к убиенному Государю вообще можно назвать кощунственными. Это потом, когда стала модной «романовская тема», Вознесенский с придыханием пишет в своей «Ипатьевской балладе», как он «спас» фрамугу из сносимого ипатьевского особняка:

Морганатическую фрамугу

Выломал я из оконного круга,

Чем сохранил ее дни.

Дом ликвидировали без звука.

Боже, царя храни!

А когда в 60-х росли «треугольные груши», придыхание поэта было совсем иным:

В драндулете, как чертик в колбе,

изолированный, недобрый,

средь великодержавных харь,

среди ряс и охотнорядцев,

под разученные овации

проезжал глава эмиграции —

Царь!

«Лонжюмо», 1963

Так и хочется спросить: что же изменилось в душе столь начитанного и умного поэта, который писал заказной шизофренический бред про царя как «чертика в колбе» и «главы эмиграции» до «Боже, царя храни!»? Неужели Вознесенскому его учитель Пастернак в свое время не рассказывал про то, что Государя «грохнули» большевики?

Тем не менее, у Вознесенского есть несколько вещей, в которых он не только иронически-точно описывает духовное состояние своей среды, но и почти гениально предвозвещает грядущую эпоху «постхристианства» в Русской Православной Церкви. Стоит только вчитаться в описание связанных с ней перверсий в виде «тотальной миссии», где легко угадываются некоторые герои доморощенной «рок-миссионерии», столь хорошо знакомые нашей аудитории.

Постхристиане стоят под мостами Третьего Рима.

Дергает рыба, как будто щекой Мастрояни.

Те рыбаки с пастухами Евангелие сотворили.

Где ваша Книга, постхристиане?

«Наши Марии — беременные от Берии.

Стал весь народ — как Христос коллективный.

Мы, некрещеные дети Империи,

веру нащупываем от противного.

В танце зайдись, побледневшая бестия,

черная школьница!

Пальцы раздвинув, вскинешь двуперстие,

словно раскольница»

«Пост», 1990

Но если у диссидентствующей интеллигенции не было выбора в своем радикальном «Нет!», то у «русской партии» не было выбора в своем бессознательном «Да!». В условиях пост-сталинского советизма русский народ неизбежно оставался без своего «большого проекта», без своей «альтернативной реальности». Он был обречен оставаться в симбиозе со становящимся все более чуждым ему советским проектом, который с 70-х годов стал идти путем неотвратимого инертного саморазрушения. Любой голос, поданный против советской системы «справа» равнялся поданному «слева», что хорошо было видно по совершенно различным изначальным духовным интенциям Солженицына («боль за советизируемый русский народ») и Сахарова («борьба за права человека»), несмотря на свое различие, оказавшихся властителями дум единого диссидентского лагеря.

Однако, по-видимому, второй закон термодинамики справедлив не только для физических, но и для социальных систем. Невозможность реального выбора в этой общей «изолированной системе» и общий рост социальной энтропии в позднем Советском Союзе все же привел к тому, что «выровнял» обе системы – «русскую» и «интеллигентскую» в своей апатии к дальнейшей судьбе СССР. Судьба страны была предрешена.

Вместо эпилога

Роль Андрея Вознесенского в судьбе России двояка. По своей натуре он не был ни диссидентом-разрушителем, ни политически ангажированным интеллигентом, ни даже чисткокровным евреем (хотя формировался в чисто еврейской среде и полностью разделял ее образ мыслей). Всю жизнь он боготворил своего учителя Пастернака и пытался штурмовать высоты своих великих предшественников – Хлебникова и Маяковского, что ему так и не удалось сделать. Но при этом он твердо пытался отойти от наследия, как Пастернака, так и великих русских футуристов, пытаясь найти свою форму, что ему отчасти удалось, хотя побочный продукт этого поиска был гораздо серьезнее по своим последствиям для русской литературы и русской истории.

Несмотря на культурное завещание Пастернака «связывать эпохи» и наследие «великих» в своих произведениях, Вознесенский стал одним из первых, кто разорвал эту связь, полностью оккупировав «современность». Чем это закончилось для Андрея Андреевича, мы уже говорили – постмодернистской Нирваной в прямом смысле этого слова, как абсолютного угасания, растворения в мнимой «современности». Вместо реинкарнации футуризма Вознесенский утилизировал стандарты поэтической формы, сделал их поистине массовыми поэтическими продуктами.

Однако есть еще один весомый «побочный продукт» творчества Вознесенского. Он вместе с другими коллегами по цеху 60-х сформировал устойчивые речевые стандарты для последующих поколений поэтов. В итоге Вознесенский и компания почти монополизировали логику развития основных трендов печатной русской поэзии. Вплоть до середины 80-х гг. писать языком культурных стандартов Вознесенского было общепринято почти на всем поэтическом спектре – от диссидентского примитивистского андеграунда Игоря Холина до официозной «номенклатурной поэзии» в духе виршей «золотого мальчика» советской поэзии Сергея Бобкова. Родники подлинной русской поэзии после смерти «последнего великого» — Николая Рубцова — вынуждены были искать совсем другие пути: исход в чисто музыкальные формы, через эксперименты бардовской культуры и рок-андеграунд. Эта картина существенно не изменилась и в наше время, когда серьезная поэзия практически мертва, само количество постоянно клонируемых мировой Сетью «поэтов» растет астрономическими темпами, а большую поэтическую аудиторию имеет только песня – потому что для ее поэтической ритмики нужен реальный талант, который сложно подделать.

Но еще более весомым оказалось влияние Вознесенского на самосознание поколений советской интеллигенции. Нет, Вознесенский сотоварищи не закладывали в их головы непосредственные рецепты разрушения. Они формировали более важное – паттерны коммуникации для этих рецептов, нечто вроде унифицированного смыслового интерфейса, своеобразной оболочки Microsoft Windows для будущих деструкторов великой страны. Словно Каа перед обалдевшими бандерлогами или патриарх Кирилл перед гигантским молодежным залом, Вознесенский вкладывал в души молодых интеллигентов важнейшие морально-смысловые схемы, необходимые для «футуристического передела мира». Один из этих переделов вскоре наступил – всего через 30 лет. Но разрушали его не неистовые диссиденты, а вполне рядовые советские инженеры, типичные «хомо советикусы». И в либеральной диссидентской среде времен молодости поэта, и в современных церковных собраниях рецепт один и тот же – десакрализация.

Трагедия Андрея Андреевича была в том, что он пусть и неосознанно, но чувствовал разрушительность стихий, которые управляли им. Не зря он отказался подписать знаменитое «Письмо 42-х», призывающее Ельцина в 1992 году покончить с «русским экстремизмом». Вознесенский написал еще в 1990 году почти пророческие слова, вспоминая свои беседы с Хайдеггером: «Хайдеггер почуял силу национальной стихии и исследовал ее. Мы, игнорировавшие ее, ныне пожинаем плоды».

Действительно, судьбоносные строки.


Прикреплённый файл:

 voz1.jpg, 6 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

9 июня 21:20, Пётр С.:

Возвращаться плохая примета...

Он местами гениальный,

Не обласкан, не опальный,

Не советский, речью русский.

Круг известности не узкий.

Он "гремел" на стадионах

И в крутых магнитофонах.

Под лихие крики "браво"

Открывал дорогу в право.

И под взлёт его бравурный

Зарождался стиль гламурный.

Потрясал ангажиментом,

Но и не был диссидентом.

Он, конечно, уникальный,

Но до боли либеральный.

Его славила свобода,

Там у западного входа.

Удивить он многих смог,

Брендом слыл особый слог.

Русь, его ты уже не разбудишь

Он ушёл в бесконечные лета

Возвращаться плохая примета

Ты, возможно, его не забудешь.

Но уже никогда не увидишь...


9 июня 22:38, Посетитель сайта:

Спасибо огромное. Д.Данилов, как всегда, порадовал глубиной и четкостью анализа. Но страшно, что теперь ко всем анализам деконструкций и их рецепций надолго (если не навсегда) будет добавляться церковная составляющая.


10 июня 09:39, Посетитель сайта:

«... И долго буду тем любезен я народу,. Что чувства добрые я лирой пробуждал...». Пробуждал ли Андрей Вознесенский добрые чувства? – да, пробуждал. Это был великий художник. О поэтах же А.С.Пушкин, чтобы с них не требовали лишнего, сказал: «Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв». Да, политиком Андрей Вознесенский не был. И потому письмо 42–х подписывать отказался. Он был простым русским поэтом и потому писал еще в 1993:

«I. Россию хоронят. Некрологи в прессе.

II. Но я повторяю — Россия воскресе.

III. Помолимся вместе за тех, кто в отъезде,

IV. за ближних и дальних помолимся вместе;

V. за тех, кто страдает, и кто в «мерседесе»,

VI. за бомжа, что спит, не на вилле Боргезе,

VII. пусть с помощью Божьей Россия воскресе!».

А насчет «анализа» поэзии, автору отвечает сам поэт :

«Руками ешьте даже суп,

но с музыкой - беда такая!

Чтоб вам не оторвало рук,

не трожьте музыку руками».


10 июня 10:19, Прохожий N:

И сказал он рыбке ласковое слово

Как всегда ужасная, надменно-снисходительная тональность автора, которая одна только уже может поставить под сомнение весь его изощрённый анализ... Как можно назвать ушедшего в вечность человека "неглупым"????!!! То есть сам г-н Данилов признал покойного поэта Вознесенского "неглупым"...

Дальше и читать было противно, будто глумишься над покойным прямо на похоронах.


10 июня 19:04, Посетитель сайта:

Чушь полная. А ее автор просто омерзителен. Какие еще "приземленные смыслы"? А.А. Вознесенский - умнейший и интеллигентнейший человек, настоящий христианин, который понимал душу России не в пример лучше, чем т.н. "русские патриоты".


10 июня 21:46, Валерий С.:

Не вознесшийся

Случайно зашел на сайт, для себя творчество Вознесенского (все-таки Творчество) давно имело вполне определенные, установившиеся критерии, которые как то не укладывались в общее обожание оного, Д. Данилов развеял мои заблуждения. Здорово, остро, полемично! Давно не испытывал удовольствия от чтения умной статьи, с нормальным русским языком. Оказывается, есть умные сайты (у которых есть умные Авторы) и будут (постоянные) читатели.


10 июня 22:14, Посетитель сайта:

Юрий Любимов был абсолютно прав

Пока в этой стране появляются вот такие статьи, "хомо советикусы" еще долго будут торжествовать...


11 июня 10:21, Хомо Советикус:

Поэт или Пижон??!!...

В статье отлично подмечено, что Вознесенский из той тусовки "пописывающих" ("малюющих" и т.д.), чьё оправдание притязаний на принадлежность к Искусству требовало стыдливого (или лукавого?) пояснения - "СОВРЕМЕННЫЙ"

"современный" поэт

"современный" художник

"современный" скульптор... хореограф... писатель...

и т.п.

для 99 процентов соотечественников и современников Вознесенского (для "хомо советикусов") на имя "просто" Поэта с Большой Буквы их поколения скорее претендовал Николай Рубцов - а этот.... "пижон"... для его ровесников остался лишь одним из "современных" поэтов

причём, со-временных УШЕДШЕМУ времени (при Пушкине тоже были "современные поэты", о которых никто не помнит после ухода "их" времён)

(то, что он публиковал в 90-х - это просто маразм какой-то)

.....

За его работу с Рыбниковым в "Юноне и Авось" (за один Эпилог этой оперы - за "Аллилуйя Любви") - Вознесенский всё-таки должен "прорваться"....

"вознестись"

ПРОЩЁН


11 июня 11:34, Посетитель сайта:

Почему боятся поэта

Как сказал один посетитель сайта: "страшно, что теперь ко всем анализам деконструкций и их рецепций надолго (если не навсегда) будет добавляться церковная составляющая". Это очень верно. А.Вознесенский пришел к Богу, умер как православный христианин и повел за собой всех, кто любил его стихи. Он любил Россию. Поэтому его ненавидят и будут ненавидеть не столько "хомо советикусы", сколько ненавистники России и Православия.


11 июня 19:12, Посетитель сайта:

для 11 июня 11:34, Посетитель сайта:

Это - мой пост и я имел ввиду, что "деконструкция" добралась и до Церкви. А Д.Данилов просто отличный аналитик, пусть хоть тысячу раз его тон не нравится. По сути нет ни одного возражения, только "поэт великий, я люблю, а Вы глумитесь".

Спасибо автору, все точно.


13 июня 03:05, Людвиг Ван Бетховен:

"Не трожьте музыку руками"

Поэт был прав - руками ее трогать нельзя, лучше сразу вытирать о нее ноги:

"Слушая Чайковского мотивы,

натягивайте на уши презервативы".

А.А. Вознесенский


14 июня 00:17, Владимир:

Что за бред?? Вознесенский - "хомосоветикус"? Патриарх Кирилл - "шестидесятник"?


15 июня 17:07, Светлана Евгеньевна:

Автору

Как вы можете так зло и бессердечно говорить про Андрея Андреевича Вознесенского? Для вас нет ничего святого! Это был очень добрый, любящий, верующий человек. Он был всегда выше этой давящей душу рабской советской действительности. И нечего тут Хайдегера почем зря приплетать.


18 июня 00:45, Патриот:

В общем, что и следовало ожидать. Стоит лишь копнуть хотя бы немного в глубину "святых" демократически-интеллигентского лагеря и задаться простым вопросом: а в чем, собственно говоря, их "святость", их "вера", их "доброта" и "любовь к России", как поднимается целый хор обиженных интеллигентских голосов: "Как вы смеете трогать СВЯТОЕ?!!!". "Как вы смеете плясать на костях??".

Все верно. Они - имеют право танцевать на костях русского народа и плевать в его душу, считая все это "духовными открытиями". Мы же с их точке зрения не имеем даже права спросить: что с нами происходит? И не спросить, а даже понять, признавая за величины наших духовных и политических недругов, уважая их, как врагов.

Я не во всем согласен с автором в его анализе творчества А.А. Вознесенского, но в одном уверен: этот анализ - хирургический скальпель, раскрывающий ткани сознания, враждебного России. За то Д.Данилову и тычки, что он - скальпель, хотя предмет его исследования больше заслуживает динамита.

Респект!



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019