24 марта 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
27 сентября 2010 г.
версия для печати

Эсхатологическое измерение историософского текста

Идея Русских как «новых людей» и Руси как царства «последних времен» есть основополагающая и фундаментальная предпосылка историософского текста русской культуры и в частности, историософского текста русской революции

Метафизика истории

Историософия – это целостная концепция истории на основе определенного миропонимания. Несмотря на довольно позднее происхождение понятия [1] историософия довольно долго существовала и как миф, и как логос – опыт концептуального видения (или откровения) смысла мировой истории. Философская энциклопедия дает следующее определение: историософия – концепция философии истории, созданная как целостное постижение вариативности и преемственности конкретных исторических форм с точки зрения раскрытия в них универсального закона или метаисторического смысла [2] Определяют историософию и как метафизику истории [3]

Пожалуй, ключевыми в этих определениях являются слово «целостный» и приставка мета- со значением за-, через-, сквозь- в словах «метаистория», «метафизика». Мы можем говорить об историософии только тогда, когда, во-первых, есть целостный взгляд на историю, понимание ее как целого. А такое понимание, во-вторых, неизбежно оказывается пограничным – выходящим за рамки как собственно исторической науки, так и философии. Поэтому при определении историософии и возникают такие понятия, как мета-физика и мета-история. Метафизически нагруженными, наполненными особым смыслом в рамках историософского подхода оказываются такие категории, как «народ», «нация», «земля», «почва», «государство» и собственно «история». Историософский подход предполагает, что подобно тому, как жизнь человеческая может в тот или иной момент приобретать особую остроту, раскрывающую ее смысл, так и государства, и народы могут в определенные моменты истории остро ощущать и воплощать смыслы своего существования. Эти смыслы, которые сегодня и принято называть историософскими, могут открываться со всей очевидностью, или, наоборот, теряться, не воплощаться, заменяться другими. Историософия исходит из того, что народы или государства могут, подобно живому человеку, как ощущать свою крайнюю нужность, встроенность в мир и востребованность историей, так и томиться ненужностью и бессмысленностью своего исторического существования. В последнем случае проблематичными становятся сами основополагающие историософские категории – «народ», «государство», «нация», «смысл истории» и др.

Историософия как текст

В современном научном сообществе вообще распространена сугубо критическая позиция в отношении историософии. В качестве едва ли не общепризнанного утвердилось мнение о том, что философия истории сегодня не пытается выстраивать целостных схем последовательного исторического развития человечества, а современная философская мысль отказалась от постулирования или конструирования универсального исторического смысла, который охватывал бы все временные изменения исторической жизни.

Известный историк А. Я. Гуревич сформулировал свои претензии достаточно жёстко: «Историософия любого толка глубоко дискредитирована, — полагал он, — и историческая наука перестает быть пленницей цельнонатянутых априорных метафизических конструкций. Историки провозглашают Декларацию независимости своего ремесла» [4]. С другой стороны, философы также отвергают принципы историософии. В.П. Филатов полагает, что, сколь бы ни была велика историческая интуиция и эрудиция авторов историософских систем, они поневоле вынуждены интерпретировать значительную часть привлекаемого ими исторического материала через собственные априорные схемы [5]

Критика историософии исходит из положения о «навязывании» истории априорных мыслительных схем, между тем, важно отметить, что при историософском подходе ход истории может выступать как некая первичная смыслоопределяющая категория. Ход истории, несущий определенные смыслы, обладает способностью как подтверждать, так и опровергать отдельные историософские концепции, таким образом как раз и обнаруживая их «произвольность» и «априорность». Конечно, историософия – это всегда интерпретация, но это такая интерпретация, которая обязана считаться с историческими фактами, она не может их игнорировать и в конечном счете она определяется ими [6] Историософские концепции опровергаются не логическими аргументами, а историческими событиями. Именно событие и ограничивает «произвол» историософской системы.

Но в таком случае историческое событие должно оказаться знаком, тогда определенная система таких знаков образует текст. Такую систему мы будем называть в настоящей работе историософским текстом (ИТ). Б. А. Успенский писал: «История по природе своей семиотична в том смысле, что она предполагает определенную семиотизацию действительности — превращение не-знака в знак, не-истории в историю» [7]. Таким образом, историософия в нашем понимании – это не только метафизика, но и семиотика истории. Историософский текст – это произведение или ряд произведений в рамках национальной письменной традиции, в которых исторические события (уже произошедшие, происходящие или только ожидаемые в будущем) образуют определенную знаковую систему. «Семиотически отмеченные события, — пишет Б. А. Успенский, — заставляют увидеть историю, выстроить предшествующие события в исторический ряд... В дальнейшем могут происходить новые события, которые задают новое прочтение исторического опыта, его переосмысление. Таким образом прошлое переосмысляется с точки зрения меняющегося настоящего» [8].

Это значит, прежде всего, что история коммуникативна. Историософия оперирует не застывшими догматизированными смыслами, но находится в состоянии непрерывного диалога – с теми или иными традициями, с научным разумом, с самой историей и теми силами, которые могут стоять за ней. Исторический процесс при историософском подходе может представать как коммуникация между социумом и индивидом, социумом и Богом, государством и исторической судьбой и т. п.; во всех этих случаях важно, как осмысляются соответствующие события, какое значение им приписывается или с них «считывается» [9]

Критический и аналитический подходы к историософии

Истоки ИТ исследователи находят в различных религиозных традициях мира. В этой связи говорится об историософии Авесты, иудейской, христианской, исламской историософии и т.д. Некоторые исследователи обнаруживают тип историософского мышления в позднеантичной философии [10]. Однако, в перечисленных случаях историософия является нераздельной частью космогонии или эсхатологии. При этом, конечно, следует иметь в виду, что до XIX столетия историософии, в строгом смысле слова, нет, но ИТ является составной частью богословской, философской, социально-политической и художественной литературы.

Таким образом, понятие ИТ существенно шире как термина «историософия», так и тем более – «философия истории». Сферы, которые не принято связывать с историей, которые считаются «неисторичными» – как философия или теология – в действительности могут являться частью ИТ. ИТ не является отдельной областью философского знания об истории, не является разоблачением конечного смысла истории («телеологизм», «финализм»). ИТ изначально связан с космогоническим и эсхатологическим мифом, а в средние века – с теологией, историографией и – особенно на Руси – с поэзией (былины, исторические песни) и публицистикой.

Начиная с Нового времени мы обнаруживаем ИТ в политических трактатах, утопиях, посланиях, затем в художественных произведениях, пока, наконец, после Французской революции в конце XVIII века не появляются собственно историософские системы. Но уже к концу XIX столетия эти системы подвергаются серьезной и во многом оправданной критике со стороны профессиональных историков. Между тем, это вовсе не означает, что сами историки полностью свободны от «априорных» историософских представлений, довлеющих им. Так или иначе, но любой историк имеет представление о том, как движется история, кто или что является субъектом исторического процесса, что именно позволяет произойти тем или иным изменениям, которые обозначаются как исторические. Впрочем, эти позиции в последнее время как раз и стали основной проблематикой так наз. «критической» истории.

Выше уже говорилось, что историософия как своего рода «суперистория» неизбежно истолковывает исторический процесс при помощи таких понятий, как нация, народ, государство, общество, земля, дух или характер народа. Современный критический подход ставит эти сущности под вопрос: «Философско-историческая мысль осознала всю проблемность оперирования сущностями, которые традиционно полагались в качестве крупномасштабных субъектов истории, воспринимавшихся также и как носители исторического смысла («дух народа», «нация», «государство» и т.п.). Общим стало и представление о невозможности универсального телеологического детерминизма. Поэтому стала сомнительной тематизация какого-либо будущего или тем более окончательного исторического состояния, которое необходимо должно наступить и способно поэтому объяснить прошлое и настоящее через их движение к этому состоянию» [11].

Пожалуй, можно согласиться с Зайцевой, которая видит в борьбе pro et contra историософии противостояние «романтически-консервативных» и либерально-экономических установок [12]. Либеральная политическая философия и неоклассическая экономическая теория, основанные на отказе от какой бы то ни было метафизики, считаются общепризнанными в современных западных обществах и постепенно становятся всё более доминирующими, поэтому идейные подосновы для историософских построений все более сужаются. В конце ХХ – начале XXI вв. на Западе ведущими отраслями философско-исторического знания становятся критическая и аналитическая философия истории, «метаистория», или новая интеллектуальная история.

В ряде работ (в частности, в ставшей интеллектуальным бестселлером в 70-е годы XX века книге американского философа и историка Х. Уайта «Метаистория») историописание уравнивается с литературными жанрами, и ведущими свойствами исторического рассказа («нарратива») становятся его характеристики как текста. Исторический нарратив анализируется по литературоведческим канонам – по тому, как разработана его фабула, каков характер его действующих лиц и т.д. Исторический текст практически уравнивается с художественным, изображаемая история здесь имеет приблизительно такое же отношение к действительности, какое и, к примеру, в реалистическом повествовании, вроде «Капитанской дочки» или «Войны и мира». Как сформулировал П. Рикёр: «История – это… артефакт литературы» [13]. Каждый автор (в особенности это относится к историографии XIX века) обладал своими установками и устойчивым набором предпочтений, что и позволяло ему так или иначе выстраивать исторический материал. Эти непроговариваемые предпосылки, представления, принятые «по умолчанию» и составляют «метаисторический» уровень любого исторического текста. На этом уровне создается и используется архетипическая фабула, по которой и строится исторический текст в ту или иную эпоху. В основе этой фабулы, как считает Х. Уайт, всегда лежат тропы – ирония, метафора, метонимия или синекдоха. Так, для просветителей характерны организующая ирония и проистекающий от неё скептицизм, для романтиков – метафора (например, метафора организма) и т.д.

Русская земля и "последние времена"

Однако, ни критический, ни аналитический подходы нехарактерны для русской историософской традиции. «Историософизм – отличительная черта русской культуры» — пишет Л. А. Трубина [14]. Именно так: в нашем случае следует говорить не об исторической науке и не о философии, но о национальной письменной традиции, о всей культуре в целом. «Русское влияние в южнославянских странах касалось исторической литературы… Ни одна страна восточноевропейской литературной общности XI—XVI вв. не имела такой развитой исторической литературы, как Россия. Ни одна страна не имела и такой развитой публицистики», — отмечает академик Д. С. Лихачев [15].Современный исследователь В. А. Кошелев называет историософию «особенной наукой». Он считает, что: «Историософия – это интуитивное переживание судеб народов, эстетическое и этическое осмысление основ их исторического бытия, отыскание «корней» и прозрение будущей «судьбы» [16].

К. Г. Исупов также настаивает на том, что историософия – это эстетическое переживание истории. С XIX в., пишет он, идет эстетизация истории в русской мысли, эстетизация материи факта, события, процесса, эстетическая мотивация поступков и т.д. [17] Р. Ф. Юсуфов дополняет эту мысль: «Эстетическое постижение истории принципиально нерационалистическое… оно вводит в историю экспрессию Откровения, выявляет интеллектуальные и духовные аспекты истории» [18]. Если согласиться с такой трактовкой, то мы вправе предположить, что литературные или близкие к литературным жанры – более органичная форма для историософских построений. И русская литература полностью подтверждает данный тезис.

Действительно, задолго до возникновения истории как науки и историософии как философской системы русская культура у самых истоков своих обнаруживает историософскую мысль, историософский текст. Предметом этой мысли, прежде всего, являются сама история, ее цели и конечные судьбы, то есть, эсхатология. ИТ русской культуры с самого начала и до настоящего времени обнаруживает тесную связь с эсхатологией.

Довольно затруднительно выявить истоки историософского текста русской культуры, поскольку на данный момент науке неизвестны достоверные дохристианские космогонические и эсхатологические мифы. Попытки их реконструкции трудно признать удачными. Вместе с тем, древнерусские памятники письменности XI-XII вв., несомненно, уже содержат фрагменты ИТ.

Уже первое оригинальное и значительное произведение русской словесности «Слово о Законе и Благодати» (1051) митрополита Киевского Илариона дает начальный русский взгляд на мировую историю, то есть, здесь можно говорить о вполне определённом ИТ в рамках основной политико-теологической темы трактата. Ключевая историософская категория здесь – земля и в частности Русская земля. Автор «Слова» имеет представление о единой «Русьской» земле, которую хорошо знают повсюду: Не въ худѣ бо и невѣдомѣ земли владычьствоваша, — говорит он о русских князьях, — нъ въ Русьцѣ, яже вѣдома и слышима есть вьсѣми четырьми коньци землѣ[19] . Русь как земля и как народ, просвещенные Благодатью, представлена в «Слове» полноправной частью христианской ойкумены.

Толковая Палея (ТП) и «Повесть временных лет» (ПВЛ) дают уже развернутые образцы ИТ. И здесь также одной из центральных категорий выступает Русская земля. В ПВЛ слово «земля» относится к существительным, наиболее часто употребляемым летописцем (238 упоминаний), и стоит по частоте упоминаний на третьем месте после слов «лѣто» (412 упоминаний) и «Богъ» (302 упоминания). Из всех «земель» древнерусского книжника, — как отмечает И.Н. Данилевский, — больше всего занимает Русская земля (62 упоминаний) [20]. Причём для летописца синонимичным её обозначением является «Скифия» — «Скуфь»: И бе множество их, седяху бо по Бугу и по Днепру оли до моря, и суть городы ихъ и до сего дне, да то ся зовяху от Грекъ Великая скуфь [21] . Таким образом, на Руси определенная местная память об топониме «скифь» («скуфь») дожила до времен первых летописей, т. е. до первой четверти XII века, хотя автор этого фрагмента и оговаривается, что зовётся так земля «от Грек» [22]. Скуфь, Скифия – древнейшее историческое название территории юга России, поэтому нет ничего удивительного в той роли, которую впоследствии сыграет скифский сюжет в историософском тексте русской культуры. Скифский сюжет берёт своё начало, как мы видим, именно в ПВЛ.

Помимо «земли», ключевой историософской категорией ПВЛ оказываются «народы» («языки»). «Содержание ПВЛ можно охарактеризовать как самое первое в Древней Руси историографическое исследование о месте и роли славянских племен в мировом историческом процессе, — о месте «русичей» среди прочих племен, а также о возникновении русского государства и его правящих династий» [23] — отмечает И. В. Дергачева относительно историософских аспектов ПВЛ. Основной пафос летописца, по мнению исследовательницы, заключается в том, что история Руси может выступать на равных с историей древнейших государств и цивилизаций. Русь наследует политические и культурные формы древних народов и стремится преуспеть как в достижении христианских добродетелей, так и в обретении политической мощи.

Основанием для такой историософской позиции русского летописца служат, прежде всего, важнейшие для него факты истории. Русское государство возникает в IX веке, после того, как оформились все мировые религии, следом за VII Вселенским Собором и фактически сразу после того, как раскол Западной и Восточной Европы (1054) становится необратимым. Русь появляется в самом разгаре мировых событий, и само это явление рассматривается носителями книжной культуры как знак, в плане исторической семиотики. Это явление может вызывать предположение о какой-то особой цели.

Эсхатологический выбор

Древнерусским книжникам эта цель, конечно же, видится в принятии христианства и конкретно в его эсхатологических и сотериологических аспектах. Выбор православия после кропотливого изучения всех вер и накануне Великой Схизмы двух христианских конфессий может рассматриваться как эсхатологический выбор. Автор «Слова» митрополит Иларион ясно сознает это, когда пишет, что русские держат предание семи Вселенских Соборов [24]. Нужно устоять и удержать это предание во что бы то ни стало перед лицом наступающих «последних времён» — в этом, судя по всему, и заключается миссия новокрещёного «Русьского» народа, как понимал её митрополит Иларион и монахи-летописцы XI-XII веков. Как известно, древняя Русь приняла Крещение в 80-е гг. X в., или около 6496 г., согласно принятой тогда в Восточной церкви системе летосчисления. То есть, христианский мир пребывал в самой середине седьмого тысячелетия своей истории и на исходе первой тысячи лет после Рождества Христова, состоявшегося, согласно наиболее признанным в то время вычислениям, в 5500 году. Между тем, существовали авторитетные предания о том, что именно на седьмой тысяче лет от сотворения мира наступит «конец всего», Страшный Суд. Эсхатологические ожидания, как отмечают современные исследователи, были особенно сильны около 1000 г. от Р.Х. и в течение первой трети XI века. Поэтому представляется весьма правдоподобной гипотеза, выдвинутая рядом современных историков о том, что принятие христианства на Руси частично было вызвано эсхатологическими настроениями, охватившими Европу в преддверии 1000 года [25].

И. Н. Данилевский вслед за другими историками особо выделяет период 1036-1038 гг. (т. е. проречённая в Апокалипсисе христианская «тысяча лет», начинающаяся после Вознесения, плюс 42 месяца «антихристовых» («последних») времён. Представляется убедительной реконструированная им историческая логика, согласно которой 1038 год, год так наз. «кириопасхи» был особым образом эсхатологически отмечен, и именно накануне Пасхи, на Благовещенье 25 марта 1038 года будущий митрополит Иларион произнёс своё слово в новоосвященной церкви Благовещенья на Золотых воротах в Киеве. Да и сами Золотые ворота строятся как раз в 1036-1037 гг. по аналогии с Иерусалимскими и Константинопольскими. Всё это, несомненно, символизирует приход Благодати на Русскую землю, ведь Золотые ворота строились (и ещё будут после строиться во Владимире) для того, чтобы именно через них в город вошёл Исус Христос. Следовательно, за Киевом закрепляется семантика Нового Иерусалима: «То, что каменное строительство в Киеве изначально велось в подражание Константинополю, ни у кого не вызывало и не вызывает сомнения. Мало кто не догадывался и о том, что сама городская структура Константинополя отстраивалась во образ Иерусалима, чем подчеркивалась преемственность новой христианской столицы в деле спасения человечества — роль, утраченная «ветхим» Иерусалимом. По этой логике, организация городского пространства Киева во образ Константинополя также могла восприниматься современниками как претензия на право стать новым центром мира, столицей богоизбранной, обетованной или обещанной земли…» [26].

Таким образом, есть основания предполагать уже в 30-х годах XI в. начало формирования на Руси представления о Киеве как Новом Иерусалиме — центре спасения человечества. «Государственную идеологию» Руси времён князя Ярослава Мудрого можно было бы выразить следующим образом: Киев — Новый Иерусалим, а окружающие христианские земли — богоизбранные. Но богоизбранность «Русьской» земли, понимаемой как совокупность христианских (православных) земель (своего рода «территория спасения» ), могла быть основана только на близящемся светопреставлении – хоть и «не случившемся» в 1036-1038 гг., но всё ещё вполне вероятном. Эсхатологическая идея в то время довлела не только новообращённой Руси, но всей христианской Европе. В Византии и других христианских государствах «вопрос о близкой кончине мира был в полном разгаре» [27].

Но и после «пика» эсхатологических ожиданий, во второй половине XI в. идея избранности Руси в «последние времена» сохраняет свое значение. Достаточно чётко выражена она, в частности, в «Чтении о житии и о погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба», принадлежащему летописцу Нестору. Нестор приводит в связи с Русью упомянутую выше евангельскую притчу о хозяине, нанимавшем работников в свой виноградник. Перефразируя её, он пишет: «Поистине бо и си праздьни быша, служащеи идолом, а не Богу. Но еда благоволи Небесныи владыка… в последьняя дьни милосердова о них и не дасть имь до конца погыбнути в прельсти идольстеи». Таким образом, «одиннадцатый час» иносказательно понимается как «последние дни» истории, а «служение идолам» — как «праздность», от которой Небесный владыка избавляет Русь по милосердию своему.

Ещё более отчетливо представление об избранности Руси в «последние времена» выражено в заголовке Новгородской Первой летописи младшего извода, в котором автор обещает поведать, «како избра Бог страну нашу на последнее время» [28] и «…събысться пророчество на Русьстеи земли… Благословен Господь Исус Христос, иже възлюби новыя люди Русьскую землю…"

И. Н. Данилевский в ряде работ, получивших широкое признание в последнее десятилетие, выдвинул гипотезу об эсхатологии как своего рода конструктивном принципе древнейшей русской летописи: «Поскольку эсхатологические мотивы так или иначе присутствуют практически во всех рассмотренных фрагментах текста Повести временных лет, можно думать, что именно эта тема являлась определяющим и системообразующим концептом, лежащим в основе летописных текстов в целом» [29] — утверждает исследователь. И. Н. Данилевский предполагает убедительную интерпретацию заглавия первого русского летописного свода, где «временные лета» означают «преходящие сроки»: «Повесть временных лет» — это не «Предания минувших лет», а скорее «Весть последних времен». Именно и только в эсхатологической перспективе становятся ясны мотивы богоизбранности «Русьской земли», которые можно считать смыслоопределяющими для русского ИТ, каким мы его видим в «Слове» митрополита Илариона и ПВЛ. «Страшный Суд и следующий за ним Конец света – доминирующая тема русского летописания, оригинальной древнерусской литературы в целом... Сами же "русьские" государства – от Руси Киевской и вплоть до Российской империи – при всех различиях основывались на обобщающей идее богоизбранности и по существу своему были м и л л е н а р и с т с к и м и и х и л и а с т и ч е с к и м и» (разрядка авт. – И.Б.) [30].

Но и советский период, добавим мы, не становится здесь исключением. Мессианство русского (а после Великой Отечественной войны – советского) народа и хилиастическая основа коммунистической идеологии сыграют существенную роль в будущем, продолжив традицию «милленаристских» государств на Русской земле.

Таким образом, идея Русских как «новых людей» и Руси как царства «последних времен» есть основополагающая и фундаментальная предпосылка историософского текста русской культуры и в частности, как мы убедимся дальше, ИТ русской революции.

[1] Впервые термин «историософия» употреблен в докторской диссертации польского философа, левого гегельянца Августа Чешковского «Пролегомена к историософии», Берлин, 1833.

[2] Философская энциклопедия. М. 1998.

[3] Ср.: ««Основным полем, на котором работает большинство историософов, являются некие глубинные структуры, своего рода архетипы нашего исторического понимания, можно сказать, что это своеобразная метафизика исторического разума». Зайцева Н.В. Историософия как метафизика истории. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. Самара, 2005. с. 104.

[4] Гуревич А.Я. Двоякая ответственность историка // Проблемы исторического познания: мат-лы междунар. Конф. 19-21 мая 1996. М., Наука, с. 11-24, с. 18.

[5] Зайцева. Указ. соч. С. 92.Филатов В.П. Историософский и критический подходы в философии истории // Проблемы методологии: Сб. научных статей, посвященный памяти профессора В.Н.Борисова. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1998. С. 88-104.

[6] «Историки согласятся, что историческая процедура, или метод, заключается в сущности в интерпретации фактических данных». Р. Дж. Коллингвуд. Идея истории. С.13.

[7] Успенский Б.А. Избранные труды, том 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. – М.: Издательство «Гнозис», 1994. – 432 с. 11.

[8] Успенский. Указ. соч. С. 14-15.

[9] Там же, с. 10.

[10] Ср.: «Тип историософского мышления формируется в античной культуре, развивается в европейской и исламской средневековой культуре и обретает свою вершину в универсальных метафизических системах классической европейской философии, а также в тех философских течениях XX в., которые тесно связаны с традиционными христианскими парадигмами». Гутов Е.В. Историософия // Современный философский словарь / Под общей ред. д. ф. н. профессора В.Е. Кемерова. – 2-е изд., испр. и доп. – Лондон, Франкфурт-на-Майне, Париж, Люксембург, Москва, Минск / «Панпринт», 1998. – 1064 с.

[11] Кимелев Ю.А. Философия истории // Современная западная философия. Словарь. М.: , 1998. С. 434-437. С.436.

[12] Зайцева, с. 96.

[13] Рикёр П. Время и рассказ. М., СПб, 1998. т.1. с. 187.

[14] Трубина Л.А. Историческое сознание в русской литературе первой трети ХХ века: типология и поэтика. Дисс. на соиск. Уч. Степ. Доктора филологических наук. М., 1999. с. 5.

[15] Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд. М.: Наука, 1979. 360 с. С. 14.

[16] Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М. 2000, с. 195-196.

[17] Исупов К.Г. Русская эстетика истории. Спб. 1992. с. 23.

[18] Юсуфов Р. Ф. Историческая наука и историософия литературы: (о науч. и эстет. постижении истории) // История национальных литератур: перечитывая и переосмысливая. – М., 1996. – Вып. 2. – С. 5–41. С. 32

[19] Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994. С. 72-73.

[20] Данилевский И.Н. Повесть временных лет: Герменевтичекие основы изучения летописных текстов. М.: Аспект Пресс, 2004. — 383 с. С. 193.

[21] Библиотека литературы Древней Руси. Том 1.Спб. «Наука», 2004. – 543 с. С. 70.

[22] Словосочетание «от Грек», как было доказано, не означает «с греческого языка»: словосочетание «отъ Грекъ» не могло обозначать: ‘с греческого языка’, а значило только: ‘от людей греческой народности’, ‘от земель, обитаемых греками’ и ‘от Греции, из Греции’; См.: Данилевский, с. 132.

[23] Дергачева И.В. Эсхатологические представления в русской литературе XI-XIX вв. Дисс. на соиск. уч. Степ. Доктора фил. Наук. М., 2004. С. 114-116.

[24] «… и святыихъ отьць седми събор предание дьржаще» Иларион, с. 68. Последний признанный полнотой православия VII Вселенский Собор состоялся в 787 г., т.е. за несколько десятилетий до летописной даты рождения Русской государственности. VIII-й же Собор, согласно православному преданию, состоится в последние времена, т.е. несёт ярко выраженную эсхатологическую нагрузку.

[25] Лобачев В. Судные дни Руси // Наука и религия. №4, 1993. Гиппиус А. 6700 год от сотворения мира // Родина. 2002. № 11-12. С. 106.

[26] «Золотые ворота были построены непосредственно к 1036–1037 г. Одновременно с ними в Киеве возводились храм св. Софии, монастыри свв. Георгия и Ирины. Золотые ворота в Киеве в сознании их строителей имели своим прототипом не только Константинополь, но и Иерусалим. Отсюда понятно, почему они были не только и не просто главными, парадными, но и Святыми (иногда так и назывались современниками). Они как бы приглашали Иисуса Христа войти в Киев — как Он входил когда-то в Иерусалим — и благословить стольный град и землю Русскую». Данилевский, 197-198.

[27] Сахаров В. Эсхатологические сочинения и сказания в древнерусской письменности и влияние их на народные духовные стихи. Тула, 1879. С. 59.

[28] Новгородская Первая летопись старшего и младшего извода. М.; Л., 1950. С. 103; ср. ПСРЛ. Т. 5. Вып. 1.: Софийская Первая летопись. Л., 1925. С. 8.

[29] Данилевский И.Н. Повесть временных лет: Герменевтичекие основы изучения летописных текстов. М.: Аспект Пресс, 2004. — 383 с. С. 267.

[30] Там же, с. 238-241.


Прикреплённый файл:

 Эсхатологическое измерение историософского текста, 25 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

27 сентября 16:30, Житель:

"при всех различиях основывались на обобщающей идее богоизбранности и по существу своему были м и л л е н а р и с т с к и м и и х и л и а с т и ч е с к и м и"

Спор между евреями и русскими на тему о том, кто больше еврей


27 сентября 16:46, Посетитель сайта:

этот спор имеет смысл!

А вы хотите, вот так, за здорово живёшь, сдать самое главное, что у нас есть - "евреям"? после стольких веков крови и мучений просто "отдать" свою богоизбранность как ненужную вещь? Богоизбранность, в которой не сомневались святые - от преп. Сергия до преп. Лаврентия Черниговского и Серафима Вырицкого? Типа, наигрались, и будет? Станем овощи выращивать в лесу?

Так леса сгорят, жить станет негде.


27 сентября 18:20, Житель:

Не хватит ли играть ? Тем более на чужом поле.

Не пора ли леса тушить ?


28 сентября 02:33, Посетитель сайта:

вы где живёте?

Я, например, в России, и русская история для меня - это своё поле, а не "чужое".

А леса - тушите, тушите. Пирогами, да блинами, да сушеными грибами... Ещё ярче и яснее будет гореть.


28 сентября 09:31, Житель:

Вы, господин Посетитель, живете не в России, а в "идеологическом пространстве". В "Палестине мысленной".


28 сентября 11:48, Посетитель сайта:

а Вы, можно подумать, не там живёте?

(Конечно, Вы можете о себе мечтать и по-другому)


28 сентября 23:06, Житель:

Мечтают в основном авторы подобных материалов


29 сентября 10:42, Посетитель сайта:

ну да: Вы не такой, как "энти", они мечтают, а один Вы "живёте". Живёте, конечно же, на земле, пьёте кровь с молоком из своей коровы, носите порты и скуфейку. А иногда только заходите в "мысленное пространство" поболтать о том о сем на форумах и в блогах. И потом - сразу обратно в леса, пожары тушить.

Интересная у вас жизнь...



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019