25 июля 2017
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Яна Бражникова
8 октября 2010 г.
версия для печати

Авангард и традиция в ситуации Постмодерна. Тезисы I-II.

Становится очевидным, что истина – то, что не подлежит разоблачению. Истина не спрятана и потому не может быть «найдена». Ситуация постсовременности — это «антидетектив». Всё происходит в событии, в про-явленности, которая и есть своеобразная «трансцендентность». И история совершается именно потому, что ничего не скрыто

Авангард и традиция в ситуации ПостмодернаЭтой публикацией Правая.ру открывает серию концептуальных статей, посвященных проблеме отношений Традиции и Модернизации (Модерна). Данный фрагмент представляет собой развернутый комментарий к тезисам программного доклада "Авангард и Традиция в ситуации Постмодерна". Тезисы доклада были озвучены 22 октября 2009 г. в Институте динамического консерватизма

I. Традиция — (Модерн) — Постмодерн — три оптики, или три способа представления.

Традиция-Модерн-Постмодерн – это не кусочки паззла, не «понятия» и не «типы». Не слои в структуре личности. Модерн – это ключевое, центральное и по сути единственное Событие в истории. История — это история Модерна. И не потому что, как считает Ясперс, архаические культуры были до истории, в циклах и проч. Сам способ циклического описания времени возникает довольно поздно в ходе модернизации — наряду с линейным временем и в тесной связи с ним. И всевозможные аппеляции к "древней Индии" или "древней Греции" лишь подчеркивают, как важно было непременно обнаружить у них пресловутый «циклизм».

Всё, что мы знаем, мы знаем только в результате модернизации. Наша плоть, наша оптика, наши категории – все это, мягко говоря, не априорно, но выработано в ходе модернизации. Мы полностью и без остатка изготовлены модерном и на все смотрим через призму модернити. То есть у нас нет и не может быть точки зрения «птичьего полета» по отношению к рассматриваемым феноменам – они во плоти, мы во плоти, история тоже непрозрачна, неинтеллегибельна, она плотная — и выход к Традиции — только через плоть Модернити. Те же, кто начинает вещать о традиции с позиции «духовности», игнорируя плоть, историчность, схваченность предсуществующим нам смыслом — те, собственно, и воспроизводят модернизм per se.

Оптик три, но они не носят названия «прошлое», «настоящее» и «будущее». Или «традиция», «модерн», «постмодерн». Традиция как таковая, «сама по себе» нам абсолютно недоступна. Она дана только в обработанном виде — в оптике модернити. Это первая о.

Модерн конструирует собственную оптику, представляя сам модерн в модернистской же оптике. Это вторая о. Ее вполне реально реконструировать, так как, собственно, она и запрограммирована на бесконечное самовоспроизведение, самовосстановление. «Триста лет и все одно и то же» (Маркес) – это не об архаике, это о Модерне.

Наконец, возможно мыслить модерн в оптике постсовременности. Точнее говоря, «постсовременность» и есть оптика и только оптика. Даже менее – это просто ситуация, в которой модерн смотрится иначе, чем в оптике 2. Сама эта ситуация никем не наблюдается и не видится, так как нет никакой внеположной ей точки наблюдения. А все попытки «определить постмодерн», то есть представить его тем или иным образом лишь возвращают нас ко второй оптике «модерн глазами модерна». Поэтому никакого «постмодерна» как особой реальности нет и не может быть, а пресловутые постмодернисты реальны не более, чем зеленые человечки. (Об этом будет сказано подробнее далее).

Возникает вопрос: а как же «традиция в оптике постсовременности»? Увы, не надо иллюзий. См. пункт первый — «традиция в оптике модерна» и никак иначе. Все, что мы знаем о ней, весь наш опыт «традиционного» терминологически, эмоционально, политически и социально сконструирован модернити.

От оптики нельзя отстраниться: в отличие от эпохи, парадигмы, типизации и проч., она инкорпорирована, встроена в практику, неотчуждаема. Как говорят французы, она существует a notre insu. Что не означает, что ее невозможно артикулировать, попытаться редуцировать, преодолеть как обусловленность, как препятствие. Однако ценность редукции в данном случае именно в том, что она никогда не бывает полной.

Итак, неустранимая и непрозрачная воплощенность оптики, а не «мировоззрение», «концептуальный каркас» и проч. «Плоть, а не сознание» — хотя и сознание, но вслед за плотью.

Тот, кто пытается позиционировать собственную необусловленность, внеположность, «свободу» — именно в этом наиболее предопределен, так как воспроизводит эту самую обусловленность в чистом виде, нерефлексивно. Следовательно, необходимо принять эту оптику как то, что уже-принято. Такое принятие «освобождает, освобождая от иллюзии свободы». В этом смысле контр-модернистская поза ставит нас в полную зависимость от последнего. Напротив, знак «made in modern» — ставит под вопрос модернистскую логику, разоблачая ее. Модерн, модерн – и только модерн!

В самом деле, существует два Больших Рассказа (то есть способа представления истории): историцистский (создает иллюзию периодичности, смены эпох, прогресса, единой «мировой» истории и т.д.) и аисторичный (он же «циклический», он же структуралистский, он же романтический, он же традиционалистский, он же «цивилизационный подход» и т.д.). Разумеется, оба являются двумя ликами Модернити и ее ключевыми когнитивными сюжетами («трендами»). Ясперс попытался «поженить» их в концепции «осевого времени» для ликвидации противоречия — но в результате получился модернизм в квадрате и экстраполяция циклического состояния против исторического. (Вообще т.н. «экзистенциализм» активно работал с этой проблемой и являет последние блистательные образцы модернити.)

Очевидно, что история уходит от обоих способов «снятия» — как от того, что сводит ее к движению (пусть даже «потоку»), так и от того, что сводит ее к присутствию и структуре. К середине 20-го столетия поиск «третьего», немодернистского пути к истории становится ключевой проблемой и остается таковой до сих пор.

Однако еще в ходе Второй Мировой войны Н. Элиас подробно изложил эту коллизию в предисловии к книге «О процессе цивилизации», наметив альтернативу — антропологический метод в описании модернизации. Несомненной альтернативой позже стал метод генетического структурализма Бурдье («встреча двух историй») и «археология» Фуко (т.е. «критическая история»).

Несмотря на это, сегодня по-прежнему Традицию-Модерн-Постмодерн описывают как «смену волн», эпох, формаций и т.д. Особенно фатально это происходит у англо-американских мыслителей (третья волна, пять стадий — Тоффлер, Ростоу и проч.), которые как раз продолжают традицию европейского модернистского историцизма в стране, лишенной истории. Либо – и это подается как «альтернатива», хотя этой «альтернативе» уже сто лет в обед – предлагается говорить в шпенглерианском духе о неподвижных ядрах и цивилизациях вне дискурса «мировой истории» или – что то же самое о «парадигмах». Последние, хоть и сформировались в истории (а то и существуют предвечно, подобно архетипам), на сегодняшний день предстают как три типа – а-историчные и структурные или как три уровня (в личности или в том или ином феномене).

В обоих случаях сам исследователь (или просто «тот, кто говорит») подобен Богу, гегелевскому Разуму или бармену, который готовит коктейли из различных уже готовых сподручных средств (смешивая, отделяя и т.д.). И здесь и там мы наблюдаем и описываем историю со схоластической позиции «вне истории», не ставя под вопрос саму возможность последней. И не ставя под вопрос собственное место в ней.

Откуда берется такая позиция? В ней – самая суть модерна как установки. Это главное «изобретение» модернити. Быть современным (modern) — это не идти в ногу со временем или отрицать старое — это прежде всего быть неподвластным времени, быть выше его, иметь власть над ним. Препарировать, расчленять (периодизировать), выделять «структуры» и «снимать» в аисторичных образах. Производить вечность. Ибо, как будет сказано дальше, традиция не знает «вечности» и противопоставленной ей временности. «Etre modern» — было прекрасно описано Бодлером.

Значит ли все это, что мы все суть люди модерна и на этом точка? Что все это как началось в XVI-м веке, а то и раньше, так все никак и не кончится?

Отнюдь. Прежде всего сам «человек модерна» не был таковым. Кант прекрасно это заметил: «Наш век — не стадия просвещенности, но именно век Просвещения». Процесс, а не его результат. Это он — о своем веке, не о нашем с вами.

Человек Просвещения, человек Модерна был на самом деле плоть от плоти Традиционным человеком. За всеми этими париками, фижмами, часами, специализированными буржуазными интерьерами скрывались глубоко и органически традиционное тело, традиционное сознание, традиционная социальность. Вы спросите: а почем ты знаешь, что они «традиционные»? Традиция ведь, ты говоришь, от нас скрыта? Да, но это именно те измерения которые и подвергаются тщательной обработке со стороны модернити, модернизации, просвещению. Именно потому они и были людьми Просвещения, что подлежали возделыванию, самоконструированию, изготовлению человека Просвещенного, который есть Будущеее, но никак не настоящее. В этом смысле Ницше — ярчайший выразитель модернити и его пафосное «Человек — это мост, ведущий к Человеку» гениально вуалирует социально-экономические процессы индивидуализации.

Однако, Человек и впрямь прошел по мосту (хотя суть Модерна именно в том, чтобы бесконечно отодвигать «другие берега» — берега Просвещенности) и оказался в ситуации полной и тотальной просвещенности. Тело, пол, полития, социальность... — все оказалось уже-просвещенным и тотально «отпущенным» (эмансипированным — Ж. Бодрияр, «После оргии»). Утопия осуществилась и тем самым самоупразднилась.

Мы живем в этой реализованной утопии и мы, собственно и являемся пресловутым Сверх-Человеком, человеком просвещенным, человеком модернизированным. Не вдруг и не сразу, но микроанатомически традиционное тело превратилось в тело воссозданное.

Лучшей иллюстрацией этого «процесса цивилизации» является история Железного Дровосека из «Волшебника изумрудного города». Сначала он был нежелезным, а плотяным. Но случайно отрубил себе руку. Пошел домой, заменил на железную. Снова за дело. Теперь нога. Тот же демарш. В конце концов – сердце.

Так он стал железным.

II. Традиция – ресурс Модерна. Ключевой и единственный. — Модерн ничего не изобретает, не создает своего. — Традиция как «топливо» модернити. — Модерн разрабатывает месторождение (плоть) традиции. Относится к традиции как к ресурсу. Без этого ресурса он не существует. — Модерн живет и питается Традицией, это не отрицание Традиции. Это возделывание и разработка – дренирование тела Традиции. — Конец или кризис Модерна – это кризис традиции как источника динамизма Модерна («Конец ресурсов»)

Сразу оговорим: «метафора» дренирования взята из фильма «Нефть» («There will be blood»). Это один из наиболее репрезентативных фильмов о Современности (модернити) в ее отношении к Традиции.

Модерн позиционирует себя с самого начала как Новое (время), как эпоха открытий (того, чего прежде не было). Весь современный пафос «подмораживания» Модерна любой ценой проходит под тем же знаком: мы теряем связь с источником инноваций, постмодернизм – это отказ от творения нового, питание падалью и т.д.

То есть это часть «бренд-легенды» — и на всех образовательных уровнях она прекрасно работает. Однако, если мы посмотрим внимательно, то увидим, что модерн и впрямь занят изобретением – но не новой реальности или новых институтов, а новых значений и новых статусов традиционных составляющих. Модерн — это кропотливый труд по воссозданию — переписыванию (письмо — ключевая метафора) существующей реальности. Весь пафос tabula rasa, «естественного состояния» и т.д. продиктован необходимостью самолегитимации, обоснования собственной автономности (на это работают миф о Маугли и о Робинзоне). Хабермас в свое время справедливо заметил, что автономия (Разума, Человека, Пролетариата, Экономики, Морали, Политики, ...) — ключевая головная боль модерна. Именно потому, что сам Модерн не автономен, а полностью захвачен Традицией и проблемой собственной обусловленности последней.

Т.н. анти- или пост-традиционный статус Модерна (Вольтер: «раздавите гадину!») — это желаемое, выдаваемое за действительное. Романтический модерн с его сознательной ориентацией на реконструкцию исконного, традиционного (национального, архаического и т.д.) — это наглядная иллюстрация того факта, что Модерн от позднего Возрождения и вплоть до экзистенциализма заворожен Традицией и не знает ничего, кроме нее.

Соответственно, именно Традиция и ее институты и становится предметом детализованной разработки (месторождения). Чтобы не упоминать «дренирование» — хотя оно очень наглядно, вспомним собственно философское понятие — абстрагирование.

Abstractio — это не отстраненное созерцание чего-либо (вот, кстати, характерный пример позднего модернизированного значения с присущим ему схоластическим и фланерским духом), но вполне конкретное действие — дробление, отделение частей от целого (ср. «дренирование»). Абстрагируются части толпы, которые возделываются до уровня «индивида», после чего толпа (традиционная социальность) превращается в гомогенную массу. Традиционный мир не знает никаких масс и как следствие — никакого тоталитаризма, вопреки страшилкам об архаическом деспотизме. Абстрагируется человеческое тело: история моды — это история изъятия и выделения то той, то другой части тела — категорическим, дисциплинарным образом посредством норматива «пристойного», также абстрагированного от своей собственной противоположности. Абстрагирующая работа «косметики» очевидна, если сопоставить ее с архаической раскраской лица — маскирующей и апеллирующей к сплошности — в противовес «индивидуализирующей» работе современного макияжа. То же можно показать на уровне трансформации костюма — от маскирующего традиционного костюма, служащего «соединительной тканью» с миром и пространством социальных значений — к рассечению тела и акцентированию его частей, которые соединяются воедино «операциональным» (а значит контролируемым, — Бодрияр) образом. Иллюстрацией модернизированной телесности — которая переживается (все еще!) традиционным образом — служит известная «Женщина» Мондриана. То есть в данном случае Мондриан как раз препарирует (рассекает) саму абстрагирующую логику модерна, — и таким образом «отсылает» именно к традиционному опыту телесности.

То есть, когда мы говорим о «дренировании» — не стоит представлять себе Модерн в образе Дракулы (хотя, конечно, вампирический сюжет очень близок сути модерна — но тут предстоит большая работа в свете его популяризации в постсовременной ситуации). Образ «Парфюмера» (Зюскинд) также точен лишь с оговорками.

Да, Модерн окапывает участки Традиции и выкачивает из них суть – эссенцию – аромат – причем так, что внешне целостность этих институтов остается неповрежденной и сохраняющей иллюзию насыщенности (нефтью). В силу чего сегодня наивные консерваторы продолжают считать Знание или Семью традиционными институциями, противопоставляя их «пост-традиционному — постмодерну. Однако суть не только в этом, а в том, что он превращает всю плоть Традиции в объект возделывания – почитания, даже сакрализации. Заметим, что в архаических, античных и средневековых, обществах sacre всегда одновременно (в переводе на наш, современный, язык) обозначает и возвышенный, и проклятый — «непристойный» объект. Значения эти не противопоставлены друг другу, но работают в принципиальном единстве и одновременности.

Это не «дуализм» и не диалектика — а то, на месте чего оба они возникают в ходе модернизации. Бахтин назвал это «амбивалентностью», Бодрияр — дуэльностью и взаимообратимостью, Бауман – двойственностью. Все трое прекрасно осознавали, что модернизированное имя обозначает именно нечто единое – но объединенное отнюдь не тем единством, какое использует модерн.

Дренирование – не просто потребление, отъятие, уничтожение традиции. Это прежде всего рассечение ее тела и его тщательнейшее бальзамирование, реставрация, музеизация. Модерн – это культ Традиции, по понятным причинам не ведающей никакой дистанции по отношению к себе – ни возвышающей, ни принижающей.

Поэтому работа Модерна проявляется не в изобретении – но в расчленении и поляризации, создающей незнакомые и не существовавшие прежде оппозиции – духовного и телесного (сам Картезий осознавал их схоластическую природу и в конце жизни решительно склонялся не в пользу дуализма), сакрального и профанного, повседневного (обыденного, рутинного) и необычного (разрывающего повседневность), личного и социального, интимного и публичного, религиозного и политического, пристойного и непристойного и т.д.

Отсюда «вытекает» также (вездесущность метафоры), что нефть – добытая и утилизованная, изъятая из тела – это вовсе не Традиция, хотя она и связана с ней, казалось бы, напрямую. Мы не просто имеем дело с «обескровленным», дренированным телом Традиции, мы еще имеем дело и с нефтью – эссенцией Традиции, которая является ее заменителем, подменой. Традиция и «отжатый» из нее Смысл, связаны так же, как вся совокупность живых и мертвых (органических и неорганических) составляющих, из которых возникает однородное вещество – нефть. То есть посмотреть на Традицию как на месторождение (иными словами, видеть «нефть», которая может быть теоретически изъята) – значит уже иметь дело с редуцированной Традицией, с традицией в техническом смысле слова. Значит видеть ее в «оптике» модернизации.

И все же: почему Модерн «заворожен»? Почему Традиция – единственный и безальтернативный «источник питания», и вся история Современности — это переход от одного – разработанного – участка Традиции – к другому – еще не дренированному, невозделанному? Почему, собственно, эта история длится — до тех пор, пока все тело не окажется абстрагированным и воссозданным – что само по себе поставит вопрос и о конце истории? Почему вообще Модерн болен эсхатологизмом – усматривая край света, мира или истории за каждым следующим поворотом – желая своего конца и при этом бесконечно отодвигая его как страшную правду «конца ресурсов»? (Примером чего является вся история Америки с момента своего «открытия»).

У Традиции есть то, чего никогда не удавалось достичь Модерну и что всегда оставалось его головной болью – та самая пресловутая «автономность» («свобода» — так она звучит в качестве модернистского «рассказа»), самообоснованность – понятно, что модернистская ценность потому и остается ценностью, что остается недостижимой целью для модернити. Весь «эпистемологический поворот» XVII в., «общественный договор» XVIII в., «реализм» (не путать с позитивизмом) XIX в., а также психоанализ, структурализм и даже фундаментальнвая онтология ХХ-го были разными пробами обоснования автономности — последний шанс для Современности порвать со своей зависимостью от Традиции.

Однако, Традиция, мыслимая как источник и ресурс, иссякла в силу своей конечности (дальше мы покажем, что брендирование Традиции в терминах Бесконечного, Вечного, Абсолютного было также «сознательной» стратегией Модерна, который таким образом стремился уйти от перспективы истощения своего ключевого и единственного ресурса); и это поставило под вопрос правомочность самой модернизации.

Что это значит: что мы нацело принадлежим Модерну, мы в его власти и т.н. «ситуация постмодерна» позволяет лишь оплакивать эту горькую участь, эту тотальную произведенность?

В том-то и заключается ситуация «просвещенности», что мы одновременно не можем не быть продуктом модернити и вместе с тем – и столь же необходимо – не можем им быть целиком. Как говорил Зиммель, в социально-историческом «быть внутри и вовне – это одно и то же». Однако только сейчас этот «парадокс» теряет свою парадоксальность, ибо конституирует нашу повседневность.

Особенно хорошо это видно на примере ключевого модернистского концепта – Истины, и сопутствующего ему «разыскания Истины» (Декарт). Как носители модернити мы не можем не стремиться к Ее разоблачению – и именно на этом нас ловят, подменяя истину чем-то иным.

Непросто это принять, но Традиция не знает абсолютизации Истины, хотя именно так мы привыкли представлять себе Традицию – связь с Истиной, Абсолютом, трансцендентным. Увы – это традиционалистская иллюзия, и мы здесь имеем дело с подменой. Истина как аподиктическое, автономное, абсолютизированное «понятие» возникает только с началом Нового Времени – разумеется, не без воздействия схоластики (которая отнюдь не равна Средневековью). Культ Истины как модернизм par exellence нашел отражение в рождении такого жанра, как детектив. Детектив вообще фирменный знак модерна и, соответственно, его популяризованной стадии ( поп-модерн ), свидетелями которого мы являемся сегодня. Истина, которая скрыта и подлежит разоблачению – вот главный сюжет Модерна. Детективный. Конспирологический. Закреплен в обороте «на самом деле...» — который является неслучайным паразитом попмодернистского общения.

Стремление к разоблачению Истины в истории Деррида в свое время справедливо охарактеризовал как «апокалиптическую моду» и сравнил с хамовым грехом, обнажающим то, что не подлежит обнажению. «Откровение» (Апокалипсис) — не только потому, что оно было открыто, но и потому, что не подлежит разоблачению. Истолковывать историю в свете реализации апокалипсиса – то есть разоблачать Истину Истории – значит искусственно завершать ее, превращать в нечто предрешенное. Превращать Откровение – остающийся открытым смысл – в детектив, в разоблачение, в конспирологию.

Вот это именно то, что больше «не работает». Детектив возможен лишь как жанр, он больше не отражает статуса Истины. Конспирологическая истина притягательна для нас именно потому, что мы «ведемся» на логику модернити, будучи плоть от плоти, принадлежа ей. И именно потому, что мы начинаем подозревать, что «что-то не так», появляется некто (или нечто), кто говорит нам: «Вы догадываетесь, что на самом деле...? Я открою вам...» Именно на этом «апокалиптическом, детективном комплексе нас «ловят» и «информируют», перенаправляя разоблачительный пафос куда следует. Именно потому, что мы и внутри, и вне модернити.

И именно поэтому становится очевидным, что истина – то, что не подлежит разоблачению. Как верно сказано: «Поэтому не стоит искать известные и знакомые следы и разоблачать давно не скрывающееся, а, напротив, всеми силами выпячивающее себя «тайное»: если затеешь кого-либо уличить, разоблачить, «вывести на чистую воду» – считай, что ты уже проиграл» (Николай Миронов)

Истина не спрятана и потому не может быть «найдена». Ситуация постсовременности — это «антидетектив».

Кстати, в кино впервые такой «антидетектив» осуществил Тарантино в фильме «Джеки Браун». В нем все составляющие классического, модернистского детектива и все возможности, чтобы он таким и остался. В этом случае героиня обречена. Однако она делает единственно верный ход, и все происходит именно таким образом: все всё знают друг о друге, все цели явны и все герои действуют в открытую. Сам ход сюжета опровергает и обыгрывает логику «конспирологического разума», и именно поэтому нет никакого внешнего по отношению к происходящему Субъекта, который занят «разысканием истины». Всё происходит в событии, в про-явленности, которая и есть своеобразная «трансцендентность». И история совершается именно потому, что ничего не скрыто.

ТЕЗИСЫ III-V

ТЕЗИС VI


Прикреплённый файл:

 Авангард и традиция в ситуации Постмодерна, 33 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

8 октября 21:27, Владимир:

Автору

Яна, извините, пожалуйста, что-то я такой заводной от Ваших статей. Наверное, есть от чего. Но только не "озвучены", а "оглашены". Даже должность такая раньше была глашатай (герольд), а "озвучиватели"/"озвучатели" или как-то там их ещё, это на Мосфильме.


9 октября 01:21, Слушатель:

Уважаемый Владимир, тезисы были всё же, скорее, озвучены, поскольку докладчиком выступал Бражников И.Л., а Яна выступала в роли содокладчика.


11 октября 00:58, k:

Владимиру

Спорное утверждение. Глагол "озвучить" в значении "огласить, высказать" довольно давно уже вошел в обиход, это такой социально-публицистический жаргонизм, но не ошибка.


18 октября 00:23, Посетитель сайта:

Юрий Коринец

Интересно!



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017