23 августа 2017
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Яна Бражникова
12 октября 2010 г.
версия для печати

Авангард и традиция в ситуации Постмодерна. Тезисы III-V

Раскрытие тезисов доклада в ИДК 22.10.2009

ТЕЗИСЫ I-II

Традиция полностью закрыта от настоящего: все традиционные формы «схвачены» модернистской оптикой. Мы описываем и мыслим Традицию языком и категориями модерна. Традиционное сознание не знает тех противоположностей, в которых их описывает диалектика просвещения: время-вечность, личность-общество, внутреннее-внешнее, естественное-искусственное, сакральное-профанное

III. Традиция дренирована Модерном (оптика Постмодерна).

Авангард и традиция в ситуации ПостмодернаТысячи страниц – плотных или хрупких (но все-таки плоть) — измучены во имя Вечности. Сколько слов и аргументов, чтобы сконструировать Культ Вечности и снобизм по отношению ко Времени! Одним из первых это стало очевидно М. М. Бахтину, писавшему в " Философии поступка" : «Обычное противопоставление вечной истины и нашей дурной временности имеет не теоретический смысл; это положение включает в себя некоторый ценностный привкус и получает эмоционально-волевой характер: вот вечная истина (и это хорошо) — вот наша преходящая дурная временная жизнь (и это плохо)».

В поиске пресловутой автономности (то есть в попытке разгадать секрет традиционной самовоспроизводимости), Модерн совершает удивительный ход – изобретает «вневременное», «бесконечное», «вечное» прямо из плоти Традиции – «всевременного», «конечного», «вечного». Слово «век» в переводе на язык современности означает одновременно и «временность», и «вечность». Традиции неведом пафос возвышения над временным (так же, как и над повседневным, обыденным, «неинтересным», телесным, «бренным»). Напротив, быть modern, напомним, — значит не зависеть от временного (уже интерпретированного как «низшее»), господствовать над временным, в пределе – самому творить – проектировать! – время. Собственно, модернистская революция и есть такого рода проба «власти над временем» — время обнуляется и пускается вновь. И отсюда же вся консервативно-революционная диалектика Модерна, ибо время по определению не конструируется и не обнуляется. Субъект не властвует над ним.

То же касается иллюзорно «чистой» и якобы автономной сферы «искусств», которая в результате долгого и кропотливого труда обосновывает право на «несвоевременность» (Ницше). Это же относится и к схоластическому времени нововременной науки, для которой фундаментальным условием является досуг («схоле») – время свободное от значений – политических, социальных, «эмпиричесих» (телесных). Позже других таким же образом обретает автономию и легитимирует себя в вечности сфера хозяйствования – экономический разум работает в чистой вечности, подчиняя время времени оборота. Итак, «Вечность» — самое успешное изобретение Модерна. Точнее – Модерн сам себя изобретает в качестве Вечности. Естественно, изобретает все тем же методом – рассечением целого — «века» на абстрагированные противоположности. Как следствие, мы представляем себе и мыслим Традицию как нечто вечное, духовное, бесконечное, сакральное, умопостигаемое, сверхразумное, архетипичное, постоянно возвращающееся, проявляющееся, повторяющееся и т.д и т.п. (А модерн – как современное, прогрессирующее, изменяющееся в «духе мира сего», как «сведение неба на землю» или, наоборот, восстановление человека на место Бога или – «подмену духовного человеческим» – все это очень расхожие накатанные «консервативные» дискурсы). И тем самым мы лишь пропеваем ключевые мантры модернити, надежно заколдовавшие в сфере непристойного собственно традиционные измерения – плоть, событие, смертность, конечность, историчность.

Традиция совершается «не через сознание», но и не в бессознательном, сверх-сознательном и проч. Потом феноменологи будут ближе в своем поиске «допредикативного», в поиске «предбытия» — измерения, где тело и дух, время и вечность, субъект и объект, человек и мир – не разделены и не противопоставлены. Как и авангард в методе «за-умного» письма – о чем далее.

При этом ошибочно и обратное: то есть противопоставлять «материальную» архаическую цивилизацию духовной, книжной, информационной Современности. «Конечность», как верно писал Нанси, в принципе не является отрицанием «бесконечности»: «Конечность – не столько в том, что мы небесконечны – телесны, смертны и т.д. – а в том, что мы бесконечно конечны». Хотя, понятно, телесность, зримость, смертность и бытие-с-другими – и есть «бесконечно конечное».

То есть именно конечность и воплощенность является основанием самовоспроизводимости – ее «инкорпорированность», «встроенность в практики», — как скажет Бурдье. Или Барт о Японии : «Повседневность — это церемония, но и церемония совершается легко — как повседневность ». Мосс: «…Поэтому не может произойти и ошибки. «Личное» имя социально и вписано в ход церемонии».

Напротив – инструментом динамики модерна выступают именно абстрактные – «духовные», «метафизические», «нематериальные» посредники (медиаторы) – время часов, ссуды, кредиты, бумажные деньги …- все эти практические абстракции, посредством которых он обустраивает традиционный вещный универсум, подчиняя его оборотам, производству, эффективности, порядку, дисциплине, познанию, моделированию. (Ученый(философ)=Надзиратель(воин)=Предприниматель).

Можно сказать так: традиционный человек управлял не вполне вещным (мета-физическим в аристотелевском смысле слова) миром при помощи вполне вещных посредников (романтики назовут их «волшебными») — даров, гимнов, знаков внимания, подручных «предметов». Человек Современности стремится воздействовать на вещный мир невещественными практическими абстракциями. И делает это все более успешно, вплоть до их полного «овеществления» в нашем современном сознании. «Закон», «государство», «деньги», «норма», «потребности»… — что может быть более «конкретным»? Так вот, как и все воплощенное, конечное и смертное, Традиция источается и, слой за слоем, по мере возделывания обнаруживает свой Конец. Конец единственного ресурса (Ресурса ресурсов) становится также концом Модерна – концом разработки, «труда во имя преобразования» (Фуко). И вот здесь Модерн оказывается перед жесткой дилеммой.

IV. Ситуация постмодерна – ситуация завершившегося и совершившегося Модерна. Постмодерн – это не новая реальность, это новая и непривычная для Модерна ситуация, это новый взгляд на реальность. Поскольку оказался исчерпанным его основной ресурс.

Отсюда вывод: все, что сегодня приписывают новой реальности – постмодерну на самом деле является логическим завершением модернизации. Кризис семьи, кризис университета, конец фундаментальной науки, конец производства – господство потребления и т.д. и т.п. Здесь также проявляется желание оправдать Модерн, снять с него ответственность за собственные следствия и возложить вину на «постмодернистов».

Несмотря на то, что Модерн произвел себя в качестве Вечности (=вечного возвращения, бесконечного, несвоевременного и т.д.) — точнее, именно благодаря этому уникальному и основному изобретению нового времени — он познает конечность Традиции, то есть конечность как иное Современности. Было понятно, как совершать «труд во имя преобразования», когда временность была ресурсом современности. Но когда они оказались радикально противоположными – сама ценность со-временности (над-временности, вне-временности, свободы от воплощенности) оказывается под вопросом.

Вспомним железного дровосека. Когда все преобразовано, встает новая проблема — Сердце и Волшебник. Сентиментализм и Романтизм были ответом на первый «конец» модерна – и весьма действенным – по крайней мере, на сегодняшний день симулятивный модерн во многом компенсирует свою завершенность за счет «неисчерпаемой» волшебной силы романтизма.

То есть все современные нам институции, включая «пиар», «медиа», «коммуникации», «информационное общество», «религиозный фундаментализм» и т.д. и т.п. — то есть именно то, что обычно как само собой приписывают «новой реальности» — постмодерну — является доведением до совершенства, до бесконечности, до полного воплощения изобретений и логики модернити. Да, в отличие от институтов эпохи Просвещения – таких, как Знание, Университет, Семья, Предприятие, Фабрика, Ателье, Школа, Тюрьма, Производство, — они являются продуктами эпохи Просвещенности. То есть именно того, к чему и шло дело в ходе просвещения. И стали возможны они именно благодаря этому специфическому положению, в котором оказался Модерн. Но при этом сами эти называемые «постиндустриальными», «постмодернистскими» измерения являют собой зеркало модернизации и ее закономерный итог. Мы привыкли пинать это ужасное «общество спектаклей», но оно является результатом успешного продвижения во все сферы общества Спектакля и Сцены, каким выступает классический Модерн.

Вся проблема «завершенности», «конца» Модерна независимо от оценки этого «факта» сводится к проблеме его бесконечности – бесконечной реализованности, совершенности, бесконечного совершенства. Мы живем в Просвещенном Модерне, в модерне, метастазировавшем во все «конечности», модерне «после оргии» (Бодрияр), когда не осталось ничего не эмансипированного, ничего не преобразованного. Это, несомненно и есть состояние поп-модерна, то есть модерна, все элитарные составляющие которого (включая романтическое волшебство) оказались популяризованными и освобожденными «от собственной тени». Как говорит тот же Бодрияр, уподобляя «просвещенного» человека тому, кто потерял свою тень, а значит, и место, и тело.

Надо сказать, что вот эта самая ситуация реализованности начисто подрывает весь пафос модернити и лишает его самого собственной сути (собственной тени), ибо модерн – проект незавершенный, незавершимый по определению. В этом – источник его динамизма, его самолегитимации. Еще Кант озвучивал эту странную двойственность: просвещение – это и «хилиастическое» состояние, которое удастся достигнуть в будущем, и процесс, ведущий к нему. Суть Модерна – тайная надежда, что цель процесса никогда так и не будет достигнута.

Именно поэтому последним прибежищем модернистов выступает «постмодерн». Это при том, что мы не имеем ни одного автора, кто бы сознательно объявлял себя деятелем «постмодерна», а если таковой находится, то чаще всего речь идет о более или менее ярком продолжателе позднего модерна – и только. В искусствоведческом плане «постмодернизм» — разработка модернистской техники, метода, репрезентации. В социально-философском плане вообще нет никаких «постмодернистсов» — есть философская критика (в кантовском смысле слова) постмодерна. Есть те, кто исследуют эту ситуацию, — при полном понимании что никакого выбора между «etre modern» или быть вне этой установки — ни у кого из нас нет. Напротив, те, кто педалирует псевдо-выбор между модерном и постмодерном (абсурдный даже с чисто логической точки зрения), особенно т.н. «модернисты» (например, С. Кургинян) крайне заинтересованы в том, чтобы постмодерн выглядел как некая новая сила, как новые институции, новая реальность, которая блокировала реализацию модерна. Ибо в этой ситуации модерн может продолжать пользоваться своими излюбленными методами борьбы, которые опрокидываются при осознании, что никакой новой реальности нет, что постмодерн – это весьма «триумфальная» ситуация, к которой подошел сам Модерн.

Триумф Современности, который ставит ее перед выбором: либо подорвать собственные основания, которые не позволяют отождествить себя с завершенной формой, либо – принять себя в качестве поп-модерна и тем самым перестать быть вызовом к творению нового и выходом к Современности: стать традицией – самоконсервацией и бесконечным самоповторением. Это и констатировал Ю. Хабермас в Москве 88-го: «Французская революция завершилась. Революция стала традицией». По иронии истории это и стало обретением искомой «автономности» — попирающим всю метафизику модернити — с ее пафосом подлинности, присутствия, смысла, нового, творения из ничего, прорыва к бытию.

V. Модерн — «Миф, сам себя отрицающий» (Т. Адорно). Конец Модерна – это его добровольный отказ от собственной сущности (незавершенности, незавершимости) – самоотрицания. Модерн самоконсервируется. Консерватизм. «Революция стала традицией» (Ю. Хабермас). Суть Модерна и кредо Просвещения – быть не равным себе самому, исходить (ex-sistere – в этом смысле экзистенциализм – вершина модернизма, его последнее и наиболее откровенное порождение) из себя самого, отрицать свое имя как только оно обретает статус завершившейся реальности.

Поэтому вечное взаимное порождение либерализмом фашизма, а фашизмом – антифашизма, семитизмом – антисемитизма и наоборот, — это все внутренняя история самоотрицания Модерна, его становления, дающего пример становлению «личности» — индивидуализированного «субъекта», который принципиально внеисторичен, автономен, несводим ни к какому имени, свободен от любой корреляции с воплощенностью. Поэтому «коммунизм» — это то, что по определению не может наступить, он «ни за что» не должен наступить, так как в ту же минуту исчезнет как миф – миф мощный, порождающий реальность, лежащий в основе реальности – как то, благодаря чему нечто вообще воспринимается как Реальное. Завершенность – главный враг Модернити – как и Конечность, как и Воплощенность, как и Дуальность (=взаимообратимость, двойственность, хиазм…) – то есть традиционная и архаическая способность «быть одним и вместе с тем радикально другим» — «мистическое соучастие», как назвал ее в свое время Л. Леви-Брюль. При этом пресловутая завершенность (конечность, телесность, ключ к искомой «автономности») выступает как нормативный принцип – как то, что вот-вот будет достигнуто, до чего остается один шаг. Характер «несчастного сознания», точнее «дурной веры» человека Модерна таков, что, страстно желая реализации Проекта, он никогда не признает его завершенности. Модерн – всегда больше чем…, и чтобы оставаться проектом, то есть собственно модерном, он необходимо должен сохранять за собой функцию «мифа», а значит, отрицать себя самого в качестве воплощенного смысла.

Удивительно, что сегодня те, кто позиционируют себя как защитники модернити от всепожирающего постмодерна, предстают респектабельными консерваторами, апеллирующими к самотождественному и ответственному Субъекту, центрированному Смыслу и устойчивой Иерархии – в то время как все три концепта, собственно, и были предметами модернистской аннигиляции. Модерн – это всегда и везде «Французская Революция» – это обнуление времени, новая субъектность (политическая, эстетическая, метафизическая), легитимация нового начала (в историческом и иерархическом смыслах) и, разумеется, новое значение самой «революции».

Реакционная, консервативная, романтическая версия модерна были честной «контр-просветительской» реализацией модернистской установки на самоотрицание – несомненно, спасительной для общего имиджа Модернити и в этом смысле вполне успешно работающей на программу Просвещения. Революция против революции – все же революция, как и было показано ранее. Однако, бесконечное повторение революции не обновляет ее всякий раз, но устанавливает ее как повторение, как канон или догмат. В этом смысле «революция» обретает статус священного текста, подлежащего воспроизведению.

Это ведь только кажется, что пресловутая «секуляризация», которую то вменяют в вину просвещению, то выставляют как его заслугу – заключалась в «обмирщении» иного, в «овременении в духе века сего» Вечного и Неизменного. В этом, несомненно, скрыто большое лукавство модернизированного европейского христианства. Ибо секуляризация разворачивается именно как клерикальный проект по внедрению дуальностей «время\вечность», «сакральное\мирское», «духовное\телесное» и представлению их в качестве противостоящих измерений. В этом смысле секуляризация была скорее развоплощением, высвобождением, «отчуждением» (да, конечно!) Вечности, ее становлением в качестве автономной сферы – с собственной иерархией, системой ценностей, порядком обмена и сферой хозяйствования. Канон подлежит заучиванию и воспроизведению – именно потому, что на самом деле он никогда не повторяется, — пишет Делез в «Повторении и различии». «Наше время \Новое Время\ должно было стать эпохой Повторения», — говорил Кьеркегор. В самом деле, повторение – ближайший путь к искомой автономности, самобоснованию, самолегитимации. В конце концов, не так ли канон и становится каноном, закон – законом, язык – языком, имя – именем?

Модерн делает самоотрицание, самовозделывание, принуждение к свободе — обязательным условием, что и обращает его в «традицию». Традицию в дурном смысле слова, так как канон, действительно, не повторяется – в отличие от свода правил, привносимых «средним человеком» – буржуа, философом, ученым, надзирателем, предпринимателем – в социально-политическую реальность модернизируемого человеческого мира. Именно благодаря безошибочному «ритуальному» повторению «правил метода» последний обращается в «обороты полезных масс», в дисциплинарное пространство. Разумеется, сегодня мы являемся соучастниками самоконсервации Модерна, всеохватывающего закрепления последнего в качестве традиции, что для удобства было в свое время обозначено нами как Поп-модерн – то есть популяризованный, утративший проектный пафос модерн. Именно этот «канонизированный» Модерн несет ответственность за все те «несчастья», в которых по недоразумению, а чаще вполне намеренно, стремятся обвинить «постмодерн». «Конец истории», «конец социального», «смерть автора», «деградация высокого искусства под давлением массовой культуры», «упадок семьи», «кризис духовности» и проч. и проч. – несложно увидеть, что все оплакиваемые реликты в определенный момент становились социально-историческим и концептуальным изобретением модерна, предметом его проектирования и «переписывания», результат которого, собственно, и представлен в актуальных поп-модернистских версиях упомянутых изобретений.

Достаточно обратиться к программным текстам, в которых были озвучены подозрения о смерти и деградации этих структур и явлений, чтобы заметить, что их авторы (Фуко, Бодрияр, Барт, Рено, Бауман, Бурдье, Арьес, Вирилио и др.) сокрушаются исключительно о симуляции («реверсии») истории, о редукции социального и искусственной стимуляции сообщества, о неоправданном клонировании авторства – в исповедальных теле-жанрах и в опыте чтения – как следствие, о буржуазной стерилизации семьи, превращенной в асоциальный проект индивидуализированного общества и т.д. Собственно, единственной «претензией» к Модерну со стороны тех, кого принято называть его ниспровергателями и «постмодернистами» — является требование продолжать быть Модерном. «Соблюдать собственную конституцию», «быть в ответе за тех, кого он приручил». Перестать симулировать себя в качестве Поп-модерна.

В этом смысле, как говорил Фуко, мы единственные, кто продолжает воспринимать всерьез ключевую установку Просвещения – в ситуации, когда само оно под благовидным предлогом отказалось от собственной сущности.

Продолжение следует


Прикреплённый файл:

 Авангард и традиция в ситуации Постмодерна, 44 Kb

Смотрите также в интернете:

pravaya.ru/look/20022
pravaya.ru/look/2140
pravaya.ru/look/10436
pravaya.ru/look/17525


Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

13 октября 17:04, хрюн:

Модерн присущ человеку во все времена. Отказаться от него – значит остановиться, любой машине нужны остановки. Это как многорядное шоссе – левый ряд – модерн, обочина – постмодерн. Тут надо двигаться в соответствии с возможностями. Если устроить постмодерн в левом ряду на МКАД, то скоро сзади врежется модерн другой страны, ДТП будет. В этом случае лучше пораньше съехать на обочину, « НЕ ЗАНИМАЙ ЛЕВЫЙ РЯД!»



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017