20 марта 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Максим Борозенец
1 ноября 2010 г.
версия для печати

От Археомодерна – к Археократии. Часть II

Субъект Модерна – это игрок, авантюрист, гений, вся трагедия которого заключается в том, что он, как рядовой наркоман, полагает, что в любой момент может выйти из придуманной им самим игры. Постмодерн – лишь печальное заключение, что Модерн «заигрался», и все симулякры и пародирования – это не симптомы, а глубокий синдром

Часть I

5. Расцвет грибницы

Метафора грибницы здесь выбрана не случайно и отсылает нас напрямую к понятию «ризома». Ризома (фр. rhizome «корневище») — один из ключевых терминов философии постструктурализма и постмодернизма, введенное Ж. Делёзом и Ф. Гваттари в одноименной книге 1976 года. Наглядным образом для ризомы выступает запутанная корневая система растения, в которой нельзя выделить ни начала, ни конца, ни центра, ни центрирующего принципа («генетической оси»), ни единого кода. Делёз и Гваттари называют следующие основные свойства ризомы: (1) связь, (2) гетерогенность, (3) множественность, (4) незначащий разрыв, (5) картография, (6) декалькомания. По мнению авторов, ризома способна порождать несистемные и неожиданные различия, которые невозможно противопоставить по наличию или отсутствию некоего признака. Ризома включает в себя линии членения, «сравнительные скорости» движения по которым составляют её организацию. Связи линий ризомы образуют так называемое «плато» — временную зону устойчивости в её постоянно пульсирующей конфигурации. Авторы принципиально противопоставляют эти зоны бинарным векторам развития, типичным для «древовидных структур». При этом открывается проблематика взаимодействия линейных («древовидных») и нелинейных («ризоморфных») сред.

Определение «ризомы» знаменательно для эпохи Постмодерна, которая предлагает альтернативное представление реальности. Вместо космоса, упорядоченного «Великим Архитектором», каким его видели деисты и масоны Модерна, Постмодерн постулирует «хаосмос» — еще один термин Делёза, означающий состояние нескованных возможностей, изначальную абсолютную потенциальность. Эта потенциальность Постмодерна выступает как виртуальная реальность, интернет и прочие всевозможные формы современной технологии, провоцирующие возникновение организации сетевого, ризоматического типа. Как и в случае с менгиром Модерна, Хаосмос также имеет архетипический аналог в древнейших традициях. Это образ лабиринта, неотъемлемой части обряда инициации. Лабиринт символизирует изначальный хаос, который неофит может преодолеть только волевым решением, предельной концентрацией Духа, то есть через возведение своего внутреннего менгира.

В Традиции есть два центральных образа, отражающего два различных аспекта онтологии. Это образ Мировой Горы и Мирового Древа, которые опять-таки перекликаются с образами менгира и лабиринта. Древо — это символ гомеостаза, симметрии, цикличности, сферы, так как в традиционном представлении крона Древа – это корни, врастающие в Небо (ср. русские слова «корни» и «крона»). Тогда как Гора – это символ направляющего снизу вверх вектора, этакая стартовая площадка для запуска ракеты вольного духа. Как нам кажется, именно в образе Мировой Горы воплощена арийская идея иерархии, консолидации и централизации для радикального преодоления текущей парадигмы. Именно к идеалу Мировой Горы стремился менгир инсталлированного субъекта Модерна, нанизывающий на себя концентрические круги, тем самым набухая, раздаваясь, вырастая в гору. Эта идея была положена, кроме всего прочего, и в основу государственности Модерна (ср. «Левиафан» Т. Гоббса), которая достигла своего апогея в ХХ веке в социалистических идеологиях (интегрализм, фашизм, коммунизм), предполагавших абсолютизацию Государства, тотальную мобилизацию населения в общий упорядоченный муравейник для подготовки решительного прорыва по ту сторону.

6. Сонное русское плато

Адепты культа Горы всегда были бесцеремонны в отношении корней, то есть культурно-исторического наследия. Их действия всегда были радикальными (лат. radix «корень»), то есть затрагивающие самые корни. Так и на бескрайнем русском поле деятели коммунистической революции осуществляли последовательный «ризоцид», в чем являлись отчасти естественными преемниками российской традиции подавления корней чужеродной властью. Пример России более чем архетипичен, так как она представляется нам именно полем с мощной корневой структурой, тем самым «плато», о котором писали Делёз и Гваттари. И ее корни живы до сих пор, какие бы сапоги ее не топтали, какие бы мегалиты новой власти на ней не устанавливались. Кроме того, тектоническая плита, на которой расположена великая Русская равнина, вот уже несколько миллионов лет является самой стабильной на нашей планете – и это так же неслучайно.

Дугин называет археомодерн «острым парадигмальным заболеванием», и особенно в отношении России. Тут он практически повторяет Шпенглера, назвавшего Россию «псевдоморфозой» за ее беспорядочное заимствование чужих форм. Пускай так, но это та лихорадка, которая являет собой процесс борьбы с инородным телом, вторгшимся в биоценоз архаичной грибницы. Кажущийся археомодернистический «бред» — это на самом деле мимикрия, уловка, чтобы выжить в действительном исступленном бреду Модерна. Дугин говорит: «Чему можно было бы уподобить на психологическом уровне смену парадигмы традиции парадигмой модерна? Пробуждению. Парадигма Традиции действует, пока мы спим, там вовсю орудуют архетипы, активно действует бессознательное. Когда мы просыпаемся, начинается парадигма модерна. Представьте себе теперь лунатика: он уснул, но продолжает ходить, лазить по крышам, передвигать приборы на кухонном столе... Или, наоборот, человек, вроде, проснулся, но половина его сознания видит сны. Это и есть археомодерн.» Нет, этот лунатик и есть самый, что ни на есть, модернист, свято верующий в то, что он достиг пробуждения при помощи своих рассудочных конструктов, сконцентрированных в керигму. Но все сильнее слышен хор философов-постмодернистов, в унисон заявляющих о самообмане Модерна, о рассудочном мейк-апе откровенно архаичных черт. Провозглашенный М. Вебером тезис о «расколдовывании мира» на самом деле оказался просто разочарованием в старых конструктах, с неизбежно последовавшим изобретением новых. Так на место ампутированной Традиции был, в конце концов, приторочен протез виртуальной реальности.

Таким образом, если Традиция в обычном представлении модернистов – это «сон разума», а Модерн – это нагнетание кошмара, умышленная игра сновидениями во имя торжественного пробуждения, то Постмодерн – это обреченное осознание того, что Сон продолжается. Традиция – это и есть тот самый Сон, который снится Богу. Русский сон не прекращался никогда, и вряд ли прекратится, так как является естественным режимом существования всех форм на Русском плато. Растянулся вдоль континента мирно спящий Медведь, подперев спиной полярные снега, притулился носом (С-Петербургом) к самым границам Европы, вдыхает ее уточенные запахи, и время от времени чихает во сне. Прилетают к Медведю птицы-керигматицы, да воркуют ему на ухо – то татаро-монгольское иго, то петровскую реформацию, и прочие масонские тайны, коммунистические сказки, либеральные тревоги. А Медведь только кивает во сне, интегрируя эти сюжеты в свой бескрайний сон.

Археомодерн – это воплощение Русского сна. Когда западные специалисты приезжают в Россию, намереваясь в очередной раз «вылечить» ее, русские от мала до велика выходят им навстречу и полусонно кивают – «конечно, конечно, вы ведь такие умные, вы все знаете, все умеете, а мы дураки, у нас все из рук валится, дебет с кредитом не сходится, помогите нам, покажите нам, а мы посмотрим». И продолжают смотреть свой сон с новыми действующими лицами. Это, кроме всего прочего, и русская тактика ведения войны. Врагу не противостоят, даже встречают хлебом-солью, даже сажают на престол, и только он себя почувствует как дома – как тут же становится частью русского сна, и махает рукой на свои вражеские планы. Ну, а если перечить начнет, пропагандировать да приказывать и вообще шуметь, будить народ от священного сна, то узнает как «встает страна огромная», которая «долго запрягает, да быстро едет». В России все основные войны разрешались народным ополчением. Так бороться за родное поле может только народ с земным, крестьянским менталитетом. Тот, кто зачаровывается блеском начищенных сапог, никогда не поймет праведного гнева крестьянина, который «убил кочевника, топтавшего посевы». Россия не умеет нападать, а только обороняться, так как привыкла орудовать бороной на своем поле. Пока у русского народа есть связь с землей, он будет, как Антей, питаться ее силой, и переживет какое угодно правительство, какую угодно моду на идеологию, философию.

7. От Мировой Горы к Мировому Древу

Бытует расхожее мнение, что Модерн был якобы серьезной оппозицией Традиции, а потом его решительность сошла на нет, и возник Постмодерн – бесконечная пародия. На самом деле, игровой момент является неотъемлемым ключом к субъекту Модерна. Игра началась уже с уничтожения сакральной фигуры шутов (на Руси – скоморохов) и последующим усугублением террора инквизиции, прикрывавшей Божьим Законом свое слишком человеческое убожество. Модерн принял эту стилистику и начал свою парадигмальную игру в покер, пряча за научно обоснованной каменной физиономией подавленный древний смех. Субъект Модерна – это игрок, авантюрист, гений, вся трагедия которого заключается в том, что он, как рядовой наркоман, полагает, что в любой момент может выйти из придуманной им самим игры. Постмодерн – лишь печальное заключение, что Модерн «заигрался», и все симулякры и пародирования – это не симптомы, а глубокий синдром.

Дугин справедливо делает акцент на необходимости различения западного Постмодерна и русского Археомодерна, но неверно оценивает его природу и миссию. Археомодерн – это недобитый опричниками Грозного Ивана скоморох, недопылавший в никонианских кострах старообрядец, уцелевший от советской коллективизации крестьянин. Это аварийная программа священной Русской Традиции, избравшая роль юродивого для выявления юродивой же сущности всех серьезных человеческих начинаний, увенчивающихся цивилизацией и прочим «торжеством разума». Если Постмодерн для Запада – это перерасчет ходов на великой шахматной доске, и раскаянье за преступные ходы, то Археомодерн – это наш шанс свергнуть навязанную нам игру, сбросить чужие маски и обнажить свою столь долго подавляемую, но неистребимую структуру.

Возведение мировых гор Абсолютного Государства было последним ударом, которым Модерн пригвоздил ХХ век к колесу истории. Развитие сетевых структур открывает данный век как парадигму «Мирового Древа» и тем самым делает намеченную Делёзом и Гваттари проблематику взаимодействия линейных («древовидных») и нелинейных («ризоморфных») сред как нельзя более актуальной.

Ризома – только первая фаза этой раскрывающейся парадигмы, результатом развития которой должно быть неизбежное появление Ствола – нового коллективного субъекта, который придет на смену менгирам-симулякрам. Переплетение корней, образующих растущий и развивающийся Ствол, – вот альтернатива окаменению, то есть подавлению и ограничению. «Фаза Ствола» представит собой перезагрузку линейной среды, но только в качестве переходного этапа, открывающего третью и окончательную «фазу Кроны», как идеального отражения корней. Развивая идею Делёза-Гваттари, фазу Ствола можно назвать «Дриома» (от греч. drys — дерево, дуб). В слове «Дриома» отчетливо слышится русское слово "дрёма", и не случайно. «Дриома» по сути является «сном Ризомы», соединяющим ее дольнее плато с горней сферой Архе (Археома).

Таким образом, мы имеем троичную модель:

1. Ризома (rhizome) как плато-лабиринт, расположенный внизу; корни Мирового Древа, Нижний Мир

2. Дриома (dryome) как Традиция, пуповина, соединяющая нижнее с верхним; ствол Мирового Древа, Средний Мир

3. Археома (archeome) как Абсолют, сверхструктурированная сфера вверху; крона Мирового Древа, Верхний Мир

Следовательно, занимая центральную часть, Ствол является средством соотнесения корней с кроной, и поэтому его субъектность условна и не является абсолютной, как ее понимает Модерн. Центр образуется в точке соприкосновения структуры с собственным отражением, то есть в попытке структуры познать саму себя. Наш субъект не противостоит Единому, но отождествляется с ним, так как своими собственными действиями осуществляет пульсирование Единого, с которым нераздельно взаимосвязан. Субъект – это лишь побег от структуры Древа, ответвление, которому дается иллюзия отдаления и отделения. Так и рука «противостоит» телу, которое допускает такое противостояние, только чтобы почесать себя.

8. Крона Археократии

Игра в конструкты порождает «конструкты социальные». Это продукты конкретной культуры или общества, существующие исключительно в силу веры в конструкт и согласия следовать принятым правилам. К очевидным социальным конструктам относятся игра, язык, деньги, статусы, корпорации и другие институциональные формы. В социологии и философии уже существует целая концепция «социального конструктивизма», адепты которого стремятся анализировать естественные на первый взгляд феномены как социальные конструкты и, более того, трактовать всю реальную жизнь как нагромождение конструктов.

Человек соучаствует в Творении, пытаясь познать Творца, который сам познает Себя через Творение. Это соучастие (со-познание) осуществляется человеком через перманентное соответствие сакральной Структуре путем изобретения новых и новых конструктов. Эти конструкты (формы культуры) являются только условными приемами, орудиями соблюдения соответствия. Но если условность перерастает в данность, и Периферия становится Центром, а средство – целью, тогда меняются акценты со-познания, и искажаются принципы соучастия в Творении, то есть правила игры в жизнь. И тогда социальные конструкты превращаются в идолоподобные Конструкции, паразитирующие системы, которые искуссно имитируют Структуру, заставляя человека работать на себя. Так и любой менгир, грезящий о статусе Мировой Горы, рано или поздно превращается в голема, питающегося дымом и кровью жертвоприношений.

Ницше трактовал этот образ рукотворного Дьявола относительно «сверхчеловека», которого он растил как гомункула на страницах своей трагической философии. По мнению Ницше, единственным достойным врагом сверхчеловека могут быть лишь его собственные принципы. Утверждая новые ценности, сверхчеловек порождает культуру, которая, в конце концов, превращается в Дракона или Духа тяжести. Чтобы освободить свою волю, сверхчеловек должен восстать против собственного создания, но и этот подвиг обернется новым Драконом. И так будет до бесконечности, ибо в этом проявляется вечное возвращение, как непреходящий мифический образ...

...В центре мира растет Древо, вечно живое, с постоянно сменяющейся листвой и узором коры. Могучие ветви растут от его ствола, как колонны, преданно служащие несению величественной кроны. Но бывает, что ветвь растет дальше, все больше удаляясь от ствола, как будто пытаясь нащупать что-то во мраке. Такая ветвь забывается в своих побегах, теряет живую связь с Древом и сохнет, ломается, падает вниз. Она обрушивается в Нижний Мир, где властвуют дарвинистские законы выживания, и там этот отделенный от светила луч превращается в змею. Единственный путь спасения змей, копошащихся в хаосе – это воссоединение с Древом через уподобление себя корням. Но корни охраняет Великий Дракон, павший туда еще на заре времен. Он не подпускает прочих змей к корням, а лишь заманивает их в свою пасть при помощи иллюзий. Он обречен лежать там внизу, так как скован вечным голодом, и змеи — его единственная пища...

Мы считаем, что структура, естественно сложившаяся в условиях глобализации – это ризома, живая сеть древних корней под обломками империй Модерна. Истинной же Ризомой должна стать глобальная сеть археократических общин, чья взаимосвязь позволит вновь утвердиться Традиции, то есть стволу Мирового Древа. Мы представляем Древо как сакральный принцип Археократии, неизменный в своих вечных изменениях. Змеи – это люди и общества, которые зачастую идут произвольным путем, пытаясь найти себя в противостоянии истинному Центру, но в результате лишь попадают в порочный круг Периферии. Так, пытаясь освободиться от «предрассудков и иллюзий Традиции», человек породил множество вспомогательных конструктов, в которых в последствии и запутался, как когда-то в идолах. Сфера Капитала была разработана магами Модерна как игра, участие в которой отвлечет от ужаса Бытия. Но игра подменила собой жизнь, обязав забываться от ужаса в азарте бесконечного накопления.

Мы по-прежнему живем в рамках цивилизации, где правит культ частной инсталляции субъекта. Ныне отведенная ему для этого зона – экран масс-медии, виварий для симулякров, играющих в субъектов. Они копошатся змеями, питаясь нашим вниманием, и исчезают в брюхе Капитала, увлекая нас за собой. Путь из этого инфернального паноптикума возможен только через обретение связи с живыми корнями, которые как нить Ариадны, выведут нас из порочного круга обитания обратно к Древу. Корни помнят, корни хранят и терпеливо ждут.

Чем громаднее и ужаснее Дракон, тем громче и пронзительнее звучит в наших сердцах императив перманентного преодоления, и он будет продолжать нарастать, пока изначальный миф о поединке героя с чудищем не воплотится вновь. И однажды, когда из этого подвига будет создан новый культ, археократ-сверхчеловек должен будет снова восстать против идолов, подменивших собою вечный идеал. И круг повторится.


Прикреплённый файл:

 shaman.jpg, 19 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019