10 декабря 2018
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Андрей Хоров, Екатеринбург
11 апреля 2011 г.
версия для печати

Политическая тринитология: рождение Семьи

Конструкт Семьи как носителя политического в лице Царской Семьи вернулся в лице невнятности «Семьи» олигархической. Вернулась и тринитология в виде союза Патриарха и Президентской Четы. Кремлевские «семьи», являясь непрозрачными сумрачными объектами, позиционируют себя через медиа как классические Любовные Союзы. Являясь носителями политического, они прикрываются Семьей как брендом

Бабулю провожают на пенсию. Родня накрыла стол, внуки прочли стишки, племянник Димуля прыгает, дед Илюша травит байки, молодуха Лола на столе сверкает ножищами, дурачливый сосед Борька кривляется, а очередной ухарь бабуси тихо нудит. Виновница торжества шутит невпопад и довольна собой как никогда. И вроде всё как всегда, всё те же чашки ложки, только вот все это транслирует центральный телеканал, и вместо воздушных шариков миллион алых бутафорских роз над серебристыми буквицами «А Л Л А». Фальшивая простота семейного празднества выдержана до конца. Теленаселение воочию убедилось, что примадонны, резники, биланы — это просто такая вот Обычная Семья. Ну а вдруг придет «бывший» и начнет косорезить? Всем по умолчанию ясно, что речь не о чувствах черной старухи и красного молодца, но о чём еще говорить, если всё же семья? Семья какая бы она ни была, оправдывает всё. Никто даже не сомневается, что свадебно-разводные рокировки имеют причиной решение финансово-политических вопросов, внутренние перестановки, но поданные под соусом «семьи» делают олигархов и губернаторов соразмерными обывателю.

Трансляция юбилея Пугачевой — изощренная форма насилия над массами. Во-первых, выдвигается транспарант, скрывающий кулуары, — симулякр «Обычной Семьи». Во-вторых, этот рекламный щит продавливает Обычную Семью, навязывает её массам как должную и нормальную. Одним и тем же действием политическое фиксируется в совершенно определенных, «конкретных», семьях — и изгоняется из всех остальных семей. Стратегия эта практически непреодолима, пока мы верим в Обычную Семью исключительно в рамках Любви-и-Верности, как в самодостаточный аполитичный мирок. В действительности же история раскрывает Семью как основу политического.

Ведь что есть Семья? «Оплот духовности и нравственности», «ячейка общества», нечто настолько самоочевидное, что нечего и обсуждать. Однако пробуя вглядеться в то, как семья существует «физически», что она есть такое в обществе, обнаруживаешь, что она ускользнёт от пристального взора в благоглупости типа «каждый счастлив по-своему». Что общего между семьей вахтовика и продавщицы, управленца и его зама, дипломата и его спутницы? Что связует этих людей? Естественно, чувства! Ведь если нет чувств, то «зачем мучить друг друга?». Условия быта, доход, образование — как и семейное положение — такая же строка в резюме… Современная семья несамодостаточна, она — лишь атрибут индивида. А как же чувства? На сцене с трафаретом «А Л Л А» любовь напоказ для телемасс, тепло голубого огонька, скандалы-интриги-расследования — что же это как не Семья?! Именно в желтых страницах жизни звезд — жаркая страсть до побоев, нежность к воруемым детям, и подлость «бывших» до последнего рубля. «Также как все, как все, как все...». Только отчего -то кажется, что показное застолье — лишь покрывало Изиды, чтобы скрыть семью через нарочитую демонстрацию.

Семья как политическая тринитология:

История семьи на самом деле не столь длинна как кажется. Арьес препарировал Семью вплоть до 12 века, до момента с которого началось постепенное становление семьи как общественной единицы, как области проявления особых чувств: супружеских, родительских, сыновних и дочерних. В течение столетий отмывалось золото семейных ценностей, отбрасывая в отвал песок внешних связей, закрывая семью от Общества как от «войны всех против всех», так и от тотального Левиафана. Невозможно вычленить отдельную семью в родовых связях военно-аристократических сословий или крестьянской общинности. Непаханное поле неразличимости политического и религиозного, социального и экономического не позволяло «разделять и властвовать» как приучены мы, походя совершая головокружительные кульбиты абстрагирования в виде Духовно-Нравственных Ценностей, Семьи, Веры, Любви и т.д. Но все они рождены чтоб сказку сделать былью, и своей основой имеют теологические проработки Средневековья.

Латинская версия

По аналогии с политической теологией Карла Шмитта будем искать истоки Семьи в теологических конструкциях. Заодно заметим, что создание Политического как автономной области происходит через вытеснение семьи в пространство без политии. Но политическая теология базировалась преимущественно на монотеизме и в западнохристианской версии рождало индивида. Макиавелли перевел единовластие и чудесное вмешательство в возможность суверена и чрезвычайного положения, наделив качеством хитроумного политика своего Чезаре Борджиа. Для концептуализации «Государя» Макиавелли пришлось несколько затушевать, что политика Чезаре во многом определялась его отцом Папой Александром VI, а для решения проблем использовалась сестра Лукреция в качестве политической подстилки под королей. Народная молва подправила Макиавелли, связав любимого им Чезаре в один узел с Папой и сестрой Лукрецией. Легендарное сожительство отца и сына с сестрой-дочерью является фольклорным проявлением латинской тринитологии filioque, где единосущие Отца и Сына связано посредством Духа как Любви между ними. Так что герой «Государя» вполне позволял свершиться иной политической теологии через описание Извращенного Семейства. Видимо, описывать политическое через инцестуальные связи показалось слишком жутким, и политическое стало уходить из семьи.

С того времени начал формироваться культ Святого Семейства, которое уже являлось малой общностью, замкнутой для мира и погруженной в сияние чистой Любви. Здесь filioque выступает ярко и, на этот раз, благостно. Во-первых, Младенец с Отцом Небесным посредством Духа-Любови, действующего в Марии, которой Сын «яко трубою, девическою утробою прошед». И снова через Марию как «трансляцию» Духа-Любови «филиоквично» соединяются Иосиф и Младенец. Не объединенная кровными узами Семья соединяется исключительно силой Любви, которая исходит от их Сына (как Дух). Так, filioque в мирском изводе принимает приемлемые формы Святого семейства как семейства, основанного на Любви. Более четкое религиозное оформление эта логика получила только в XX веке в учении М. Кольбе о Святом Духе как «Нетварном Непорочном Зачатии», согласно которому Мария является совершенным инструментом Святого Духа. Таким образом, современный концепт Семьи со всем напластованием духовно-нравственных ценностей, остров Любви в море социальной неопределенности зиждется на латинской теологии, которая, обжегшись еще в Средние века, была вынуждена вытеснять политическое наружу.

Макиавелли был не одинок в своем пренебрежении семейными ценностями. В арабском мире также довольно сложно обнаружить влияние семейных уз на политические решения. На другой стороне моря, араб Ибн Хальдун, опираясь на кораническое «Мы», концептуализировал кланы, ведомые духом-асабией как объединяющей их силой. Воинственное племя и единовластный циничный гений имеют своим фундаментом веру в Единого Бога. Оба политических писателя не дали шанса семейным узам проявить себя в политическом. Жены теряли в правах с каждым веком, на Западе сложилась патриархальная моногамия, на Востоке — гарем. Последней цитаделью брака как самостоятельной политической единицы была Византия.

Православная версия

Правила владения тысячелетним престолом изменялись с каждым новым узурпатором. Не успевали внуки императора закрепить свое право владения, как их сменял новый правитель. Не менялось только одно — желание продлить свой августейший род навека, в отличие от только что низверженной династии, для чего василевсу необходима супруга. Поскольку престол Константинополя давался не по праву крови, а по праву силы, то и суженая выбиралась не по династическим соображениям, а путем «смотра невест». Так, каждая новая династия имела в своем основании нахрапистого силовика и гламурную диву. Статус императрицы формировался каждый раз наново, и, видимо, по этой причине василисса обладала несравненно большим влиянием, чем в иных сильных государствах. Даже по регламенту сперва совершалось коронование невесты, а уже затем бракосочетание императора с уже признанной императрицей. Практически на протяжении всей истории Византии складывались особые отношения патриарха и василиссы – видимо, с целью установления баланса Императора и Церкви. Порой доходило до курьезов, Феодора скрывала в гинекее опального патриарха в течение 12 лет, так что все решили, что тот давно умер. Мы привыкли, что монархическая власть василевса также обосновывается в рамках политической теологии монотеизма «царь есть земной бог», «образ Христа на земле», но определенное влияние оказывала и тринитологическая компонента доктрины.

Православная догматика Троичного бытия принципиально отлична от латинской. Троица единосущна не благодаря Духу-Посреднику между Отцом и Сыном, но в силу перихорезиса Лиц — абсолютного предания своей природы друг другу, что делает Лица Троицы совершенно различными: Сын не имеет ничего своего, отдавая всё Отцу; Дух Святой отдает свою природу множеством иных способов, нежели Сын; Отец инаков по отношению к ним, поскольку отдает Себя, рождая Сына и испуская Дух, его способ предания остается совершенно невыразимым. В срезе тварного мира образ Сына транслируется на служение Царя, полагающего душу свою за народ Божий. Совсем иное служение василиссы как распростаняющей образ царёв на всё, чего она касается — «наполняя царевой любовью» все от младенца до одежд, и дарующей Царю дление рода. Незримым основанием союза служит благословение патриарха как отца их веры, не имеющего ничего своего, как отдавшему всё Отцу. Итак, политическая тринитология — «патриарх-василевс-василисса» описывает идеальную политическую конструкцию, которая позволяет осуществиться на земле внутри-Троичным отношениям и являть собой Любовь воочию. Пресловутая византийская симфония не останавливается на фигуре Царя, но предполагает тройной союз Царской Четы и Церкви.

При трансляции византийской политической конструкции на Русь происходила деформация, связанная с жесткой родовой структурой. Род Рюриковичей сохранял престол согласно лествичному праву по мужской линии, и склонялся к династическим бракам, где жены служили связующими между европейскими военными кланами. Избранная русской княжной по династическим соображениям София Палеолог почувствовала опасность принцесс иноверок и ввела инновацию в виде «смотра невест», исключающую западных принцесс и возрождающую византийскую конфигурацию симфонии, но уже преломленную в союз Царского Рода и Церкви. Благодаря этому греческому нововведению, митрополит Макарий выдвигает Анастасию Захарьеву-Юрьину, прародительницу Романовых.

При Романовых династические интересы всякий раз пытались стеснить обычай «смотра невест», который прекратился одновременно с упразднением патриаршества. Церковь не оставляла попыток вознести брак на более высокую ступень в сравнение с родовыми и династическими узами. В этом и был политический ход приятия церковниками насыщенного герметичными смыслами жития Петра и Февронии как примера самодостаточного брака, не обусловленного ни знатностью рода ни его продолжением в детях. Тем не менее, Церковь благословила Род в лице Романовых. Постепенно приобретения политической тринитологии Византии были ликвидированы, — однако внезапно вернулись в правление последней Царской Семьи.

Царская Семья и особенно Императрица Александра Федоровна обрели в лице Григория Распутина духовного помощника. Неприятие Распутина среди высшего сословия было закономерным, фактически он имел ту же роль, что и патриарх в византийской симфонии. Он давал полную легитимность браку Царя с немецкой принцессой в глазах православного народа. И в свою очередь дискредитировал европейские принципы престолонаследия в глазах родственников. Распадающиеся родовые отношения: «кругом измена, трусость и обман» сплотили Царя и Царицу в Семью. Фактически, это была первая Семья в православном мире. Церковь не знала Семьи как самостоятельной единицы. И брак и род ориентированы на вечность — брак на небесную, род на земную. Но семья для Церкви и тогда и сейчас слишком конечна и временна. Для этого её и приходится нагружать духовно-нравственными аспектами, потому что иначе она не уловима для церковного сознания. Семья становится соразмерной вечности только в смертельности Ипатьевского дома, обретает духовность только в ежесекундной болезненности Цесаревича и веры в излечение.

Итак, византийский брак и русский род завершились и переросли в неуловимость семьи. «Семья возникает здесь же, «на месте», во внутреннем поезде «Москва — Петушки», и это единственно реальная семья. Она не там, не на периферии, не в Петушках и не «за Петушками», а непосредственно здесь, здесь и сейчас... И поезд никуда не идёт, — это периферия движется к центру, движется вместе с любовью и семьей к дому, к свету и позитивному самоуничтожению». Семья и временна и конечна и практически неуловима, что делает ее непривычным и неудобным элементом для христианского опыта.

Итак, принципиальное отличие представления, возникающего в лице Царской Семьи, от латинской версии — крайняя политизированность семьи. В невозможности изгнать политику из Семьи и заключалась последующая трагическая судьба. Будь Николай II чуть более «архаичен» и Род Романовых чуть более крепок, преимущественным был бы вариант спасения Царя и/или Цесаревича ради сохранения Престола. Но уже было очевидно, что единственное, что осталось у Государя это его семья и его держава. Родовые отношения отступили глубоко на задний план. Симфония трансформировалась в союз Царской Семьи и Народа в лице Распутина.

Сегодня классическим обвинением Государя звучит как выбор им семьи вместо государства. Но тут и возникает ошибка. Мы видим Семью и Государство из собственного модернизированного состояния как равновеликие объекты. Тогда же «семья» еще только формировалась, и не имела статуса в «вечности». А уж Семья как Любовный Союз являлся таким карго-концептом с Запада, который только после перестройки вошел в устойчивый оборот, вместе с эмблемой «Сердца» как популяризации католического культа Сердца Иисуса и Сердца Марии. Такая карго-Семья действительно абсолютно аполитична. Она, как описано выше, сконструирована при условии исключения из неё политики. Вряд ли Государю были бы понятны рассуждения: «ИЛИ Семья, ИЛИ Государство». Для Государя семья и государство были одним и тем же. Судя по последующим событиям, точно также видел ситуацию и Яков Свердлов, у которого по другую линию фронта находился брат. Тогда только он и мог оценить политическое значение семейных уз. И для цареубийцы и для Царя — Империя и Семья были тождественны.

Рождение Семьи в пост-социальности

В советское время семья декларировалась как ячейка общества. И основную нагрузку еще только потенциальных семейных проблем брал на себя Госплан. Он освобождал взрослых для труда, отстраивая систему детских садов и школ. Можно родиться в глубокой северной деревне, но рано или поздно Левиафан социализации тебя захватывал и делал частью Общества — «советского народа» и «семьи». Потрясающая братская общность была обеспечена тем переносом социальности из неосуществившейся малой семьи в государственные масштабы. Семья и Народ и Держава стали тождественны, как это было и для Николая II.

Крестьянство и пролетариат не знали семьи в её европейском мещанском изводе, и революция сделала частному быту уступку в моногамии и домашнем ужине. В обнаженной социальности и навязанной политичности «малая семья» сбегала в исчезающе малые точки интима постели-и-кухни, формируя область для приватного чувства. В этих точках, расширяя пространство спален и объем холодильников, она наращивала себе тот самый приватный потенциал, независимый от внешней Семьи-Государства. Лишь на одно малая семья не обращала внимания: что основной её функционал вынесен наружу. И когда Государство решило сбросить его обратно, оказалось, что «советская семья» является скорее исключением из Социальности, тем ее остатком, который незаметно прирастал помимо хода модернизации, вытесняя из небольшой области политическое и освобождая место для Любви-и-Духовности (что само по себе уже «примагничивает» тринитологию Святого Семейства с ее однодетностью).

Подобно тем агентам модернизации — «прогрессорам», которые приращивают социальность в силу своей модернизаторской деятельности, семьи наращивали социальность супротив хода модернизации, расширяя нелегитимное приватное пространство. А уж если модернизатор-семьянин, то можно ожидать интерференции этих излишков Социального. Семья прогрессора первоначально инертная, постепенно интегрируется в его связи, находя там таких же «паразитов». Мир постельно-кухонный запараллеливает деятельность прогрессоров, их семьи становятся поневоле повязаны. Излишки прироста социального потребляются «женами партработников» и «мальчиками мажорами». Как и прочие советские семьи эти семьи также возникают как область приватного чувствования, точки неполитического пространства. Но клубок взаимоотношений, вполне чувственных, поневоле начинает присваивать себе Политическое, погружая всякое решение в пересуды постелей-и-кухонь.

Естественно, что однополые группы и аморальные элементы, избавленные от инерции, будут опережать в наращивании социальности своих семейных коллег, но в определенный момент они внезапно обнаружат невозможность чистого влияния на события без учета Тени «классических» семей с их непрозрачной чувственностью. Так, семьи прогрессоров в отличие от семей модернизируемых масс, не разбегаются центробежно от Политического, но, напротив, погрязают в нем, спутываясь в один комок отношений, где личное и общественное неразличимо.

Таким парадоксальным образом, в Семью возвращается Политическое. Так, в качестве первой постсоветской семьи возникла пресловутая ельцинская Семья. В течение 90-х и 00-х происходила попытка рассредоточения политического среди ущемленных групп «прогрессоров», или «пула конкретных семей». Их избыточная социальность проявляется как асабия — дух конкретной группы в виде навыков и связности, полученной в процессе модернизации, а на сегодня — и ее симуляции.

Конструкт Семьи как носителя политического из святости Царской Семьи вернулся в лице демонической невнятности олигархической «Семьи». Вернулась и тринитология в виде союза Патриарха и Президентской Четы. Подобным образом, складывается ситуация и в Екатеринбурге, где губернатор пожелала поучаствовать в воцерковлении региона, чем и была вызвана прошлогодняя Антипасха. В этих случаях Церковь проявляет себя как легитимирующий агент от Бога, причем также закрепляя за кремлевскими статус Семьи — «такой же как все».

Современная ситуация принципиальна отлична от стадии советской модернизации. Кремлевские «семьи», являясь непрозрачными сумрачными объектами, позиционируют себя как классические Любовные Союзы, презентуя себя через медиа. Являясь носителями политического, они прикрываются Семьей как брендом — любящей, аполитичной, и в этом ...совершенно абстрактной. Они не являются ни ее хранителями, ни ее репрезентантами, но только симулянтами и эксплуататорами. Как бренд Семья придавливает последние постсоветские островки семейственности, и без того заваленные требухой погибшего Левиафана.


Прикреплённый файл:

 puga.jpg, 9 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2018