20 марта 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Рустем Вахитов, Уфа
9 ноября 2011 г.
версия для печати

Cмысл русского бунта

Революция стала тем краеугольным фактом, который определил всю историю XX века. Та эмоциональность, с которой до сих пор спорят о революции — почти через сто лет после ее свершения — говорит лишь о том, что наше общество до сих пор находится в поле притяжении идей и ценностей этой революции, что метафизически она так и не закончилась.

Вадим Валерьянович Кожинов выступил с историософскими работами, когда он уже был признанным крупным литературоведом и литературным критиком. Любовь к отечественной литературе закономерно связана с любовью к отечественной исто­рии для человека, которому чуждо либеральное понимание творчества — как са­мовыражения «самодостаточного» индивида, отрекшегося от корней, от родства, от Отечества. Для убежденного консерватора индивидуальная личность творца — это рупор, через который говорит коллективная симфоническая личность народа и по­этому, в сущности, автор у русской литературы и русской истории один и тот же — русский народ.

Это было трудное для нашей Родины время. Время слома империи, которая ве­ками собиралась русскими царями и которую сохранили и большевики — лишь под другим названием — СССР, но не пощадили их преемники — либералы-западники 1980-Х-1990-Х. Время разностороннего, но главное — духовного кризиса русского народа, равно как и других народов, вовлеченных в пространство его историко-культурного влияния. Осмыслить произошедшее с Родиной было жизненной необ­ходимостью, ведь без этого трудно понять: где путь спасения. Надо заметить, что недостатка в такого рода историософских спекуляциях тогда, как и сейчас, не было. Но книги Кожинова, посвященные русской истории, резко выделялись из общего ряда произведений на эту же тему, заполонивших книжные магазины, как только пали скрепы марксистской цензуры. Они поражали не только блестящим знанием исторического материала, ясностью и глубиной мысли, но и взвешенностью, объек­тивностью (которую Кожинов так ценил у любимых им консерваторов начала XX ве­ка). Не секрет, что большинство публицистов и историков 1990-х гг. просто брали советские штампы, меняли плюс на минус и достигали легкой популярности (так, Ленин и большевики из светлых творцов революции, осчастливившей человечество, превращались в бесчеловечных злодеев, повергших Россию в мрак, но все равно оставались демиургами, которые по одной своей воле, безо всяких общественных предпосылок — на фоне благолепия Империи и довольства ее подданных — властно повернули вектор развития российской и мировой истории). Что ж, рядовому пред­ставителю политизированной публики проще было вывернуть готовые стереотипы, чем произвести над собой тяжелую мучительную работу по переосмысливанию этих стереотипов и поиску исторической истины. Кожинов, напротив, был чужд, как со­ветских, так и антисоветских схем. Он в своих трудах не оставлял от них камня на камне. Он вскрывал истинную суть февральского переворота, гражданской войны, посрамляя тем самым либеральных идеологов, наскоро лепивших тогда очередное выгодное властям прочтение новейшей истории. Кожинов сумел преодолеть и одно­бокость взгляда радикального крыла близкого ему национального лагеря, уходя от узкого этнонационального подхода к российской цивилизации и указывая на зерна истины в русском евразийстве. Книги Кожинова открывали глаза, заставляли мыс­лить. ..

Внимание историософа Кожинова главным образом привлекала Русская Рево­люция, которую он понимал не как вооруженный переворот в столице, а как дли­тельный процесс, изменивший лицо России. Начался он в феврале 1917 года и за­кончился, по Кожинову, лишь к 1922 году, после подавления белого движения и антибольшевистских крестьянских восстаний и возвращения России в мирную ко­лею развития. Революция стала тем краеугольным фактом, который определил всю историю XX века — с этим суждением Кожинова невозможно не согласиться. Более того, та эмоциональность, с которой до сих пор спорят о революции — почти через сто лет после ее прихода — говорит лишь о том, что наше общество до сих пор находится в поле притяжении идей и ценностей этой революции, что метафизически она так и не закончилась.

Метод Кожинова как историософа состоял не в том, чтоб взять факт в его нескольких внешних аспектах и подтвердить, таким образом, уже готовую, до факта имевшуюся теорию, как поступает большинство современных публицистов. Кожинов был диалектик, научившийся этому искусству, как он сам признавал, от своего близ­кого знакомого философа Э.В. Ильенкова. Кожинов утверждал, что нужно понять факт в его сущности, то есть раскрыть внутреннюю логику самой истории, которая в концентрированном виде содержится в фактах.

Но так же, как нельзя войти в дом, минуя окна и двери, нельзя и прикоснуть­ся к сущности исторического факта, не заняв ту или иную точку его рассмотре­ния, характерную для той или иной политической силы. Аполитичного абстрактно-объективного исследования исторических фактов не бывает. История по сути сво­ей — та же политика, только «опрокинутая» назад во времени. А в политике всегда сталкивается множество разных сил со своими интересами и оценки представителей этих сил неизбежно пристрастны. Пристрастен и историк, потому что он тоже со­знательно или бессознательно симпатизирует той или иной силе. И его задача не в том, чтобы отрешиться от субъективизма — это, повторим, невозможно, коль скоро познающий сам субъект, а в том, чтобы от субъективности идти к ее диалектической противоположности — объективности, использовать субъективную точку зрения как окно для проникновения в монаду исторического факта.

Из всего политико-идеологического спектра начала XX века Кожинов выбрал взгляд на русскую революцию русских радикальных консерваторов — черносотенцев. Выбор этот он объяснял не только тем, что их взгляды ему как православному национал-патриоту близки, но и тем, что черносотенцы были наиболее взвешены и хладнокровны в оценке революционных событий. Уже после февраля 1917 они выпали из «политической обоймы», утеряли и влияние, и какие-либо перспективы и поэтому они не грызлись с другими партиями в борьбе за власть, что, согласимся, не способствует объективности и непредвзятости, а смотрели на ситуацию со стороны.

Каково же черносотенное понимание революции 1917-1922, которое Кожинов счи­тал наиболее близким к исторической истине? Оно разительно отличается как от привычной картины, которую рисовала советская пропаганда, так и от картины про­паганды современной, антисоветской. Прежде всего, согласно ей силы революции не ограничивались одними большевиками и, более того, долго — до лета 1917 го­да — большевики не играли заметной роли в российском революционном движении. Сторонниками революции, стремившимися так иначе разрушить российскую монар­хию или, как минимум, ограничить ее, были все российские партии (естественно, кроме самих черносотенцев) — от кадетов до эсеров и анархистов. Более того, и в 1905, и в 1917, и даже в 1918 и 1919 годах кадеты боролись с большевиками за руководство революционным движением, дабы направить революцию в любезное им русло утверждения парламентаризма (гражданская война, по Кожинову, была вой­ной двух лагерей российского революционного движения — февралистов-либералов и большевиков). «Заслуга» февральского переворота полностью принадлежала пра­волиберальным и правосоциалистическим партиям, а вовсе не большевикам; кадеты, меньшевики и эсеры начали разложение русской армии (приказ №1 Петросовета), а вовсе не большевики. Более того, антибольшевистское крыло российского револю­ционного движения было связано воедино благодаря тому, что его верхушка принад­лежала к русскому масонству. Будучи членами разных партий, они были членами одних и тех же лож и могли в них согласовывать свои действия.

Эта единая политическая сила имела и единую программу с некоторыми вари­ациями — установление в России парламентской республики или конституционной монархии западного образца. И крах их был обусловлен еще и тем, что они плохо знали русскую действительность и прежде всего — русский народ.

Кожинов замечает, что либеральные революционеры-февралисты рассчитывали, что и народ будет «вести себя по правилам», подобно французам, которые в 1789 г., отвоевав власть у аристократии, незаметно передали ее буржуа. Они не учли цивилизационных отличий русского народа от народов Европы, которые ярко отразились в феномене русского бунта. Историк отмечает, что и «красные», и «белые» в 1917-1920 годах воевали не столько между собой, сколько с восставшими крестьянами, которые после падения монархии не желали никакой государственной власти над собой, отказываясь давать городу налоги, подати и солдат. Пик крестьянских вы­ступлений пришелся на 1921-1922 гг., это знаменитая «антоновщина», которая хоть и была подавлена, заставила большевистское руководство пойти на уступки.

Советская историография искажала крестьянскую сторону революции, дореволю­ционные бунты объявляя прогрессивными, оправданными, а послереволюционные — кулацкими. На самом же деле перед нами один и тот же феномен. Если революция в городах делалась по лекалам западных революций — английской, французской, то революция в деревнях была сугубо национальным явлением — повторением ра­зинщины и пугачевщины, что чутко почувствовала русская поэзия того времени (С. Есенин, В. Каменский).

Большевикам удалось овладеть этой стихией, потому что в их идеалах народ уловил нечто отдаленно похожее на свои чаянья. Еще в 1919 году черносотенец Б. Никольский предсказывал, что, начав как ярые защитники политических свобод, большевики закончат созданием диктатуры, пародийно напоминающей русскую пра­вославную монархию. Б. Никольский называл ее «цезаризмом» и легко заметить, что в 1930-е годы его прогноз полностью сбылся.

В.В. Кожинов дал общее метафизическое определение русского бунта 1917-1922 гг. Он указал на то, что не следует буквально понимать слова Пушкина о бессмыслен­ности русского бунта. В «Капитанской дочке» Пушкин устами Пугачева говорит о его религиозном смысле: «Господь через мое окаянство хотел наказать Русь». Кро­ме того, в русском бунте открывается такая черта характера русского народа как вольнолюбие, нежелание жить в тисках государственной власти, осознание посю-стронности относительности государства (в современном смысле).

Все это верно. Русский бунт сыграл решающую роль в событиях 1917-1922 гг. Мало сказать, что без него русская революция была бы другой. Без него она вообще бы не победила. Л. Троцкий открыто признавал, что большевики пришли к вла­сти на волне крестьянской войны. Поэтому нужно более глубоко исследовать этот феномен, более глубоко вскрыть его специфику. Это сделано в работах С.Г. Кара-Мурзы, посвященных зарождению и развитию советской цивилизации («Советская цивилизация», «Столыпин — отец русской революции» и др.). В них раскрыт смысл крестьянского бунта начала XX века, как его понимали сами крестьяне.

Для них этот бунт, конечно, не был ни бессмысленным, ни неоправданно же­стоким. Особым специфическим жизнеустройством русского крестьянства была по­земельная община. Община представляла собой вовсе не пережиток первобытного строя, обреченный на скорую гибель, как рисовали ее марксисты. Ценности общи­ны отвечали и духу русского народа, и тем географически-климатическим условиям, которые ему достались. В стране с суровым климатом, где большая часть земель находится в области рискованного земледелия, с постоянным недородом и голодом, только хозяйство, основанное на взаимопомощи, солидарности, позволяет выжить большинству (кстати, именно Кожинов в своих поздних работах показал географи­ческую уникальность российской цивилизации).

Но община была не только хозяйственным институтом. Она несла в себе осо­бое мировоззрение, которое наделяло сакральным смыслом землю, крестьянский труд, все, даже бытовые стороны крестьянской жизни. Это мировоззрение дела­ло труд крестьянина осмысленным, приносящим экзистенциальное удовлетворение (в отличие от отупляющего, омертвляющего труда пролетария, который выполняет нелюбимую работу на капиталистической фабрике лишь ради пропитания). Наконец, община предполагала особый способ управления. Много говорится об общинном де­мократизме, о сходах. Но демократизм общины был особым, переплетающимся с авторитаризмом. Община была не объединением атомизированных личностей, ин­дивидов, как западное гражданское общество, а объединением «дворов», то есть семей, причем, каждая крестьянская семья включала себя три-четыре поколения и могла составлять по 30-50 человек, выстроенных в строгую иерархию, во главе ко­торой стоял старший мужчина, отец, «большак». Если община и демократический институт, то это — демократия «большаков», каждый из которых по отдельности вполне авторитарно управляет своими семьями. Точно также всю страну крестьяне воспринимали как одну большую семью, которой должен руководить свой отец и большак — царь. Его не выбирают, он занимает это место по заведенному обычаю. Он строг, следит за порядком, может сурово наказать, но он — хозяин своей страны, а значит, заботится о том, чтоб всем в ней жилось сытно и хорошо, чтоб ника­кой особой нужды не было, чтоб хранились запасы на «черный день». Оборотной стороной авторитаризма является патернализм, забота об удовлетворении жизненно важных потребностей всех членов коллектива.

Царь может советоваться — с патриархом, который возглавляет параллельную государству общину — церковь, с собором, представляющим весь народ, но при этом он остается царем, самостоятельным правителем самодержцем, а не выборным представителем, лишь транслирующим волю электората. Над царем есть только одна власть — это власть Бога (точно также как над крестьянской общиной возвышается власть царя).

Поэтому идеи либеральной демократии и капитализма, которую настойчиво пы­тались внедрить в России и либеральные чиновники империи в период с 1905 по 1917 год, и либералы-февралисты 1917 года были непонятны русскому народу. Дело здесь вовсе не в недостатке европейского просвещения, а в том, что сами эти идеи были глубоко чужды мировоззрению и жизнеустройству русских крестьян. Русские крестьяне так никогда и не признали, что земля может быть частной собственностью, товаром, который можно купить и продать. В их глазах земля — мать, космическое воплощение Богородицы, землей царь как наместник Христа наделяет общины за службу. Попытка земельной приватизации, предпринятая Столыпиным, натолкну­лась на сопротивление крестьян, вызвала настоящую крестьянскую войну, которую пришлось усмирять карателями, навсегда оттолкнула крестьян от имперского режи­ма и сделала их союзниками революции. С 1905 года крестьянство требует передать всю помещичью и государственную землю общинам — эти требования отражены в наказах депутатам, в эсеровском декрете о земле, который составлялся по этим наказам, и который был принят Лениным и съездом Советов.

Точно так же никакая другая власть, кроме царской, опирающейся на сборы-советы, в глазах крестьян не была легитимной. Падение монархии они восприняли как падение всякой государственной власти (равно как и монархисты-черносотенцы) и их нежелание подчиняться господам из города, мудрено толкующим о республике, парламенте и социализме с их собственной крестьянской точки зрения было есте­ственным и оправданным. Крестьяне желали «черного передела», передачи общинам помещичьих земель, невмешательства города в дела деревни и. .. мужицкого царя. И к образу такого грозного, кровавого, но справедливого и заботливого царя, кото­рый управляет с помощью всенародного собора-совета, ближе всего оказался лидер самой дисциплинированной и волевой партии того времени — Ленин, которого еще в начале 1920-х гг. стали мифологизировать русские крестьяне и вообще простона­родье.

Итак, в революции 1917-1922 гг. как союзники выступили две различные, в опре­деленном смысле глубоко чуждые друг другу силы — коммунисты-государственники якобинского типа, составлявшие не только наиболее радикальный отряд русской за­паднической интеллигенции, но и входившие в международное революционное дви­жение с одной стороны и восставшие русские крестьяне-общинники, составляющие в то время подавляюще большинство населения России с другой. Их объединя­ло неприятие и имперского режима, и либерально-капиталистического государства, которое готовили на смену самодержавию революционеры-февралисты. Друг друга понять они не могли, потому что фактически говорили на разных языках. Коммуни­сты были носителями новейшей на то время разработанной на Западе и для Запада светской наукообразной идеологии. Они уже давно «отпели общину», объявили ее почти что отмершим пережитком, создав миф о капиталистическом перерождении русской деревни. Крестьянин, по мнению марксистов, был не кем иным как «мел­ким буржуа» и поэтому в сущности классовым врагом. В концептуальном аппарате тогдашнего марксизма, сформированного на основе поздних работ Маркса, и попу­ляризаторских работ его учеников-экономикоцентристов, и не было иных терминов, которые могли бы объяснить сущность и живучесть русской общины (объяснение Энгельса из статьи о Ткачеве не в счет, ведь Энгельс предсказал распад общи­ны с развитием капитализма, тогда как община в России, наоборот укрепилась и разрушила сам капитализм). Крестьяне были носителями мировоззрения, которое М. Элиаде позднее определил как «космическое христианство» и которое было тес­нейшим образом увязано с жизненным укладом общины. Коммунисты были для них представителями ненавистного безбожного индивидуалистического западнического города.

Цели у них тоже были разными. Коммунисты стремились к построению госу­дарственного социализма, подобного одной большой фабрике. Они видели в России плацдарм мировой революции, отсталую страну, в которой благодаря стечению ис­торических обстоятельств загорелся огонь этой революции. Коммунисты стремились к модернизации России и к инициации революции во всемирном или как минимум в европейском масштабе. Крестьяне стремились к жизни свободными общинами, к освобождению общинной деревни от пут западнического капиталистического города и интуитивно нащупывали новую народную монархию, которая увенчала бы соци­альное основание новой России — конгломерат свободных крестьянских общин. Не случайно уже в начале 1920-х годов они стали переосмысливать образ руководителя революции Ленина в духе образа мужицкого царя (что нашло отражение в рассказе М. Шолохова «Нахаленок»), противопоставляя его и его сподвижников «большаков-большевиков» ненавистным «коммунистам» и их вождю — Л. Троцкому. В России они видели Богоизбранную страну, хотя их православие ощутимо отличалось от церковного, так как официальная церковь к XX веку начинает восприниматься кре­стьянством как оплот вражеского антинародного режима.

НЭП, объявленный Лениным, и освободивший деревню от продразверстки, в сущности, предоставивший ее самой себе, был временным компромиссом. Драма 1930-х годов — коллективизация и индустриализация стала подлинным окончани­ем революции, породив диалектический синтез той и другой сил — советскую ци­вилизацию, основой которой стала модернизированная обмирщленная идеократическая община; в деревнях — сельскохозяйственная артель, «колхоз», в городах — советское предприятие, которое, как хорошо показал С.Г. Кара-Мурза, было пере­несением общинных порядков в другие условия. Именно о такой модернизации без капитализма мечтали и славянофилы, и русские народники, но, к сожалению, дело строительства общинного русского социализма досталось коммунистам, которые не имели пригодной для этого теории и не понимали сути происходящих в стане про­цессов. Если они и создавали общину нового «традиционно-модернистского» типа, то бессознательно, вопреки западническим догмам своей философии, руководствуясь интуитивным опытом, вынесенным из деревенской жизни (речь идет о втором по­колении советских коммунистов, «коммунистах-созидателях» сталинской формации, большинство из которых были выходцами из крестьян). Отсюда искаженный де­формированный характер получившегося общинного социализма и новой «советской монархии» (сталинизма). Тем не менее, этот путь был единственно спасительным в тех исторических условиях, и без него Россия провалилась бы в «кавдиевы ущелья капитализма».

Итак, исторический смысл революции состоял в модернизации России, которая была возможной лишь при учете тяги народа к общинным формам хозяйства и жиз­ни. Этот анализ советской цивилизации дополняет до цельной картины тот объектив­ный образ революции, который был создан в историософских трудах выдающегося историка, мыслителя, литературоведа и публициста современности Вадима Валерья­новича Кожинова.


Прикреплённый файл:

 pashnya.jpg, 10 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019