15 ноября 2018
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Петр Калитин
31 августа 2012 г.
версия для печати

Психологический экстремизм и "аморальное" поведение

Из цикла лекций "Юродство как творческий фактор в русской культуре". Лекция I. Византийские юродивые

Общее понятие о юродстве. Аналогии. Генезис юродства. Византийское юродство. Победоносность юродства. Психологический экстремизм. Сверхзаконное подвижничество. Распятие своего «я». Юродский «буквализм». Святая Исидора. Алексей, Божий человек. Мария Египетская. Спасение в миру. Антоний Великий: третье искушение (искушение собственной святостью). Симеон Эмесский и Виссарион чудотворец: «аморальное» поведение

Общее название моего цикла лекций [1] – «Юродство как творческий фактор в русской культуре». Юродство – уникальный тип православной святости. Проблема оригинальности этого явления не исчерпывается интеллектуальными аспектами, речь идет не просто о какой-то оригинальной идее, которую дало юродство, речь идет о гораздо более серьезных вещах, связанных с целостным понятием оригинальности, куда органично входит и интеллектуальная сторона, «буквалистская» сторона.

В современной литературе о юродстве идет откровенная профанация, если не сказать, дискредитация этого феномена, напрямую связанного не просто православной ментальностью, с русской традицией, а с ее уникальнейшими чертами. В одной известной книге юродство сводится просто к разновидности мошенничества, плутовства, или же, в лучшем случае, просто психиатрического феномена.

Юродство является уникальными типом святости именно в восточном христианстве. В Византии, как мы знаем, всего 6 святых юродивых, в России их гораздо больше, начиная с первого русского юродивого Исаакия Печерского (+1090) и вплоть до новомучеников, не говоря уже о местночтимых – таких, как Иоанн Тульский. На сегодняшний день почитаемых святых среди юродивых в России более 40. При чем эта цифра явно занижена. Ни в католической церкви, ни тем более в протестантстве, естественно, нет ни одного святого юродивого.

Но если мы начнем углубляться в эту тему и исследуем жития преподобных Сергия Радонежского или Серафима Саровского, мы легко убедимся, что их тип святости, их праведничество также было не лишено юродственных черт. Я думаю, что юродственные аспекты можно найти в житиях у каждого более или менее почитаемого русского святого.

Мы знаем 4 уровня экзегетики библейской: буквалистский, нравственный, аллегорический и анагогический. В данном случае я говорю об анагогическом, то есть, о собственно духовно-мистическом, когда сам разговор о юродстве предполагает уровень духовного проникновения в евангельский текст. Но даже на уровне буквалистском, разговор о юродстве требует духовного постижения Нового Завета.

Среди предшественников юродской традиции называют пророков Елисея и Илью, Иоанна Предтечу, вспоминают в этой связи и древнегреческих киников, во главе с Диогеном Синопским. Мы когда-то были на конференции, и там у нас возникла полемика с о. Валентином Асмусом, он мне сразу стал говорить, что юродивые это отнюдь не особый тип и даже не какой-то специфический христианский тип, это ветхозаветные пророки, на что я ему возразил: простите, ветхозаветные пророки, как правило, все плохо кончили, они оказались во враждебном, совершенно убийственном для них окружении. Касательно же юродивых, в большинстве своем они были победителями, и если, допустим, взять даже византийских святых юродивых, ни один из них не был побит камнями. В наших русских пенатах только один – Симон Юрьевецкий (+1584) был убит. И то в результате своеобразного невезения. Только один, а остальные – такие, как, например, Михаил Клопский (+ 1456) или Василий Блаженный (1469 – 1552), простите, это были авторитеты, это были символы, с точки зрения самого народа. Их биографии говорят о торжестве их позиции, победе над всеми врагами, уже при жизни. Тем более, большинство святых юродивых были чудотворцами.

Другое дело, что какие-то психологические аспекты, связанные с пророческой линией, безусловно, были переняты юродивыми. Аскеза, нестяжательство, страннический образ жизни, исповедничество – то есть, рубка правды-матки прямо в глаза, особенно власть предержащим, — все это, безусловно, было свойственно юродству, но оно этим не исчерпывалось. Если говорить о психологическом своеобразии новозаветного христианского юродства, то это будет вариант психологического экстремизма (понимая под словом «экстремизм» русское слово «крайность»). То есть, это некая сверхмаксима, сверхзаконное подвижничество.

Существует известная концепция о том, что Бог един, а люди такие-сякие и особенно церкви Бога «разделяют» в своих корыстных интересах. Производилась в своё время попытка создать общечеловеческий язык –эсперанто, которая оказалась смехотворной. Так же смехотворна и идея общечеловеческой религии. И с этой точки зрения, в различных традициях можно найти аналог бессребреников, можно говорить о некоем «едином типе», допустим, юродивого или «салоса», если брать греческий вариант слова юродство, или какого-нибудь «суфия» в конце концов, или «киника», или того же «пророка», то есть, при желании, я повторяю, можно бесконечно находить постоянно некие аналогии. Перечитывая «Илиаду», я обратил внимание, что там тоже в стане греков был один, кого можно назвать было юродивым. Но, опять же, при всех его безумиях, естественно, он никак не может идентифицироваться с христианским типом. То есть, предтеч юродства даже у Гомера при желании можно находить.

Но ещё господин Гегель, как известно, заметил, что аналогии ничего не доказывают. За этими аналогиями, за этими сходствами, я бы хотел, чтобы мы учились видеть лес: эта психологическая идентификация типов крайних степеней подвижничества не отрицает уникальность каждого этого типа, в контексте своей традиции религиозной, не отрицает их оригинальности. Психологические аналогии не доказывают того, что пророки – это предтечи юродства. Вопрос генезиса традиционного религиозного юродства, может быть, только затушевывает проблему.

А для действительно христианской характеристики юродства, необходимо обратиться, прежде всего, к Первому посланию апостола к Коринфянам. 1: 18,21 и 3: 18-19: Ибо слово о кресте для по­гиба­ю­щих юрод­с­т­во есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия. Ибо когда мир своею мудростью не по­знал Бога в пре­мудрости Божией, то бла­го­угодно было Богу юрод­с­т­во­м про­поведи спасти веру­ю­щих. <…> Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их.

Мы подходим тут к более серьезному разговору, внутреннему христианскому разговору о юродстве, через эту ключевую характеристику. Юродство в синодальном переводе, передаётся как юродство, при том, что в древнерусском языке, там значится оуродство. То есть, не юродство, а уродство. Во французской библии речь идет о безумии. Это тоже примечательно, что юродство пытаются сводить к интеллектуальному аспекту, к безумию, такой ирреалистической стихии, но синодальный перевод более точен. Безумие не исчерпывает феномена юродства, и в данном случае, из контекста письма Апостола Павла понимаем, что речь идет не просто о безумии, а речь идет об исповедании креста Христова, об исповедании распятия, уже не своего, как вы понимаете, Спасителя, а своего я собственного, своей собственной души, своего собственного личностного эгоцентрического, если хотите, начала. Другие типы святости тоже предполагают распятие, умерщвление своей души. Но юродивые отличались тем, что они буквально шли по исполнению христианских заповедей.

Возьмём простой пример, знаменитое: раздай нищим всё свое имение. Юродивый не мог начинать свой подвиг без того, чтобы буквально не отдать всё – не в монастырь даже, а просто, что называется, встречным-поперечным, — чтобы буквально остаться нищим, почти нагишом. То есть, едва-едва прикрывая свою плоть, никаких даже там разновидностей башмаков, сандалий у них не было. Так это и на Русь перешло, при этом нельзя забывать, что на Руси немножко климат другой, чем, скажем, в Египте, где подвизались первые византийские юродивые. Тем не менее, на Руси тоже взяли этот «буквалистский» вариант: отдать всё и ничего при себе вообще не иметь.

Можно отдать имущество в монастырь, чтобы потом к тебе по-хорошему относились. В этой связи хотелось вспомнить одну из первых юродивых христианской церкви, святую Исидору Тавеннийскую (также Исидора Тавенская, или Исидора Египетская: + ок. 365), которая была монашкой, и среди монашек она была как бы изгоем. То есть, она работала на кухне, выполняла самую черную работу, ее постоянно шпыняли, она там была на уровне дурочки, то есть, ее никто не принимал за юродку какую-то, какую-то святую. Она просто вот была девочка для битья, если можно так выразиться. И потом преподобному Питириму, известному ученику Пахомия Великого, вдруг в пустыне идет видение: не гордись своими подвижническими успехами, есть в городе таком-то женский монастырь и там святая, которая даже не говорит и не понимает, что она святая. И Питирим приходит в этот монастырь, просит настоятельницу собрать всех послушниц, их собирают; все пришли, кроме одной, вот этой самой дурочки. А он-то как раз говорит: ну-ка, её ведите, и перед ней при всех этих сестрах падает на колени в знак своего восхищения, признания ее действительно великой святости.

Вот здесь мы сразу должны этот специфический момент юродства прочувствовать. Ни киники, ни пророки, ни последующие сторонники «крайних» до такого типа отрицания своей святости не доходили. Тот же Корейша, если брать известного прыжовского персонажа [2], он уже знал, что он Корейша, что к нему вся Москва ездит. А здесь – смотрите: Питирим перед ней на колени, все монашки перед ней на колени, каяться, что они ее обижали столько-то лет, а что делает святая Исидора? Она исчезает. То есть, после того, как обнаруживается эта сверхзаконническая святость, сверхзаконническое подвижничество, вместо того, чтобы «почивать на лаврах», она незаметно, как-то вдруг, не указывается, когда именно, на следующий день или не на следующий день, исчезает. И соответственно, никто и не знает, где она в конечном счете преставилась.

Возьмем другие житийные примеры византийских юродивых. Скажем, святого Серапиона Синдонита (+ около 350). Встретив язычников-комедиантов, актеров, он не просто проповедует им Евангелие, он просит, чтобы они его как раба купили, за 20 каких-то там серебряников. Он становится их рабом и именно как раб начинает их увещевать. И эти язычники просто потрясены – именно такой формой проповеди. И они обращаются. Перед нами здесь, если хотите, миссионерское юродство, и оно уникально. Эта уникальность базировалась, еще раз повторю, на буквалистском, буквальном исполнении тех заповедей, которые заповедовал сам Христос.

Или всем известный Алексей, Божий человек (+ ок. 410). Его житие более известно, в отличие от жития святой Исидоры. Он вообще был из патрицианского рода. Чуть ли не единственный наследник у отца. Затем в какой-то момент он уходит в пустынь, на энное количество лет. В конечном счете он возвращается из пустыни неузнанным, приходит в дом отца, и его не признают. Его принимают за какого-то нищего странника, которому дают место во флигельке, в лачуге, пожить. Поскольку все-таки отец не страдал отсутствием гуманизма. И он его, как приблудного пса, поселил в его собственном доме. И Алексей не открывается. Он пришёл домой только затем, чтобы умереть и получить последнее причастие.

Если взять схожий пример Марии Египетской (+ 522), то та просто нашла в самой пустыни еще одного пустынножителя, чтобы он ее перед смертью причастил. Только для этого она вернулась, то есть, никак опять же не великая подвижница, которая теперь будет творить чудеса. Выражаясь русской поговоркой, эти святые – Исидора, Алексей, Мария – не соблазнились медными трубами. Или же, если вспомнить знаменитое искушение святого Антония (+ 356), они преодолели самое страшное искушение – искушение собственной святостью, собственной непогрешимостью, собственной непорочностью. Что здесь, действительно, бес более всего силен, помните, когда третье искушение, когда бес на колени перед святым Антонием встает: да, ты действительно все преодолел, начиная от соблазнов мира и заканчивая женскими соблазнами, ты, действительно, великий святой. И Антоний вместо того, чтобы проникнуться своей значимостью, говорит: изыди – то есть, не прельщается.

Немногим пустынножителям было свойственно не обольщаться собственной святостью, пройти это искушение медными трубами, это третье искушение, если брать житие святого Антония. Но вот тут мы подошли еще к одной важной особенности юродства, как типа святости, которая состоит в том, что гораздо тяжелее спасаться в миру. И у преподобного Макария, и у Исаака Сирина, и у Ефрема Сирина – у таких известных нам крайних аскетов, великих пустынножителей, анахоретов – есть прямые свидетельства, что крайнюю аскезу свою, крайнее самоотвержение, они проходят именно в миру. И с точки зрения великих анахоретов, таких, как Антоний и Макарий Великие, даже для них этот тип юродственной святости казался более трудным, чем их собственный.

Феномен юродственной святости на византийском материале ярко раскрывается в образе Симеона Эмесского (+ около 570). Этот эпизод встречается и в житии Макария Египетского. Но только у Макария Египетского искушение происходит до его ухода в пустынь, а Симеон осуществляет победу над искушением, не уходя в пустынножительство и не считая, что имеет способность таким образом противостоять соблазнам. Речь идет об эпизоде с одной распутной женщиной, которая, забеременев от какого-то там молодца лихого, указала на святого Симеона, как на отца. Что он такой-сякой, при всей своей святости является отцом ее ребенка. Над ним хохочут, он ходит к ней действительно, как будущий отец ребенка, он ей какие-то подарки делает. При этом его поносят все, представляете, какой это был уровень надругательства над ним! Но когда доходит уже дело до родов, эта, с позволения сказать, девица, никак не может разродиться. У нее начинаются жуткие боли, по сути – агония. И когда приходит к ней, к ее вот этому ложу святой Симеон и говорит, ты все-таки теперь отца-то назови, ведь ты не разродишься до тех пор, пока не назовешь имя настоящего отца своего ребенка. Она называет – и тут же благополучно разрешается.

Из этого же ряда житие святого Виссариона Чудотворца (+ 466), тоже византийского святого юродивого. Когда святой Виссарион проходит мимо дома блудной женщины, известной всем своими «подвигами», и говорит: приготовь мне вечером ложе – она, естественно, радуется. Он к ней приходит и говорит: ты знаешь, я должен сейчас помолиться, прежде чем мы что-то с тобой начнем, встает на колени и начинает молиться. И её потрясает не то, что он за нее молится, а то, что он отнюдь не является импотентом, но полноценным мужчиной, и она его начинает просить, чтобы он ее по великому блату устроил в какой-нибудь женский монастырь, где начинает строжайше поститься. Даже с точки зрения сегодняшней морали, поведение этих святых юродивых выгладит несколько странным.

Христос, как известно, пробыл в пустыне 40 дней, где был искушен самим дьяволом. Но потом все равно он действовал в миру. Основная деятельность Христа разворачивалась не в пустыне. И с этой точки зрения, можно сказать, что, не считая себя юродивым в полном смысле этого слова, сам Спаситель был юродом, поскольку проповедовал, находясь в самом эпицентре мира. И, с этой точки зрения, юродская святость наиболее приближалась к уровню Спасителя, Богочеловека. Так что образцами поведения и подвижничества для юродивых, безусловно, были не киник, и не пророк, и не терапевт, но сам Спаситель.

Фарисеев в свое время шокировало то, как Христос повёл себя в храме, когда он кнутом выгнал оттуда торговцев. Известен эпизод из жития Симеона Эмесского, когда он приходит на литургию, имея за пазухой орехи. Сначала он щелкает орехи и гасит свечи, а когда хотели его выгнать, то, вскочив на амвон, бросает орехи в женщин, и его с большим трудом изгоняют из храма. Убегая, он опрокидывает столы хлеботорговцев, которые так сильно избивают его, что он едва остается жив. Когда юродивый Симеон тушит свечи ореховой скорлупой, можно сказать, что он, кощунственно себя ведет, почти как большевик в церкви, нарушая ход божественной литургии. Но смысл его поступка был в том, что он таким образом протестовал против формальных, обрядоверческих форм литургии. Люди, по-видимому, приходили в эту церковь просто отметиться, показать свою добродетель «воцерковленных» людей. Что мы, кстати, и в сегодняшней России сплошь и рядом видим. Но за этим, простите, нет никакого подлинного церковного сознания, никакой подлинной церковной ментальности. И святые юродивые вместо того, чтобы какими-то словами обвинять прихожан, просто вот так косвенно, тушат свечи во время литургии. Для любого христианина служба в церкви – это сакральное время, но только не для юродивых.

В лице юродивых мы имеем дело не просто с христианскими святыми, а людьми, которые, грубо говоря, в себя вмещали и рай и ад. То есть, в буквальном порой смысле этого слова, имея в виду то, что боролись с бесами и побеждали их. В житии Исаака Сирина есть еще характерный эпизод, когда он просит благословения у своего духовника, у своего старца, у церкви посидеть, чтобы его поносили. Чтобы на него плевали. Как я понимаю, он не просто хотел сидеть, он, наверное, хотел кривляться, он, наверное, прихожанам, которые идут якобы помолиться, хотел показать, что, если вы уж идете в церковь, то уж не так вы должны идти. Так духовник ему отказал, сказал Исааку Сирину: ты не отмечен еще этим юродственным подвигом, чтобы тебе такую великую честь оказать, чтобы тебя поносили на паперти.

Юродство, таким образом, – особый подвиг и особая честь, что можно видеть также из следующего. Андрей Цареградский, святой юродивый (+ 936), не просто стал юродивым по собственному желанию, ему было явление, видение мистическое. Он уже был христианским подвижником, Евангелие знал наизусть, стал монахом, и после этого ему было видение с призывом на подвиг юродства. Тем самым я хотел подчеркнуть, что даже сам выбор этого пути святости не предполагал «я хочу».

Об этом же эпизод из жития юродивого Симеона, когда ему рассказывают, что есть одна, еще молодая женщина, которая находится в затворе и среди окружающих почитается как великая христианская святая. Святой Симеон, естественно, желает с ней познакомиться, его к ней приводят, и он говорит, хорошо, я признаю, что ты действительно великая подвижница, да, ты полностью умертвила себя для мира, хорошо, пойдем выйдем из твоего затвора. Она говорит, как, зачем я буду выходить? Он говорит, вот, если тебе мир безразличен, что ты тогда туда боишься идти? Если он тебе действительно безразличен, то что ты сидишь в затворе, что ты вышла – для тебя должно быть одно и то же. Она проникается этой логикой святого Симеона, да, говорит, я поняла свою неправоту, теперь я готова идти в мир. А он говорит: хорошо, но только теперь разденься догола. И пошли. (А сам он при этом фактически в чем мать родила). И эта великая затворница разводит руками: я не могу, как так, я же уже праведница, я уже всем известная затворница! А что ж ты говоришь, что ты умертвила себя для мира?

В этом живом эпизоде из жития видно, что юродивые даже с подвижниками не церемонились и их выводили, как говорится, на чистую воду, поскольку чувствовали это третье искушение святого Антония – искушение собственной святостью – и успешно его преодолевали.

[1] Данная публикация подготовлена на основе вводной лекции автора из цикла публичных лекций, прочитанных в Институте динамического консерватизма в 2011 г.


Прикреплённый файл:

 sime.jpg, 80 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

4 сентября 00:45, Анатолий(О.С.Новиков):

Прекрасная статья. Спаси, Христос, автора! Есть ли возможность познакомиться со всем циклом лекций о юродстве?



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2018