23 мая 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
7 ноября 2012 г.
версия для печати

Между "да" и "нет"

Выступление на IV собрании Общества Христианского Просвещения

В ситуации, когда нам искусственно навязывается выбор между "христианством" и "православием", между "христианской демократией" и "имперством" и, с другой стороны, пытаются убедить в том, что русская традиция - это "византийство", непросвещенный авторитаризм и насилие, - важно помнить об анархизме и радикальном свободолюбии русской ортодоксии, о русской "нетовщине". Важно уметь говорить "нет"

  1. Православная анархия

Откуда возникает идея православной анархии? Она, действительно, возникает во многом как ответ на тезисы о христианской демократии. Со времен перестройки публицисты, пишущие на церковную тему, в общем-то, воспроизводят одну и ту же бинарную схему. С одной стороны – «сталинская» церковь, сталинская РПЦ МП, подавление свободы, церковь как придаток государственной машины, партаппарата, и так далее, и тому подобное. Что этому противостоит? Этому противостоит вот это диссидентское движение, значит, христианские диссиденты, борцы за свободу, за права. И вот так формируется — как альтернатива — концепт христианской демократии.

Мне всегда эта схема казалась очень и очень упрощенной и ложной, поскольку я-то считаю Сталина… демократическим правителем. Режим Сталина был демократический, т. е. Сталин осуществлял, в отличие от Гитлера, что тоже очень важно, поскольку традиционно в этом, так сказать, как его называют, демшизовом дискурсе Сталина и Гитлера как-то подверстывают одного к другому, что является, на мой взгляд, чудовищной ошибкой со всех точек зрения. На самом деле, в отличие от Гитлера, Сталин был лидером демократическим, т. е. он выражал, действительно, чаяния большинства населения страны под названием СССР. Тому есть тысячи свидетельств. Есть народный архив… И изображать, что Сталин был какой-то узурпатор, захвативший власть и, значит, тиран, который держал в подчинении огромную страну, мне кажется, эта схема неверна принципиально. Сталин был любим, Сталину хлопали, Сталин сам хлопал своим речам, понимая, как в известном анекдоте, да, что «товарищ Сталин — это не ты и не я, а это, знаешь кто?!» — говорил он.

Т. е., короче говоря, Сталин был вполне себе демократическим. Просто народ, живущий в России, он такой, как Сталин.

Одним словом, я не верю в демократию в России и никогда в нее не поверю. Она невозможна. Ментально невозможна здесь. Потому что — чем будет наша демократия? Ну, давайте посмотрим. Скажем, процесс над Pussy Riot… Вот мы видим: демократическая общественность — она… Под демократической общественностью тут подразумевается не та узкая группа интеллигентов, так сказать, либеральных, которые считают себя демократами, а демократия — именно как большинство.

Вот народное большинство как относится к участницам группы Pussy Riot? Оно считает, что наказание для них слишком слабое, да, их нужно, как минимум, засадить лет на 15, а, может быть, и изнасиловать, а еще лучше, может быть, на кол посадить или сжечь. Вот это мнение российского народа. Это может кому-то нравиться, кому-то не нравиться, но это так. Таких людей подавляющее большинство… Есть еще те, кто не знают и не узнают об этом, потому что это вне сферы вообще их интересов, и живут они совершенно другой жизнью, другими темами. Но те, кто узнают – из представителей народа, которые еще остались, у них реакция однозначно очень жесткая, потому что в этом они видят всё самое мерзкое, отвратительное, чего вообще они знать не хотят. И они требуют репрессий. И если бы в нашей стране была демократия, то, несомненно, Pussy Riot были бы казнены. А следом за ними казнили бы и всех «очкариков-интеллигентов».

Поэтому демократии в России не будет никогда. И правительство России нас всё ещё (хотя всё хуже и хуже) «защищает от гнева народного», потому что народ, в принципе, если дать ему эту «волю народную», то он попросту всё сметет, всё уничтожит. Потом, может, и пожалеет.

Теперь подумаем: кто такой вообще русский христианин? Потому что я, опять же, не соглашаюсь с теми теоретиками, которые говорят о том, что русский, дескать, — он вообще не христианин, он всегда двоеверец какой-то, он всегда был «язычником», это внешнее поверхностное христианство, это «насильственное крещение» при Владимире. Вот это всё, конечно, тоже мне кажется такой культурологической «бла-бла-бла», не имеющей отношения к истории. Мне исторические факты говорят совершенно другие вещи. Они говорят мне о том, что русский христианин — это очень глубокий христианин, это христианин, который очень глубоко понял Христа. И то, что с ним происходит, то, что он требует казни Pussy Riot, то, что он в других вопросах иногда проявляет себя, как кажется некоторым, с «языческой», нехристианской стороны — это как раз проявление его очень глубоко усвоенного христианства.

Суть русского христианства заключается именно в тех вещах, о которых мы сегодня будем говорить: это анархия, это ортодоксия и это радикализм. Т. е. русское христианство — оно радикально, ортодоксально, анархично. Причем, анархизм этот не может быть повседневным, так сказать, и тотальным, поскольку, естественно, он постоянно нарушает то, что в терминологии современной демократической общественности называется «правами» других людей. Да, анархизм предполагает выход за свои границы, такую свободу вообще человеческой воли, человеческого волеизъявления, которая постоянно приходит в конфликт со свободой других людей. И этому как раз мы опять же на примере истории того же анархического движения в гражданской войне можем прекрасно увидеть. Потому что на практике, если анархисты получают политическую волю, если они становятся вооруженными, что они делают? Они становятся бандитами, они грабят села, они берут себе то, что им нужно, и ведут такой вот вольный, ничем не ограниченный… почти ничем не ограниченный, ограниченный лишь волей батьки… образ жизни. Батька — это протомонархия, верно? Т. е. монархия и анархия — вот два полюса. Русский христианин – анархист.

Именно Русский христианин. Русский человек — это все-таки уже немножко мифология, нет никакого единообразного русского человека. Русские люди разные. А русский христианин — это анархист, но большей частью своей жизни находящийся в очень жестких, сдерживающих его рамках. Кто его сдерживает? Как писал Леонтьев, остающийся моим любимым мыслителем на русской почве: «русский народ очень быстро превратится из народа-богоносца в народ-богоборец, если не будет отечески и совестливо стеснен». «Отечески и совестливо» — эти слова у Леонтьева более важны, нежели слово «стеснен».

Русский христианин — анархист, но большую часть своей истории он находится в стесненном состоянии. Не всегда это стеснение, конечно, имеет характер отеческого и совестливого. Скажем, сегодняшнее стеснение и сегодняшняя свобода — она, конечно, предполагает не совестливость и не отеческое стеснение. Нас стесняют факторы, которые не родны совершенно нашему бытию, и нас стесняют факторы, которые, конечно, являются абсолютно бессовестными.

Наступают эпохи (мы это уже в XX веке видели), когда народ выходит за свои границы и начинает просто творить историю, и творит он ее, конечно, не так, как хотелось бы теоретикам…

И я, заканчивая свою вступительную мысль, считаю, что Сталин был человеком, который отражал чаяния вот этого народа — народа, который творит историю.

2. Неонетовщина как ответ на вызов дисциплинарности

В церковном отношении русский христианин прошел разные исторические эпохи.

Если взять классическую, наверное, самую бесспорную для всех носителей разных идеологий, Сергиевскую эпоху, вот эту эпоху можно отметить как эпоху наименее стесненную. Если преподобный Сергий смог уйти в лес… Причем, уходил он, когда его семья находилась в конфликтах с московским княжеским домом, и уходил он, в частности, из-за того, чтобы его не принудили, как боярского сына, к службе московскому государю Ивану Калите; а уходил он при этом в землю, принадлежащую сыну Ивана Калиты. Он мог поселиться в этих землях, его никто не выгонял оттуда, он выполнял тот подвиг, который он хотел выполнить. И вокруг него собирались люди, и их тоже никто не ограничивал и никто не мешал им собираться вокруг Сергия. И дальше, когда возник монастырь, уже спустя, наверное, лет 15–20 только (это очень большой срок тогда и сейчас), 15–20 лет человек жил в лесу, и никто его не трогал. Как он там молился, по каким книгам, кто это выяснял? И лишь через 20 лет из Константинополя его призвали ввести общежительный устав, сделать общежительный монастырь. А так люди, в общем-то жили, особно в этом монастыре, т. е. жили, как хотели, по большому счету, достаточно условно подчиняясь Сергию, который не был даже игуменом формальным, а просто был, так сказать, авторитетный молодой монах.

И вот, когда было введено общежитие, то, естественно, братия взбунтовалась (это известный эпизод, описанный в житии преподобного Сергия). И Сергий даже вынужден был уйти из основанного им монастыря, поскольку бунтовщиков возглавил его собственный родной брат, представлявший, видимо, интересы Москвы в большей степени и идущей из Москвы уже тогда жесткой централизующей дисциплины.

Но Сергий ушел, как мы знаем, — и стали возникать монастыри: на Киржаче, другие монастыри, и дальше… В общем, его, по сути, я не побоюсь этого слова, православно-анархическая поначалу деятельность в дальнейшем удивительным образом, промыслом Божиим, сливается с волей московских государей. Которые занимаются уже тогда собиранием земель, т. е. жестким, принудительным, централизующим, насильственным объединением русских земель.

Сергий, который изначально является по семье своей врагом Москвы, врагом этой централизации, он становится ее союзником — союзником митрополита Алексея, союзником Дмитрия Донского в этом деле и так далее.

Вот это один из примеров, как анархическое начало постепенно вливается, соединяется, но до какого-то времени, наверное, еще сохраняется, потому что дальнейший путь, конечно, мы видим, это путь всё больше дисциплинарный — увеличение дисциплинарного фактора в церкви. Ну, вот, даже такую, опять же простую взять вещь с канонизацией святых, которой не было никогда. Т. е. были томосы Константинопольского патриарха, конечно, но, в общем-то, почитание святых на Руси было проявлением православной анархии, поскольку никто ни у кого не спрашивал, так сказать, почитать этого святого или не почитать, как сейчас: «Канонизирован он или не канонизирован?» Да какая разница! Вы молитесь ему, вы от него получаете помощь. Что вам еще нужно? Воля какого иерарха вам для этого нужна, если вы почитаете его как святого? Это тоже момент, в сущности, анархический, т. е. безначальный. Ну, даже на Стоглавом соборе еще нет канонизации в привычном смысле этого слова, она появляется и закрепляется только примерно с XVII века.

Однако все движение развития церковной организации, которая сегодня называется Московский патриархат, оно идет, конечно, к ущемлению этого анархического начала и к усилению начала централизующего. Я не думаю, что это такая наша российская особенность, я думаю, что это как раз византийская традиция. Руководящий церковный аппарат — он сливается с чиновничеством, бюрократизируется, и в сущности своей, этот византизм в точном смысле этого слова — он, действительно, противоположен природе русского христианина, и русский христианин просто его терпит в силу тех или иных причин. Терпит или смиряется, или игнорирует его. Это византизм, действительно.

А что же тогда русское христианство в истории? В чем проявляется русское православное начало в истории? Мы видели это на примере с Сергием, — в более отдаленные эпохи я уж не рискну заглядывать, а в более близкие нам эпохи, конечно, очень хорошо мы можем это видеть на истории раскола. Православное сознание русского человека, русского христианина — оно, конечно, блестяще разворачивается и в Выговской пустыни, и на Соловках, в истории соловецкого противостояния, соловецкого сидения, и в истории развития керженских скитов… Вот, что касается керженцев и замечательной истории, начавшейся в конце XVII века и прерванной, на самом деле… Это – движение русских, вольное движение русских христиан, не могли остановить ни репрессии при царе Алексее и Федоре Алексеевиче, ни репрессии при Николае I, ни вялотекущие репрессии в промежуточные эпохи. Их не остановило и советское время, хотя, конечно, в XX веке мы видим схождение на нет, потому что сталинская эпоха тоже внесла свой вклад, и многие начетчики и руководители общин были тоже репрессированы, наряду с другими.

Мне представляется, что одним из факторов глубокого усвоения христианства русским человеком является достаточно экзотическая для западного христианства форма апофатизма, апофатического восприятия церковности, церкви и Христа, таинств и всего, что с этим связано. Апофатизм, вообще говоря, который в Византии был частью монашеской традиции в большей степени, афонской традиции (можно увидеть, как ярко у Григория Паламы это проявляется), в России проявляется ярко в юродстве и в движении старообрядцев (которых, кстати, поддержали все тогдашние юродивые), начиная с конца XVII века. И особенно, конечно, в одном из самых радикальных старообрядческих толков, т. н. спасовом согласии, куда входят несколько разных толков, которых часто также называют словом «нетовцы».

Почему они нетовцы? Потому что они говорят «нет» всему, что они видят вокруг в этом мире, включая церковь, ее организацию. Но это «нет» очень своеобразное.

Вообще можно рассмотреть путь к вере человека или вообще религиозность человека как путь от «да» к «нет» или от «нет» к «да». В сущности, наша жизнь — она протекает между вот этими «нет» и «да». И религиозная наша жизнь — она также протекает между «нет» и «да». Крестить или не крестить ребенка, например – вот «нет» и «да». Любой постсоветский человек и советский человек — он задавался этим вопросом: крестить или не крестить? Другой пример: вот уже «воцерковился», так сказать, человек и выясняет: «А родители-то у меня вообще крещеные?» Они уже умерли, даже спросить не у кого, и крестных нет. Тупиковый вопрос. И он идет к батюшке и говорит: «Батюшка, а как же мне вот… А вдруг я буду в записке отца поминать, а он у меня вдруг некрещеный?» Тут уже батюшка, так сказать, должен дипломатично дать ответ. А ведь, по идее, он должен сказать: «Ну, некрещеный, вот и всё! В погибель пошел твой отец, и всё, и до свидания!» Так считает должным сказать один батюшка. А другой батюшка скажет: «Ну, ты все равно за него молись. Дома, там, скажем, молись за него, но записки ему не пиши».

Но что тот или иной батюшка может знать вообще о судьбе посмертной этого – то ли крещеного, то ли некрещеного отца? Ничего он не знает об этом. Никто об этом ничего не знает. На самом деле, батюшке следовало бы сказать «нет». Т. е. тому, чего мы не знаем правильно, вообще говорить «нет». Я этого не знаю. Какие советы я могу давать? Я ничего не знаю. И это «нет» даёт огромную свободу.

Из этого исходили и нетовцы. Из понимания того, что мы больше не знаем ничего. Поскольку иерархия еретическая – она отступила от православного предания – начиная с вопроса о написании имения Божия. Которое тоже является, между прочим, частью апофатической традиции, поскольку до сих пор же споры ведутся, содержит оно энергию Бога или не содержит энергии Бога. Это тоже интересный апофатический такой спор – спор апофатиков с катафатиками, конечно… Как можно доверять этой иерархии? Конечно, ей нет доверия. Есть ли какая-то благодать в том, что она делает? Кто это может сказать? Может быть, да, может быть, нет. Мы лучше скажем «нет», но временами мы можем прибегать к ней, как если бы там благодать была. Ну, только Спас знает, только Спас может нас спасти, только Спас может разобраться вообще в этой истории. Если мы искренне будем ему молиться, если мы искренне будем призывать его.

А прибегать ли к таинствам? — ну, вот тут спасовцы разделялись. Некоторые говорили: «Надо все-таки креститься». С другой стороны, если бы они этого не делали, то они бы вызвали, опять же, государственные уже гонения на себя. Можно креститься для вида, можно и причащаться для вида. Можно и венчаться — были те, кто венчались. Были живые, диалогические отношения между толками. Другие строго отрицали венчание, строго отрицали другие таинства.

И были даже строгие нетовцы, которые отрицали крещение. И, между прочим, как ни ужасающ и ни чудовищен этот факт, на первый взгляд, для современного «воцерковленного» христианина, в нем нет ничего чудовищного, потому что крещение не может быть центральным событием в жизни христианина. Крещение лишь начальный этап в становлении христианина. Оно не может быть центральным, как это часто позиционируется.

Я не говорю здесь какую-то «истину». Эта истина диалогична. Потому что мы должны рассматривать вообще всё это именно как диалог, как толки. «Толки» — слово русское и даже, я бы сказал, арийское, хорошее слово, и talk английское здесь же. Толковать надо, толковать!

Мы толкуем о вещах, о которых надо толковать. И толк – в самих этих толках. В наших толкованиях обо всем есть определенный толк. Каждый для себя все равно принимает это решение. По своей вере, собственно говоря, которая дается каждому человеку. Вот я верю, да, в то, что я крещусь, и я смою с себя все грехи свои, которые у меня были. Крестишься и смываешь. Или даже я не крещусь, а просто иду и три раза погружаюсь в Иордань на Крещение. И всё с меня смывается. Вот я в это верю, и так оно происходит. Ну, к примеру. И может ли это быть каким-то образом нормировано, каким-то образом возведено в какой-то закон?

По оценкам специалистов, в начале XX века спасовцев было около ста тысяч. В основном, они в Нижегородской области, в Башкирии сейчас базируются, вплоть до Астрахани. В Поволжье в основном. В настоящий момент спасовцев несколько десятков тысяч — около сорока тысяч, согласно данным 2000 года. Конечно, эти данные условные и приблизительные. Я не говорю, что мы все должны пойти туда и учиться у спасовцев правильному апофатическому богословию.

Я говорю о том, что современное развитие церковности — оно неизбежно выталкивает искренне верующих людей, людей, для которых имя Божие не является пустым звуком, для цитаты, так сказать, для красного словца, — оно выталкивает в нетовщину. Но мы не должны быть рабами исторических форм каких-то. Не надо идти к спасовцам и воспроизводить те формы общежития и богословия, которые у них сложились за эти несколько столетий.

Нужна новая нетовщина, неонетовщина, современное спасовство. Нам нужна сегодня именно неонетовщина как апофатический ответ на неверие иерархов в Господа Иисуса Христа и Его Матерь, на действительно антихристианское сращение церкви с глобалистскими транснациональными структурами; в конце концов, как ответ на то самое неотеческое несовестливое стеснение со стороны власти.

Пока не случилось неизбежного усиления этого стеснения, необходимо искать и создавать формы новой нетовщины. Мы должны толковать именно о современной ситуации и о ситуации в современной церкви, толковать о том, где присутствует благодать. Нетовцы говорили, что благодать «ушла на небо», ее нету. Но каким-то образом, чудом, милостью Спаса, Бога нашего, мы все равно можем ее получить. У нас нет больше такого, тотального и прямого доступа, как учит господствующая церковь сегодня, к этой благодати. Но все-таки какой-то доступ, какая-то лазейка, все-таки у нас остается, потому что мы же верующие люди, главное верить, с благоговением произносить имя Божие. Это самое главное. Верить в Его силу и верить в силу Креста, конечно.

Мне совершенно очевидно, что сейчас ответом всему тому, что происходит, должно быть очень жесткое или менее жесткое «нет». Слово «нет» как перформатив — как и слово «да» — они обладают очень большой силой.

Но главное — иметь эту волю и силу сказать: сказать «нет» лжи, сказать «нет» фарисейству, сказать «нет» всему, что привычно и шаблонно, что нам пытаются навязать под именем христианства и православия. Ну и, конечно, всматриваться в себя, в этот изначальный выбор между «да» и «нет». Не нужно его профанировать и не нужно, мне кажется, его упрощать. Потому что, прежде чем сказать чему-то «да» — «да, в церкви есть благодать, да, каждая литургия, совершаемая руками, священника, кем бы он ни был, — таинство», необходимо осознать, что благодати мало, и надо искать места силы, так сказать, надо искать места, где эта благодать есть, и надо ее искать, несомненно. А пока не найдена она – многим вещам стоит сказать «нет».


Прикреплённый файл:

 cram.jpg, 10 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

30 ноября 15:49, Teoslav:

В обилии слов тонет истина, даже если она есть.



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019