25 июня 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Вячеслав Бакланов
11 января 2013 г.
версия для печати

Cословный и национальный патриотизм в войне 1812 года

Мы зачастую на события двухсотлетней давности смотрим глазами современников. XIX век в российскую государственную и имперскую культуру привнес и западноевропейское понятие — «нация», а вместе с ним и национальную проблематику. До того ни царский двор, ни дворянство не связывали себя с однородной общностью — русской или российской нацией.

Мы зачастую на события двухсотлетней давности смотрим глазами современников и часто в нашем восприятии модернизируем российское общество начала XIX века исходя из сегодняшних представлений о нации, патриотизме и тем самым неправильно формируем наши знания о том времени.

В начале XIX века, ни о какой единой русской нации говорить не приходится. Отсутствовал и единый общенациональный патриотизм в стране, где главным фактором единства всего общества, как верхов, так и низов, являлась фигура монарха и господствующая православная церковь. В этом отношении Россия, не была каким- то уникальным государством, так как в подавляющем большинстве своем страны не только Востока, но и даже Запада, в то время не были национальными государствами, а являлись сложносоставными династически-аристократично-конфессиональными государствами, в которых жесткие сословные перегородки препятствовали единству нации.

Однако именно в этот период и исключительно под знаком Великой Французской буржуазной революции, во Франции и ряде других европейских стран вставших на путь буржуазной модернизации, стали проходить процессы национальной консолидации сословных обществ в единые сообщества-нации. Уже наполеоновская армия Франции имела под собой единую общенациональную основу, что делало ее более патриотичной и более боеспособной по сравнению с европейскими армиями династийно-сословных государств, включая и Российскую империю, где офицерский состав набирался исключительно по сословному принципу.

XIX век в российскую государственную и имперскую культуру привнес и западноевропейское понятие — «нация», а вместе с ним и национальную проблематику. Само понятие «нация» появилось в русском языке еще в XVIII веке, но только после Великой Французской буржуазной революции и наполеоновских войн, это понятие приобрело устойчивый смысл не только в русском языке, но и в языке западноевропейских стран.

Ни царский двор, ни дворянство не связывали себя с некой однородной общностью — русской или российской нацией. Идентификация дворянства и образованного городского слоя ограничивалась рамками государственного патриотизма и «верноподданного» служения императорской династии, а не абстрактной общности под названием — нация. Ее как раз в России в то время собственно и не было. Поэтому весьма точным является определение России того времени, известным немецким исследователем национальной политики России, Андреасом Каппелером, который считал, что Россия «не была национальным государством русских», а представляла собой «самодержавно-династическую сословную многонациональную империю».

Символично, что аналогичная картина с отсутствием национальной государственности и национальной идентификации, наблюдалась в геополитическом сопернике России — Османской империи. Особенностью османской имперской элиты была подчеркнутая исламская идентичность, преданность султану. Собственно турецкий этнический элемент растворялся без остатка.

В основе российской правящей идеологии лежали ценности государственного патриотизма, верность самодержавию и России. Причем понятие «Россия» тесно увязывалось с императорской династией и общесословной религией православия. Поэтому в то время вовсе не казались дикими предложения министра финансов, графа Е.В. Канкрина переименовать Россию в Петровию, или Романовию. Отсюда, имперская идеология в начале XIX в. не была этнически русской, а российской, общеимперской. Характерные лозунги: За царя, за Веру, за Отечество! отражали тогдашний синкретизм новой российской идентичности, которая укоренилась с реформами Петра I. При этом слова русский и российский, были взаимозаменяемы и в то время еще, не служили определенным маркером этнической идентификации в империи, где этническая принадлежность в отличие от социальной и сословной, большой роли не играла.

В российском правящем классе было много иностранцев и представителей нерусских национальностей, занимавших непропорционально огромное (исходя из процентного отношения их к русскому населению страны) количество должностей и высших чинов в российской армии и государственном аппарате. По оценкам А. Каппелера, 40% генералов в действовавшей российской армии были иностранцами. Кроме этого, до 40% всех высших государственных чинов в управлении были заняты представителями нерусских национальностей, преимущественно из прибалтийских немцев. Неудивительно, что многие этнические русские дворяне порой открыто выражали свое недовольство «немецким засильем», вспомним и удачную шутку генерала Ермолова сказанную им в разговоре с Николаем I: «Государь, произведите меня в немцы!». Эти настроения отмечали и многие иностранцы. Так, накануне Отечественной войны, в 1811 году, сардинский посланник в Петербурге граф Жозеф де Местр, в своем дневнике заметил, «страна сия отдана иностранцам и вырваться из их рук может лишь посредством революции».

Ситуацию усугублял глубокий социокультурный раскол в обществе, который явился последствием петровских реформ. Между вестернизировавшимися дворянами и чиновниками и подавляющим населением России — крестьянами, мещанами и почвенным духовенством лежала глубокая культурная пропасть. 90% населения страны-крестьяне, по сути, были в глазах помещиков-европейцев, варварским народом, своего рода «туземцами», которых эксплуатировали не внешние, а «внутренние колонизаторы» — русские помещики, говорившие на чужом, французском языке. Александр Грибоедов, склонявшийся к формированию русской национальной традиции, с горечью замечал: «…народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он, конечно бы, заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами». Пронзительное и точное признание классика! Неудивительно, что на презрительное рабовладельческое отношение со стороны помещиков, крестьяне отвечали своим «домашним колонизаторам», такой же неприязнью и даже ненавистью. И неслучайно русские дворяне очень опасались, что с приходом «безбожного Бонапарта» и привнесения революционной «заразы» в Россию, крестьяне могут вновь подняться на борьбу со своими угнетателями и устроить еще более масштабную «пугачевщину».

Однако назревавшая масштабная война с Наполеоном, материальными и людскими ресурсами которого являлась практически вся Европа, объективно потребовала от страны не только всеобщей мобилизации, но и консолидации всех сословий на базе общерусского национал-патриотизма. Ведь, с великосветским салоном Анны Павловны Шерер (место действия знаменитого романа «Война и Мир») практически не имели никакой связи не только русские крепостные крестьяне, но и мещане, духовенство, а также многочисленные народы необъятной российской империи (тунгусы, калмыки, татары, финны и т.д.) Эта проблема стал осознаваться и царским двором, накануне войны предпринявшего ряд мер политического характера.

Накануне войны 1812 г. в среде царского двора и столичного дворянства распространялось убеждение, что внутренними врагами России являются космополитичные и безбожные масоны во главе с «изменником» (сторонником профранцузского курса — М. Сперанским, сразу же отправленного в ссылку). Общественное мнение все более радикализировалось и окрашивалось в цвета русского национализма, правда, в дворянско-сословном варианте.

Идеологически русский национализм стал формироваться в первое десятилетие XIX века в кругах так называемой «русской партии» (А.С. Шишков, Ф.В. Ростопчин, С.Н. Глинка и др.). Накануне 1812 г. «русская партия» (которой христианский космополит Александр I вовсе не благоволил и лишь делал уступку общественному мнению) занимает ключевые посты: Шишков-государственный секретарь (вместо отправленного в ссылку за франкофильство М. Сперанского), автор императорских манифестов; Ростопчин — московский генерал-губернатор; С.Н. Глинка-издатель и публицист главного национал-патриотичного журнала «Русский Вестник»; Кутузов также считался креатурой «русской партии». Представители «русской партии» развернули пропагандистскую кампанию в печати, поставив перед собой задачу не только развенчать былых кумиров русского дворянства и самодержавия — Францию и ее культуру, но и показать что французы — настоящие варвары и оккупанты, пришедшие в Россию разграбить национальные святыни и поработить русский народ.

Это сделать было непросто: вся русская элита и сама власть, буквально преклонялись перед Францией, ее культурой и языком. Наполеон же, еще до 1812 года стал кумиром для многих молодых дворян и его статуэтки уже тогда стояли в домах русских вельмож. Ф.В. Ростопчин осуждал соотечественников, получающих французское образование и воспитание: «Как же им любить свою землю, если они и русский язык плохо знают? Как им стоять за веру, царя и Отечество, когда они закону Божьему не учены и когда русских считают за медведей». На пагубность французского воспитания русских дворян указывал С. Глинка в «Русском Вестнике», где он убеждал соотечественников, что тот кто воспитан французами, «забудет Отечество, родителей; душа, сердце и ум его будут не наши». В другой статье Глинка утверждал что корыстный французский преподаватель сознательно разрушал русский патриотизм и устои нравственности у своих подопечных: «…За деньги русские учил тебя презирать Россию, смеяться над нами, стариками, над Верою, над самим Богом…».

Сама война 1812 года привела к невиданному в истории императорской России патриотическому подъему, охватившему буквально все сословия. На короткое время общий патриотический настрой в какой-то мере объединил расколотую на противоположные сословия страну, консолидировал все многогранное российское общество на борьбу с не прошеными завоевателями. В этой связи представляется нелепыми утверждения ряда отечественных историков (например, Е.Н. Панасенкова), которые утверждают о непрогрессивном характере войны 1812 года для России и оправдывают действия Наполеона в России. Здесь следует отметить что Наполеон, мечтавший о единстве Европы под своим скипетром (наполеоновская идея Соединенных Штатов Европы), с самого начала вычеркивал Россию из семьи цивилизованных европейских народов, считая ее варварской и азиатской державой. Поэтому его войска на территории России вели себя совсем не так как в европейских странах: варварски разоряли храмы, совершали насилие против населения. Суть русской кампании Наполеона можно выразить следующим образом: «с варварами следует поступать по-варварски».

В то же время и сам патриотический подъем у разных сословий проявлялся по-разному. Патриотизм дворян нередко увязывался с желанием сохранить свои богатства и привилегии. Их подстегивал страх перед Бонапартом, который мог отменить в России крепостное право (как он отменил его в Польше) и спровоцировать крестьян на новую «пугачевщину». Поэтому они страшились не столько Наполеона, сколько собственных крепостных крестьян, которых мог возбудить против них, французский завоеватель. Сенаторы пугали Александра I: «Крестьяне выжидают только первого знака к бунту». И что удивительно, их опасения были небеспочвенны. На 1812 год приходится пик крестьянских антипомещичьих восстаний за все александровское двадцатипятилетие.

В то же время, были среди дворян и бескорыстные патриоты, и самоотверженные герои, например все будущие революционеры декабристы: П.И. Пестель и М.С. Лунин, С.Г. Волконский и С.И. Муравьев-Апостол, М.Ф. Орлов и М.А. Фонвизин и т.д. Но не менее геройски сражались и их политические противники и даже палачи: А.Х. Бенкендорф, А.И. Чернышев, М.С Воронцов, М.А. Милорадович, К.Ф Толь, И. И. Дибич и И.Ф. Паскевич. Но в тылу помещики больше пеклись, по наблюдению Ф.Ф. Вигеля, не о России, а "о своей особе и о своем ларце". Так, московские дворяне сгоряча обещали царю пожертвовать "на нужды отечества" 3 млн. рублей, но потом выяснилось, что 500 тыс. из них собрать "вскорости не можно"; "часть денег вносилась силком еще в 1814 г." Многие дворяне не являлись в полки ополчения, предпочитая отсиживаться дома. Именно из таких дворян, оценка деятельности всего дворянского сословия в войну, С.Г. Волконского, была категорически негативной, когда в октябре 1812 г. он, на прямой вопрос царя ответил: "Стыжусь, что принадлежу к нему; было много слов, а на деле ничего".

Зато крестьяне если поднимались на борьбу с захватчиками, то делали это более бескорыстно. Хотя и у них был свой расчет. Для крестьян, в отличие от помещичьего дворянства, Россия и крепостное право не были синонимами. Они шли на «бусурманина»-француза, который для него представлял внешнее ярмо, рассчитывая при этом избавиться и от внутреннего ярма-крепостного права. Борьбу против внешнего оккупанта-Наполеона, они сочетали с борьбой против внутренних врагов-помещиков. И как свидетельствует статистика, в среднем на 1812 год приходилось в три раза больше крестьянских антипомещичьих выступлений, чем за период 1801-1811 гг. Но, надежды крестьян получить от «царя-батюшки» в награду за свою самоотверженную борьбу с французами, долгожданную свободу, оказалась призрачной.

Патриотический подъем наблюдался и в рядах купечества. Так, только московские купцы пожертвовали на войну до 10 млн. рублей. Но делали они с расчетом коммерческой выгоды. На волне порой воинствующего «патриотизма» и борьбы с французским «засильем», в России стало «не патриотично» не только обучать своих детей у французских гувернеров, но и покупать товары во французских лавках и магазинах. Французской товарной продукции объявлялся бойкот, чем и воспользовались отечественные купцы, предлагая взамен продукцию отечественного производства.

Зато купцы-старообрядцы отметились своим сотрудничеством с оккупационными властями в Москве. Целый ряд купцов-старообрядцев в оккупированной Москве вошли в городской муниципалитет, а лидеры старообрядческой беспоповской общины приветствовали Наполеона и в ответ получили свободу вероисповедания, охрану и возможность собирать в православных церквах святыни, некогда изъятые у староверов.

Но не только купцы староверы сотрудничали с оккупантами. По сведениям Е. Панасенкова, в занятой французами Москве в состав городского муниципалитета входили: 15 русских чиновников разного ранга (от надворного и титулярного советника до коллежских регистраторов), 15 купцов и детей купеческих, четверо военных в отставке, четверо ученых (профессор и магистр из Московского университета и два учителя), два дворовых человека и даже один вольноотпущенный!

Еще более неоднозначной в войне 1812 года была роль православной церкви.

С одной стороны, церковь в ходе всей кампании 1812 года играла роль основной моральной мобилизующей силы в борьбе с захватчиками. Идеологическая роль Церкви проявлялась в армии, где патриотическое воспитание солдат велось силами военного духовенства. Святейший Синод, используя свое пастырское слово, неоднократно предавал анафеме «безбожника» Бонапарта, который в лице православной церкви порой превращался в самого «Антихриста». В этом Церковь поддерживали представители «русской партии», которые считали захватчиков, по образному выражению С. Глинки, чет-то вроде орды Чингисхана, вдобавок озабоченной «истреблением православной веры».

С другой стороны, в среде духовенства оказалось и немало коллаборационистов. В Минске епископ служил торжественную обедню в честь завоевателя. В могилевской епархии две трети духовенства присягнули на верность Наполеону. В Смоленске митрополит вместе с другими духовными лицами встречал Наполеона с крестом в знак покорности. Правда, пастырское слово священников-предателей большого успеха не имело, тем не менее, все эти факты свидетельствуют далеко не в пользу православной церкви. Но, эти факты показывают, что, как и в других сословиях, в среде священнослужителей коллаборационизм был явлением довольно обычным.

В то же время коллаборационизм в разных общественных сословиях не мог поколебать высокий патриотичный настрой, массовый героизм, охвативший разные слои российского общества, которые в итоге и послужили залогом выдающейся победы нашего народа. В войне 1812 года проявившей себя сословный патриотизм, как бы ручейками вливался в общее русло общенационального патриотизма, только-только формирующейся русской нации.


Прикреплённый файл:

 krest1812.jpg, 22 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

11 января 20:55, Петр Иванов Мюнхен - Германия:

к понятию «БУДУЩИЕ»

Статья интересна и поучительна. Спасибо!

НО!, к понятию «БУДУЩИЕ» относится как и «будущие революционеры декабристы (масоны заговорщики): П.И. Пестель и М.С. Лунин, С.Г. Волконский и С.И. Муравьев-Апостол, М.Ф. Орлов и М.А. Фонвизин и т.д.», так и «их БУДУЩИЕ политические противники и даже БУДУЮЩИЕ палачи(?): А.Х. Бенкендорф, А.И. Чернышев, М.С Воронцов, М.А. Милорадович, К.Ф Толь, И. И. Дибич и И.Ф. Паскевич».



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019