18 августа 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Андрей Хоров, Екатеринбург
26 февраля 2013 г.
версия для печати

Автономия жизни и очищение мiра

Церковь прирастает за счёт социального излишка: всех тех, кто не видит оправдания своей жизни "ради отца и матери", "наследства", "детей", "заслуг", "силы и власти" и чувствует, что сам факт жизни важен независимо от них. Церковь собирает «сообщество живущих со Христом», составляя суверенное сообщество, несущее правду в себе самом.

Современный человек практически не осознает революционности достижения христианства – бескровной жертвы Евхаристии. Мы не будем вдаваться в причины невнимания к этому факту, попробуем только проследить его влияние на общество и его историю.

Во-первых, важно понять причину. Почему изначально невозможен бескровный культ в архаическом обществе? Во-вторых: каким образом бескровный культ будет осуществлять функции религии, прежде основанной на значительных дарах Божеству; в-третьих, однажды возникнув в древнее время, сможет ли ожить Церковь в исходном виде сегодня. Для ответа на эти вопросы нам придется существенно абстрагироваться от привычных представлений о Церкви и, как говорится, начать «плясать от печки».

От проклятого к священному

Европейские антропологи, привыкшие к бескровному религиозному культу, были шокированы внутренней логикой жертвоприношений архаических народов, как исчезнувших ацтеков и майя, так и живущих поныне полинезийцев, африканцев, индейцев, малых народов Севера. Жорж Батай в своем труде «Проклятая часть» подробно проанализировал ритуал потлача, который для человека западного мира казался вовсе абсурдным. Индеец дарил или ритуально уничтожал столь крупную часть своего имущества, чтобы одаряемый (или свидетель жертвоприношения) не мог бы отдариться (или принести большую жертву). Согласно ритуальной логике, жертвой должен был становиться сам жрец или царь, но его "гуманно" замещали дарами в виде животных или пленных.

Не стоит думать, что жертва как акт умилостивления богов есть лишь наивный предрассудок древних людей. Уничтожение «проклятой части» имело свою цель – избавить мир и человека от непредвиденных изменений. Человек в процессе жизнедеятельности производит некоторый избыток, который в случае накопления требует перераспределения между людьми, требует сбережения и вложения в еще большее последующее накопление (логика обращения с излишком столь привычная сегодня).

Как следствие, возникает расслоение по имущественному признаку, которое в свою очередь приводит к экстенсивному росту сообщества. Усиливается эксплуатация человеком природных ресурсов, изменяется экосистема, и … сообщество, оказавшись в изменившихся природных условиях, гибнет. Поэтому чукча, вырезая свою лучшую собачью упряжку, или индеец, отрубая голову пленному рабу или разбивая лодку, получает авторитет сородичей и врагов не через богатство, а сигнализируя, что он не боится остаться ни с чем и снова выживет и встанет на ноги. При этом сохраняется миропорядок таким, какой он есть, и отсечение лишней части возвращает общество к его исходному благосостоянию или даже ставит на грань выживания, но в известных условиях.

Важно отметить, что в жертву приносятся не просто лишние предметы или товары, а фактически Божеству отдается часть самого человеческого сообщества. Архаические вещи и люди неразрывно образуют единство, целокупный «мiр», который понятен и предсказуем. Излишки вводят в этот мир неопределенность. Радость частного сбережения совпадает с тревогой возможной утраты, а для сообщества накопления сулят неминуемые изменения и переход в совсем другой «мiр» вещей и отношений. " В рамках повседневного все, что озарено неопределенностью и не может быть удовлетворительно (недвойственно) осмыслено на уровне «бодрствующего сознания» наделяется логикой священного ". Излишек мiра, из-за которого мiр-общество теряет внутреннюю самосогласованность – автономность, приносится в жертву, иначе говоря лишняя часть мiра заменяется Божеством. Через излишек в мiр вторгается иная логика, логика священного. Эта логика дает «проклятой части» свое внутреннее независимое от мiра обоснование. Религия, заменяя общество божеством, общественные связи и вещи "божественными", разрешает их невнятность и дает им недостающую автономность. Иначе говоря, religare не создает "связей" с Богом или между людьми и даже не указывает на них, но претворяет имеющиеся, обеспечивает их самодостаточностью.

С одной стороны, рудимент потлача мы видим в Масленице, когда праздничное объедение завершает годовой цикл производства, начиная весну с чистого листа.

С другой стороны, борьба с такой «безрассудностью» проиллюстрирована в книге Бытия. Иосиф в течение семи лет забирает излишки пшеницы в закрома (в т.ч. от неминуемого ритуального уничтожения), и впоследствии с помощью накоплений приводит всех египтян в рабство фараону, а их землю в его собственность, отдельно выделяя жрецов. Так из архаического протогосударства за 14 лет возникает монархия с развитым религиозным культом и системой налогообложения. Ветхозаветный ритуал преодолевал культ дара-потлача, требуя от самого человека только крайнюю плоть (излишнюю), и чётко определяя храмовые жертвы. Ж.Батай подробно описывает разрушающее действие ислама и буддизма на архаическую щедрость, прямо воспрещающих неразумные дары и траты, и регламентирующих пожертвования. Нерастраченная энергия общества конвертируется в этих религиях прямо противоположным образом – мусульмане вкладываются в войну-джихад, а идеал буддистского общества обретается в недоступном антимилитаристском государстве-монастыре Тибета. Странным образом в обоих случаях религия полностью охватывает жизнь общества, сам мiр окончательно теряет свою автономность, будучи и священной жертвой и ничтожной тщетой.

Разве не то же самое происходит при становлении Церкви? Требование самопожертвования, восхищение энергиями Божества, пронзающими мiр, ничтожности земной жизни, – всё это мы слышим и сейчас – такова суть религии. Однако, Церковь всегда помнит об единственной и последней жертве Христа, которую не только нельзя воспроизвести, но её главный смысл и состоит в отмене жертв. Это знание Церкви существенно обесценивает притязания Её самой на вовлечение всего мiра в жертву Богу, как бы ни была сурова логика религии. Первично евхаристическая жертва есть жертва хваления, жертва благодарения. Бог хочет «милости, а не жертвы» и Церковь приносит «милость мира, жертву хваления», вещественно выраженную в Евхаристических Дарах. Количество масла, хлеба и вина, необходимых для богослужения, никак не может сказаться на экономическом состоянии общества, т.е. христианский культ упраздняет ритуальное уничтожение продуктов, не требуя даже барашка в курбан-байрам.

Становление Церкви: дар автономии для "голой жизни"

Зарождающаяся Церковь идеально подходит для религиозной трансформации сугубо человеческого общества за вычетом всей его хозяйственной деятельности. Излишние для общества люди, попадая в христианскую общину, казалось бы приносятся, пусть в бескровную, но жертву Божеству…Не тут-то было! Церковь, даже согласная быть зверски убитой, не может обосновать себя как проклятую часть общества, принесенную в жертву, ибо Христос уже умер за всех. Церковь не может жить жертвой, при этом вбирает в себя излишек общества, лучший удел которого быть отправленным к Богу, что, опять же, категорически невозможно!

Это противоречие Церкви является полным аналогом юридического казуса в римском законодательстве, описанный Дж. Агамбеном как Homo Sacer в одноименном труде. Тот, кого закон определял как Homo Sacer – «человек священный», мог быть безнаказанно убит кем угодно, но не мог быть убит ритуально. Обвиняемый оказывался в одиночестве против всего мiра, ставшего внезапно для него смертоносным; лишний мiру он не может получить оправдания и в смерти в качестве жертвы. На этой основе Агамбен формулирует концепцию «голой жизни» — Vita Nude, как жизни самой по себе, ничем не схваченной, находящейся перед лицом смерти; утрата такой жизни ничего не означает. Философ показывает совпадение концепции Homo Sacer с концепцией суверена, как такого же исключения из правил мира, обретающего автономное значение, и более того, единственного полноценного носителя автономности и самодостаточности в мире.

Положение «священного человека» подобно положению Церкви, излишней миру, но не приносимой в жертву. Церковь отличается от Homo Sacer только не-единичностью обреченных, образуя своего рода «священное сообщество».

В таком проклятом состоянии находятся апостолы после смерти Христа, запершиеся в горнице «страха ради иудейска». Их дело разрушено, любимый учитель мертв; ожидавшие награды, они обречены перед лицом народа на унижение. Тайная вечеря собрала всех вокруг любви к Иисусу и в этом имела свой законченный, самодостаточный смысл, делая собрание по-Новому религиозным, образуя Новый Завет. Теперь же когда Он умер, собрание лишено своего сердца; даже ради Его воспоминания оно не самодостаточно. Если они умрут или будут убиты, это ничего не будет значить; после Крестной казни они – «проклятое сообщество», обреченные и покинутые. Перед лицом мира их объединяет смысл, исчезнувший для всех в равной мере.

Только после Воскресения и Вознесения Христа и окончательно в день Сошествия Духа сообщество обретает самодостаточность в своей «брошенности», своей «беспомощности», и, что главное, своей «безжертвенности». В чем ключ этой самодостаточности? В том, что достаточно того, что они просто проживали свою жизнь рядом со Христом и до и после Воскресения, видя, что «Слово стало плотию и обитало с нами» (Ин.1:14). Их жизнь получает оправдание сама по себе, точно как «голая жизнь» не схваченная ничем. Те, кто желает оправдания своей жизни в со-проживании «Слова с нами» обретают «власть быть чадами Божиими, которые не от крови, не от хотения плоти, не от хотения мужа, но от Бога родились». Верующий отрывает от мира обоснование своей жизни, и обретает её автономность.

Так, Церковь растет за счет оправдания (что тождественно спасению) жизни как она есть, претворяя её в жизнь рядом с воплотившимся Христом (или — с несколько мистическим оттенком — «жизни во Христе»). Однако, языческий мир фактически равновелик жизни, преизобилующей всюду. Люди стараются оправдать вездесущую жизнь своими установлениями, законами, ритуалами, обезопасить её от смерти, но её всегда слишком много. Всё что не схвачено, не обосновано обществом, несет двусмысленность и неопределенность, несет и радость и тревогу, не получая оправдания внутри мира, оно и вырывается в виде несхваченной ничем «голой жизни». Голая жизнь образует излишек мира, которая и радует своим изобилием и тревожит невозможностью совладать с ней. Она также несёт непредсказуемость и невнятность миру как и излишки производства, являющиеся овеществленным преизобилием жизни. Церковь прирастает за счёт этого социального излишка: всех тех, кто не видит оправдания своей жизни "ради отца и матери", "наследства", "детей", "заслуг", "силы и власти" и чувствует, что сам факт жизни важен независимо от статуса, имущества, прошлых наград и будущих невзгод. Вбирая в себя индивидуальные жизни, Церковь собирает их в «сообщество живущих со Христом», преподавая верующим спасение, составляя суверенное сообщество, несущее правду в себе самом.

Груз Церкви: очищение издержек общества

Вбирая в себя излишки общества, Церковь приобретает и те социальные явления, которые рассматриваются обществом как издержки. Общество не может избавиться от них, но и не в силах дать внятного оправдания, привести их в согласование с собой и мiром. Церковь сохраняет суть религии, имея дар священной логики наделять амбивалентное явление внутренним смыслом, но по невозможности принести что-либо в жертву, она вбирает эти издержки в себя, трансформируя их и изменяясь сама, — тем самым, избавляя от них общество.

Прежде всего, Церковь разрешает главную антиномию жизни и смерти в факте воскресения Христа из мертвых и вере во всеобщее воскресение. Вместе с фундаментальными противоречиями в Церковь попадают и социальные издержки типа того же юридизма Homo Sacer, которое сами римляне не могут объяснить. Более того: согласно закону, всякий сын был «священным человеком» по отношению к отцу, т.е. мог быть убит отцом безнаказанно и не мог быть принесен в жертву, что не имело никаких обоснований в общем своде законов. Возможно, этот парадокс и был разрешен Церковью в рамках троического богословия, задавшего самостоятельное обоснование отношениям Отца и Сына, Его убийства и жертвы.

Актуальность первохристианской общины диктовалась противоречием между еврейским религиозным духом и греческими формами жизни полиса и агоры. Собрание само по себе не имело в себе явного трансцендирующего смысла, оно должно служить для решения проблем полиса, тогда как участники ощущали, что собрание самоценно и в то же время саморазрушительно. Религиозно-экстатический дух первых христиан дал собранию чаемую автономность, обосновал его самоценность, описал причину разрушительных явлений. Так и воцерковление Империи происходит не по причине вторжения языческих элементов в исходную христианскую матрицу, а в необходимости разрешения проблем внутреннего оправдания титула императора, роли знати и военных в судьбе Империи. На Руси крепкий уклад быта находит в религии единую общую скрепу для всех слоев населения, а спустя столетия служение чиновников на благо государству окажется чуть ли не выше епископского.

Даже когда Церковь становится равновеликой обществу, она ведет свою очистительную работу, вбирая в себя всё больше внутренних противоречий общества, включая классовые, имущественные, сословные, всё также стараясь дать им спасительное оправдание, самоценность, не имея права на принесение этих противоречий в жертву. Церковь выглядит хранителем традиции, пронзающей века, потому что сохраняет в себе социальные издержки в свернутом, но чаще скомканном виде. Общество же благополучно очищается от них и стирает из своей памяти. Только в Церкви мы увидим элементы и иудейского обряда, и ранней общины, и византийского триумфа, и старорусской тщательности, и имперской казённости.

Нет смысла говорить о реконструкции или даже сохранении традиции, поскольку Церковь, принимая к себе людей для жизни со Христом, поневоле воспримет социальные издержки общества после его семидесятилетней интенсивной модернизации.

Часть вторая


Прикреплённый файл:

 renaissance.jpeg, 35 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

6 марта 11:49, Teoslav:

Воду в ступе толочь не устали

Вместо того, чтобы эмансипировать христологию от язычества, автор воспевает ритуал поедание бога - теофагию


7 марта 16:47, Teoslav:

Не мытьем, так катаньем

Слово Председателя Отдела религиозного образования и катехизации РПЦ митрополита Ростовского и Новочеркасского Меркурия на встрече с руководством и сотрудниками Департамента образования города Москвы 5 марта 2013 г.

"Позволю лишь заметить, что светский характер образования в государственной школе, её независимость от Церкви, других конфессий де-факто не является запретом на изучение религии в школе на основе религиозных мировоззренческих подходов, т.е. так, как ее понимают люди верующие.

Светскость совсем не синоним «атеизма». В этом смысле школа не отделена от Церкви. И в светской школе есть, говоря научным языком, сфера совместной компетенции государства и Церкви, т.е. как раз те задачи, для решения которых мы собрались".



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019