20 марта 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Андрей Хоров, Екатеринбург
13 марта 2013 г.
версия для печати

Автономия жизни и очищение мiра. Часть 2

Церковь, единственная из религиозных организаций, впитала советский дух, и сегодня является одной из немногих уцелевших его носителей наряду с ЖЭКами, ВУЗами и НИИ. При этом, естественно, привлекала Церковь вовсе не потаканием советским привычкам, напротив, она освящала бесхозную жизнь брошенного человека, давала предметность самой что ни на есть голой жизни. Однако, накопленная масса спасаемых притащила в Церковь эти издержки советского общества

Часть 1.

Воцерковление советского человека: дефицит, очередь и Новый год

Всего двадцать лет назад казалось невозможным, что Церковь в лице Московского Патриархата станет доминирующей религиозной организацией в постсоветской России. Казалось бы, на фоне почти полностью угасшей религиозности разрушенного Советского Союза все традиционные и нетрадиционные конфессии имели одинаковые шансы для перезагрузки советских ритуалов. Причем шествия, собрания, почитания святых мест есть и в исламе, и в иудаизме. У православия, конечно, была скрытая пружина государствообразующей религии, заточенная в имперское время под его нужды, но ислам и иудаизм, зацикленные на Чечне и Израиле, даже не апробировали идеи вненациональной Золотой Орды или Хазарского каганата. Впрочем, массовость происходит не благодаря ярким идеям или верности канону – это только для небольшого числа фанатов.

Структуры советского сакрального находились совсем в другой плоскости – в слое повседневности, внезапно рухнувшей вместе со всем укладом жизни. Наиболее авангардные и динамичные движения смогли найти такие механизмы. Харизматики использовали потенциал Дворцов Культуры и пенсионерских посиделок. Язычники и эзотерики захватили походно-бардовую и диссидентскую тематику. И те, и другие воздействовали на весьма малые сегменты общества, и проэксплутировав свою нишу, быстро выжали весь ресурс. Сакральные институты, структурирующие всё советское общество целиком, не обнаружил, пожалуй, никто, кроме Русской Православной Церкви.

В начале 90-х Церковь не имела ни явной поддержки власти, ни опоры на народные обычаи. Митинги с плакатами вождей, красные уголки в школах и райкомах, златокудрые володи на значках, и, конечно, Мавзолей – во всех компонентах советской религии можно увидеть подражание формам русского православия в самом их красочном изводе. Коммунистический ритуал растерял прежние смыслы, и неожиданно было обнаружить их «исходник» в крестных ходах, мощевиках и ладанках. Возвращение православия виделось как перевёртыш советской религии обратно к укладу тысячелетней России. Ведь основные терзания русской души те же, что и сто лет назад. Какие же общие чаяния могут быть у русского крестьянина и советского инженера? Успокаиваемся, душа-то "не меняется" и, обретая вечное-сокровенное, стремится к нему, просто раньше ей запрещали, а сейчас она вольна и возвращается к чистому источнику.

В действительности, всё обстоит ровным счетом наоборот. Лёгкость возврата к церковному ритуалу выпестована тем самым «пародийным» советским ритуалом. Близость организации сакрального пространства в постсоветской Церкви значительно облегчала перезагрузку комсомольских активистов и партработниц. Даже дух православного богословия, раздавая чёткие рекомендации об образе жизни и судьбах страны и мира плавно уходит в борьбу апофазы с катафазой, как и категоричность истмата растекается в единстве и борьбе противоположностей диамата.

Иначе говоря, не только Мавзолей наследует почитанию мощей, но современное церковное почитание мощей протекает через отношение к Мавзолею, ставшим издержкой общества. Почтение к мумии вождя пролетариата оставляло недоуменный осадок даже у школьников – рассудок подавлял и восхищение и отвращение. Негласно признав Мавзолей за «анти-мощи», православие разрешило это недоумение, очистив архаичную рудиментарную веру в почитание останков древних святых. В целом, советская действительность была перегружена неопределённостями куда более незаметными, интегрированными в быт. Легальные сакральные институты СССР, обязательные по умолчанию, не вырывали из суеты, и всё чаще ощущение со-причастности в виде радости, глубокого удовлетворения и счастья ускользало. Ускользало в первую очередь в дефицит.

Дефицитом могло быть что угодно, от детских трусиков до чешской стенки. Этот самый пресловутый "вещизм", обличаемый впоследствии будущими православными, заложил основу для отношения к священной утвари и Таинствам. Свободный доступ за прилавок советского гастронома доставлял экстатических переживаний не меньше, чем первый вход в алтарь. Конечно, одно радость духовная, другое – плотская, но нам сейчас важно проследить, как и где формировалось отношение к множеству непонятных вещей, населявших неизведанный мир православия. Отношение к дефициту обычно путают с магическим, тогда как восприятие магического сегодня — это особый способ получения дефицита: или через чёрный ход, или кустарно, с помощью самогонного аппарата.

Только после советского опыта дефицита оказалось запросто принять сложную систему посвящений, каждое из которых расширяло возможности использования всё большего числа предметов. Алтарнику выдают стихарь, а новохиротонисанного допускают уже к Престолу. Епископские орлецы, палицы и панагии складывались в сознании постсоветского верующего в огромный аккумулятор благодати. Если советский дефицит неизбежно придавал привкус горечи трудам по его получению, то православный дефицит самоценен своей внутренней уникальностью, и, напротив, освящает затраченные усилия по его получению. Сакральность, труднодоступность оказывается его прирожденным свойством.

Продукция Софрино почти уничтожила чувство дефицита, сделав православный ширпотреб нормой церковного быта. Когда Патриарх Никон собирался править книги или когда Пётр I запрещал старую иконопись, они производили весьма ощутимый дефолт сакрального. Стоимость икон и книг у староверов могла достигать стоимости домохозяйства. В синодальной Церкви храм, кроме всего прочего, был и долгосрочным депозитом деревенских жителей, поэтому изъятие ценностей большевиками проводилось тяжело и кроваво. Только в советское время верующие стали видеть в храме только дом молитвы и ритуальные вещи обрели значимость помимо их реальной стоимости. Как бы оценили благолепие церковных служб крестьяне и вельможи хотя бы XIX века, обнаружив отсутствие драгметаллов в церковном обиходе? Только в советское время, в отсутствие возможности благолепия, формируется глубокое осознание священности простой церковной утвари. Впоследствии именно на этом ощущении, выпестованном внутри самой Церкви, базировалась восторженность постсоветского верующего перед священным дефицитом.

Стоимость советского дефицита, безусловно, имела значение, но она была строго соразмерна затраченным усилиям – глубокой аскезе самоограничения, контроля помыслов и упования на Высшую Силу, чтобы дай Бог, очередь наконец-то дошла! Очередь – вторая структура повседневности, строго упорядочивающая досуг советского человека. В. Сорокин в романе «Очередь» 1985 года проиллюстрировал, как очередь сплочает, объединяет, дарует любовь, вне зависимости, за чем именно она стоит. Очередь не имела смысла сама по себе, но этот смысл таится в её начале. Единство одиночеств в очереди оптимально соответствовало и духу оживавшей Церкви, взывающей к личному благочестию, внутреннему сосредоточению верующих, утомленных прежней обязательной коллективностью. Очередь дает удивительное ощущение равенства стоящих «так же как все» с чёткой дифференциацией по степени превосходства от начала к хвосту. Ведь евангельское «последние станут первыми» срабатывает только при возгласе «свободная касса!». Длина очереди и ее скорость точно соответствовала дефицитности товара. Если стоят, значит стоит того! Именно это чувство наращивает очереди к святыням до километров, описанных еще Н.Лесковым.

В советское время и на заре перестройки Церковь не имела интереса к очереди, практиковав общую исповедь. Негласный запрет на неё, создал очередь на исповедь как одно из небольших, но необходимых духовных упражнений перед получением преподаваемых Таинств. Несмотря на то, что очередь рассматривается как нечто вторичное по отношению к дефицитному Таинству или святыне, к которой она выстроилась, только в Церкви очередь обретает завершенность подвига терпения. Роптать в такой очереди не принято, не нравится – уходи – наверно, недостоин еще. Если попросится вне очереди беременная или женщина с младенцем на руках, послать её в конец решится не каждый, поскольку аннулирует сам подвиг стояния и дискредитирует себя перед получаемым Таинством. Эти очереди известны, в основном, воцерковленным, хотя своего апогея очередь достигает при «выбросе дефицита» — единоразовой реализации большого количества продукта, как то крещенской воды и вербочек, или при освящении пасхальных куличей. В каждом случае возникающие структуры очереди очень специфичны, поскольку пространственная организация зависит от особенностей храма и прислуживающих.

Социологи давно измеряют православность населения вопросом – как часто и сколько всего таинств получает в течение года верующий? При замене "таинства" на "дефицит" аналогичный вопрос мог быть задан советскому человеку. И оба эти вопроса сводимы к третьему «сколько времени вы проводите в очереди?». К сожалению, социологи не знают, что именно эта форма церковности давно обличается священниками как потребительство, пускай и с духовным уклоном.

Конечно, как и в советской очереди, имеющие легальный доступ к дефициту, имеют право игнорировать очередь, пройти из клироса к аналойной иконе, или причаститься, выйдя из алтаря, или подойти в стихаре к исповедующему священнику. И все всё поймут. Это ни в коем случае не подлежит осуждению или исправлению, здесь мы только отмечаем, что такое отношение к Таинству вытекает из строя советской жизни целиком и полностью. Ведь апостолы причащались за столом, не зная, кто обмакнул хлеб вместе с Христом. Даже сейчас перед Чашей дети толкаются в хаотичной толпе, и несмотря на это, все подходят к Чаше без формирования структурированной очереди как у взрослых.

Наконец, третьей структурой, снимающей напряжение очереди и возводящее радость обретения дефицита до состояния Чуда с большой буквы — это Новогодняя Ночь. Ради неё часы стояния на ветре и стуже за замерзшими мандаринами и двумя сортами конфет. А как добыты красная икра и сервелат, лучше не вспоминать. Полночное Новогоднее Бдение выталкивало из череды будней и объединяло семьи, дружно завершивших подвиги накопления "благодати" и воздержания от всех накупленных соблазнов. Этот странный ритуал, захвативший одну лишь ночь в году, позволял напроситься в нужные гости и ухватить со стола самую вкуснятину, на что самому бы никогда терпения не хватило. Разве это не пасхальное — «богатые и убогие, трудящиеся и праздные, приходите все, трапеза исполнена!»?

Коллективное ночное празднество не могла предоставить постсоветскому человеку ни одна конфессия, кроме Православной Церкви. Даже католики — наиболее близкие по устройству культа не имеют в своем ритуале подобного ночного бдения. Как дефицит и очередь, полночное бдение в Церкви, в отличие от Нового года имеет завершённое освящение внутри самого себя, имеет и законный предуготовительный пост, и ритуально обозначенный радостный выход из него. То есть всё то, чего Новогодней ночи никто бы не мог дать никакими указами и декретами.

Не хочется акцентировать внимание на привилегиях, которые дают доступ к Дефициту и избежанию Очереди. Также не имея внятного оправдания в советском обществе, в церковном мире привилегии получают статус извечных данностей, получаемых дозированно и строго при соблюдении внутренних процедур. Кроме того, мы вовсе исключили из рассмотрения феномен «сообразить на троих», «посидеть без баб», «поговорить за жизнь». Не будет преувеличением сказать, что ни одна профессия, кроме священнослужителя, не удовлетворила эту мужскую мечту в полной мере, вычеркнув из явления резко негативные коннотации и придав ему сакральный смысл высочайшего служения.

Одним словом, Церковь выиграла на освящении тех истинно сакральных советских явлений, существование которых советское сознание не могло оправдать, и естественно стремилось их искоренить. Не требуется искать этим уже церковным явлениям евангельской апологии. Стресс советского человека снят, и эти отношения вошли в тело Церкви и останутся там как рудименты. Уже в этом году Рождественскую ночь в Екатеринбургской митрополии встречали только литургией, исключив всенощную. Очередь на исповедь может быть устранена одним росчерком пера, отменяющим необходимость исповеди перед Причастием, благо критика уже давно ведется.

Иными словами, Церковь единственная была готова принять эту наивную неосознанную советскую веру без лишних условий, не оговаривая ничего, а даже негласно поддерживая. Церковь, единственная из религиозных организаций, впитала советский дух, и сегодня является одной из немногих уцелевших его носителей наряду с ЖЭКами, ВУЗами и НИИ. При этом, естественно, привлекала Церковь вовсе не потаканием советским привычкам, напротив, она освящала бесхозную жизнь брошенного человека, давала предметность самой что ни на есть голой жизни. Только накопленная масса спасаемых притащила в Церковь эти издержки советского общества.

Освящение "нулевых" и инверсия Церкви

Воцерковление в нулевые протекало с параллельным открытием постсоветским человеком мира потребления, на сегодняшний день сосредоточенного в основном в трех феноменах: ремонт, путешествия и торгово-развлекательный центр. Совершенно понятные позитивные ощущения от потребления накопили в себе противоречие скрытой тревоги неминуемого кризиса. Потребление, разворачиваясь за счет возможного будущего сокращения, перестает быть рациональным. Незапланированные траты и внезапные кредиты приносят большее удовольствие и еще глубже прячут тревогу. Амбивалентность, нарастая, выводит структуры потребления из поля осмысления и требует иной работы по различению радости и тревоги. Можно сказать, что и с этой задачей Церковь успешно справилась.

Те, кто желает почувствовать себя воистину верующим, а не просто потребителем духовных услуг, спонсируют ремонт или помогают в возведении храма, паломничают по общехристианским святыням Европы и Ближнего Востока, участвуют в образовании и развлечении детей и подростков. Ремонт жилища любого масштаба всегда лишь на время, всегда для себя, а в конце концов, может и ни для кого. Как ответ кафелизация туалетов и трапезных, замена окон и капремонт восходят в небо оправданием способностей мецената. Калейдоскоп пляжей должен был расслабить утомленное тело, но, напротив, тянет напрягаться его еще больше, чтобы поехать еще дальше. А можно было накопить на паломничество, чтоб "заказать близких" в лучших монастырях, и обрести искомую автономность труда-и-отдыха. Да и само паломничество внутренне целостно, не требует непременного повторения или гонки за впечатлениями. По части развлечений храмовая деятельность, конечно, не может полностью удовлетворить современного человека, но так же, как и ранняя община наделяла смыслом общение как таковое, так и общение с детьми, с братией обладает той же самоценностью, которой лишен современный человек на работе.

Священная логика потребления возникла уже не только по причине вовлечения новых верующих и вместе с ними общественных издержек. Это оправдание сознательно создавали настоятели-зиждители, паломнические и катехизаторские отделы епархий, разные движения и клубы. Церковь в лице своих руководителей сама пошла искать те издержки в обществе, которым Она может дать внутренний смысл.

Учитывая, что от лица общества также выступают представители, указывающие что сегодня следует «рассудить», поневоле Церковь откликается своей способностью разрешить проблему. Так, актуальное искусство в современном обществе неизбежно, но обществу оно непонятно и не нужно. В случае воцерковления художников проблема бы оказалась внутри Церкви, и тогда работа по очищению этой деятельности велась бы уже внутри (как того желал Гор Чахал). Сейчас же это искусство незнакомо Церкви, она не вобрала его в себя, не дала ему внутреннего оправдания, но напротив, выглядывая в мiр, предполагает, что "прекрасные картины будут в чертоге Царя царей Господа Господствующих в великой славе, а бездарности — это вечный огонь". Подобным образом может быть проведена демаркационная линия "на овец и козлищ" между блогерами (также лишними, по сути, для общества), благо блогер-женоубийца прочно закреплен в массовом сознании, и встречи церковных блогеров также набирают обороты. Отношение Церкви к гомосексуализму и цензуре предсказуемо, но, в случае чего, ее мнение тоже будет востребовано.

Почему же Церковь от спасения "голой жизни", от оправдания её Христом перешла сразу ко второй задаче – очищению общества от издержек, разрешению недоразумений и парадоксов современности? Мир изменился необратимо, и во многом благодаря евангельской революции, оставляющей излишки обществу. Капитализм и социализм давали разные ответы по способу обращения с излишками, но сжигать их ни тот, ни другой были не намерены. Как архаическое общество боялось роста, так и современный мир боится стагнации, если нет прибыли и увеличения эффективности. Излишки теперь включены в мир, они необходимы ему для дальнейшей модернизации, которая стала традицией. Мир уже привык и не дает жертвы от своего избытка, зато с радостью примет помощь в очищении священной логикой. Мiр отдает свои издержки, позиционируя их как излишнее, и Церковь спасает из, наделяет смыслами, но «голая жизнь» попадает в Церковь уже случайно и несанкционированно, в качестве побочного продукта.

Жизнь как побочный продукт

Прежде преизобилующая жизнь сегодня схвачена и регламентирована. Её цель увеличивать демографические показатели, требовать повышения благосостояния, роста расходов на медицину и пенсию, отслеживания налогов и роста доходов здесь и сейчас, качественного образования и чистых улиц, и, конечно же, прав и свобод. Если этого не исполнится, то жизнь "не удалась" в целом. Жизнь может "не удастся" и у деревенского алкоголика, стучащегося в закрытую лавку, и у столичного нувориша, следящего за падением курса акций. Это нормально, потому что жизнь сама по себе, голая жизнь, оказалась за скобками. Когда-то она выпадала из мира как излишек производства, теперь не нужна как побочный продукт. Какой смысл поддержания жизни в полугодовой темноте, незащищенной от органов правопорядка, от бытовой ненависти, от наркотрафика, от безработицы? Жизнь оказывается голой, точно как у homo sacer. Агамбен не случайно называет современное общество homines sacri – "священные люди". Современность – это всё тот же древний мир, только вывернутый наизнанку. Прибыток весь в обороте, побочные продукты сортируются и перерабатываются. Если древний человек сжигал лучшее, то сегодня сжигается только совсем никчемное.

Церковь, созданная для наделения жизни автономностью, не замечает её в вывернутом обществе. Голая жизнь попадает в Церковь только после того, как Церковь спасёт "излишества": роскошь, искусство, кинематограф, предпринимательство, моду, семью, страну, народ и т.д. Максимум, как Церковь может отреагировать на голую жизнь – это не воспретить ей искать оправдания-спасения-автономности. Точно как в фильме А.Балабанова "Я тоже хочу". На въезде в область ядерной зимы, где стоит колокольня счастья, сотрудник КПП говорит "Оттуда никто не возвращался, но патриарх велел всех пускать". Герои Балабанова – бандит, проститутка, музыкант, алкоголик, пенсионер-инвалид. Друг в друге они не готовы видеть жизнь: "Какая у тебя жизнь, доходяга? Вот у меня жизнь!" говорит бандит музыканту, а алкоголик опасается пить из одной бутылки с проституткой. Все они "хотят счастья", только одни "тоже хотят" до колокольни, и исчезают в ней, а другие "тоже хотят" только после того, как колокольня их не взяла. Колокольня оправдывает жизнь одних, поглощая их, и лишает других, оставляя их в осознаваемом несчастии. Они, конечно, классические "лишние люди", носители "голой жизни" как и столетия назад, но толпы замерзших трупов и сама фигура режиссера показывают, что они лишь пример, что оправдания жизни самой по себе, её автономии, попросту говоря счастья, а по-христиански – спасения, нет ни у кого. Спасение исходит только от разрушенной колокольни среди умерших деревень и бульдозерных остовов, брошенных в снегах.

Церковь и государство могут только не запрещать уходить этой голой жизни, но не желают вобрать ее в себя. Более того, современная церковная практика зиждется на борьбе с жизнью. В "Современном патерике" М. Кучерской женщина после часовой исповеди приходит домой, включает газовые конфорки и ложится, скрестив руки. Аскеты также получали оправдание жизни, но в своих телах и душах они несли те издержки общества, от которых очищались. Это великое дело спасало и их, и Церковь, и общество от тех недугов страстей, неминуемо встроенных в мир, которыми он кипел, но от которых он не мог избавиться. Сейчас же телесно-ориентированные практики или психотренинги обычное дело, они так же регламентируют жизнь, как налоговые органы, заменившие потлач. Воцерковленный человек узнаёт, что он живёт не напрасно, только если: а) участвует в Таинствах; б) борется со страстями; в) несет ответственность за ближних; г) исполняет важное христианское служение, и т.п. Тот факт, что он живет со Христом, и "Слово обитало с нами" не оправдывает и не спасает. Церковь почему-то уже не может учить, что "цена жизни только жизнь". Дело в том, что Церковь вбирает в себя жизнь поневоле, не имея целью её оправдать и спасти, но получая её в довесок к воцерковленным излишкам, и соответственно обращается с ней, надеясь очистить от примесей. Так Церковь победила Ветхий Завет, Римскую Империю, культуры язычников, и даже дефицит и очереди. Осталось только победить жизнь, выхолостив в жизнь-для-себя.

За две тысячи лет Церковь провела невозможную работу по оправданию жизни, по вытаскиванию её из скреп мира, по избавлению самого мира от невнятности и несуразицы, излечивая, отделяя зерна от плевел. Наделяя жизнь автономностью, Церковь становилась Телом Христовым, в котором время исполнилось. "Мессианское время выступает не как конец времени, но как время конца" пишет Агамбен о сути Церкви. Христиане могут быть ликами самодостаточной жизни, выхваченной из страдания бесконечной суеты и тревоги о неминуемой гибели мира. Тело Христово в любом случае не исчезнет и будет вовлекать в свое "священное сообщество". Только Ему легче уйти туда, где жизнь по-прежнему избыточествует, а не принимается за недоразумение.


Прикреплённый файл:

 renaissance.jpeg, 35 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

13 апреля 12:49, Teoslav:

Очищение через обновление

Пока русские не очистят свой коллективный разум от идеологических химер духовных провокаций, быть России колонией транснациональной корпорации детей дьявола: http://technic.itizdat.ru/docs/aholy/FIL13588726610N026201001/



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019