21 апреля 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Андрей Хоров, Екатеринбург
28 мая 2013 г.
версия для печати

Взгляд из темени

Памяти Алексея Балабанова

Мир лишь поначалу кажется нормальным, потом все переворачивается: Санкт-Петербург - торжествующая столица империи Романовых и зачало Революции в объективе уральца предстает как провинциальный Свердловск – "запасной выход" в Азию, трагическая яма (шахта, "свердловина") для царских тел и место рождения могильщика коммунизма.

"Я могу показать вам темя" сказал ОН робко. Так герой Сухорукова в фильме "Счастливые дни" завязывает человеческие отношения в мире чужих людей, скрывая под шляпой нечто странное, нечеловеческое, но жутко притягательное. Неизвестно знает ли он сам, что там. В темени, в этом окостеневшем родничке, скрыта точка, где кончается человек, где он исчезает сам для себя. Как бы человек не извернулся, увидеть собственное темечко он не в состоянии. Темя тёмно и оттого таит тайну. Это тайна есть "задняя человеческая", та первобытная тьма, равномощная "задняя Божия", в которую вошёл Моисей. Алексей Октябринович Балабанов подобно пророку решил открыть людям эту тайну, вглядевшись в эту тьму, а затем и научившись смотреть из неё на мир людей.

Чтобы наблюдать за миром из затылочной области, надо в неё влезть целиком, только не метафорически или мистически, а натурально, всем сердцем и помышлением, влезть туда головой и телом. Технически это делается очень просто с помощью камеры обскура, своего рода самовольной темницы, искусственного темени. Образ мира, преображенный тьмой, оказывается перевёрнут, благодаря чему скрытое становится явным, таємниця (укр. "тайна") оказывается открыта. В романе "Камера обскура" Набокова, которое Балабанов хотел экранизировать, девушка Магда – сама естественность и непринужденность – под действием кинокамеры вдруг теряет всё свое очарование и превращается в собственную мать с её натужными и искусственными манерами. Инверсия, производимая камерой обскура, провоцирует и порождает абсурд. Так в каждой киноленте Балабанова мир лишь поначалу кажется нормальным, но к концу всё переворачивается – младший брат спасает старшего, призывник превращается в головореза-рембо, авторитет служит сторожем у своих же братков, русская баба вершит Божий суд одним выстрелом, неряха-якут надевает китель со звездой Героя Советского Союза. Санкт-Петербург – "окно в Европу", торжествующая столица империи Романовых и зачало Революции в объективе уральца — всё тот же провинциальный Свердловск – "запасной выход" в Азию, трагическая яма (точнее шахта, "свердловина") для царских тел и место рождения могильщика коммунизма.

Зрачок кинокамеры и есть взгляд из темени, под которым люди выглядят, как правило, уродами, а уроды, напротив, оказываются людьми. Перверсии, отснятые порноторговцем через этот зрачок, перестают для людей быть таковыми. Герой Чадова понимает, что ужасы войны, зафиксированные видеокамерой, "было бы здорово посмотреть". Революционный переворот принят врачом-интеллигентом только при совместном просмотре кинокомедии с обезумевшим народом. Щелчком полароида умирающий в своей кочегарке якут запечатлевается боевым майором-афганцем. Возможно, герой запланированного Балабановым фильма Иосиф Джугашвили, также обнаружил бы этот инверсионный эффект кинокамеры, в которой он – бандит, разбойник и грабитель поездов в треске бегущей плёнки оказывается заботливым отцом народов и великим генералиссимусом. В своем последнем фильме режиссёр внезапно сам выходит под прицел объектива, будто бы завершил в темноте камеры своё Nigredo, достаточно рассмотрел нутро человека и… решил покинуть его.

Что же разглядел Режиссёр? Может быть то, что для поддержания простых человеческих отношений необходимо бросить взгляд на темя, пускай через револьверное дуло. Часто героев балабановских фильмов называют жестокими, однако это не так. Они вне жестокости и злобы, строгого расчета и корысти. Они просто бесчеловечны. Бандиты живут как персонажи дарвиновской теории, самозабвенно борясь за выживание. Проблема только в том, что бесчеловечным может быть только человек. Бесчеловечность движется вместе с человеком вглубь мира. Заросший родничок оказывается скрыт слишком хрупкой костью. Чтобы выжить надо самому стать теменем, закрыть человеческое в себе, оборотить "задняя своя" "лицем своим". Чтобы остаться человеком, приходится быть бесчеловечным.

Как песчаные розы каменеют под ветром пустынь, так и человеческие отношения возникают не вопреки, и даже не благодаря, а внутри бесчеловечности, сотканы из неё. Человеческое пробивается через успокаивающее "ты же брат мне" Данилы Багрова, заботливое "мама, ты опять" капитана Журова, ободряющее "вся в меня" от папы-снайпера. Возможно, человек слаб, и окружающая бесчеловечность делает его грубее, жёстче, пронизывает его низменными мыслями и тлеющими страстями. Но нет – капитан Журов из "Груза 200" вовсе не садист, он не получает удовольствия от терзаний Анжелики. Скорее, он экспериментально проверяет гипотезу строителя Города Солнца – алкоголика и блудника Алексея. Журов понимает, что на страстях человеческих (слишком человеческих) будущего не построишь. Напротив, из бесчеловечности можно синтезировать новое светлое чувство. Рецепт: надо взять девственную чистоту Советской власти, культ погибшего Героя-воина и народную прямоту и беззаботность, всё это пропитать ностальгией по Небесному Жениху и совокупить под пристальным и, главное, бесстрастным оком право-охранителей. Эта алхимия Любви, подобная черной магии Калиостро, куда более действенна, чем эксплуатация трудящихся Азии во имя дешевого анальгетика. Однако мир слишком испорчен – если Алексей и Журов выполнили свой долг друг перед другом – первый получил пулю в темя, а второй не тронул жену Алексея, то сама эта вздорная баба решается на самосуд и всё портит. Мир около человека погиб. Человеческие привычки и чувства не мирятся с проектами и планами бесчеловечного разума. В результате даже преподаватель научного атеизма, поддавшись невнятному внутреннему дискомфорту, ищет спасения в храме, который новое человечество оставило как ненужный хлам.

Может быть, спасение таится в первобытной чистоте природы? Наверно, мы бы узнали это из трагичной ленты "Река", но однозначный ответ звучит и в "Кочегаре". Император Пётр, репродукция которого висит над постелью якута, осваивает девственные края, отправляя к «якутам» — детям леса наиболее "природные", вне-культурные и анти-имперские элементы – разбойников-хайлахов. Еще не вполне очеловеченная природа сразу пропитывается бесчеловечностью, проникшей с человеком как древняя зараза. Хайлах уже не bios politikos "живущий в обществе", а zoos apolitikos "живность вне городской черты", странное млекопитающее, бесчеловечное существо, обитающее только среди людей, но не желающее границ. Якут сетует "на войне есть наши, а есть враги, а здесь только наши" и не может найти себя в этом озверевшем мире без разграничивающего различения на хороших и плохих. Значит, мир еще не освоенный также будет безнадежно испорчен. Прирождённый охотник будет контужен миной в чужой стране, Керемет уедет в Детройт, а дочка – якутка с модельной внешностью будет доить отца, соплеменников и родной край.

А если человек отступит? Уйдет в черту оседлости, обратно в города Каина – туда, откуда пришёл? Там он сможет остановить поступь своей бесчеловечности, поселить её рядом с собой, приноровиться к ней – валить негодяев, ходить в церковь, чтоб исповедаться и причаститься, в баньке посидеть. Чем не жизнь? Но отступая, человек оставляет не пустоту, которую могла бы заполнить природа, а заброшенные пространства и забытое время. Он оставляет за собой след и, тем самым, создает новые обесчеловеченные миры. Покошенные дома, ядерная зима, остовы древних машин и кости заводов-руин – миры, оставленные человеком, имеют право быть бесчеловечными, безжалостными к homo sapiens. Они не позволят ему превратиться в животное. Природой оказывается не то, куда человек еще не пришел как завоеватель-хайлах, и не то, из чего он наловчился делать множество труб и вер, но это миры, которые человек покинул безвозвратно. Это не Зона Сталкера – чудная и неведомая, таящая счастье, та бардовская отдушина с костерком, куда можно сбежать от быта и совка. Это заповедник отработанного мира, где человек подчеркнуто отсутствует; резервация бесчеловечности, заботливо окруженная блокпостами, смысл которых только в том, чтобы подчеркивать входящим "патриарх велел всех пускать".

В данном случае речь идет не столько о патриархе русской церкви начала 10-х годов, но скорее о старце Ветхом Днями, указующем на обесчеловеченный истерзанный мир. Старец-патриарх также как герой Сухорукова предлагает взглянуть на сокрытое темя мира, но для того ли чтобы завязать разговор? Или только для того, чтобы обозначить свое неучастие в творении зоны, откуда "никто не возвращался". Граница заповедника – указывает на мир, творец которого только и исключительно человек. Учитывая инверсионный эффект кинокамеры, мы все оказываемся внутри этого заброшенного города солнца.

Однако как бы ни была тотальна бесчеловечность среды, каким бы мощным ни было излучение смерти, люди даже в этом мире хотят быть рядом с людьми – кто-то чтоб похоронить отца, кому-то важно спеть песню, а кому-то согреть проститутку. В этом мире Данила всегда останется верным братом подлого мента, а Журов любящим сыном ведьмоватой алкоголички. Для них всех под костями бульдозеров и скошенных домов таится родничок в Небо, сулящий оправдание любой жизни, но награждающий лишь тех, кто не просто хочет счастья, а "тоже хочет" как всякий другой человек. Мир, полностью схваченный бесчеловечностью – приспосабливаемостью ли, эффективностью ли, силой или идеей, всегда будет корродирован и коррумпируем неизбывным человеческим желанием быть рядом. Это и есть главное открытие режиссера Балабанова – человек не может выжать из себя человека до конца, как бы он этого ни хотел.

Тем не менее, Бандит и Режиссер "тоже хотят" уже после того как мир около них окончательно обезлюдел, забрав "счастливчиков" неведомо куда. Режиссер находит всё тот же повод для разговора: "я могу показать вам темя" – в данном случае алтарь заброшенного храма, чтобы там вдвоем – всё же вдвоём – побродить по мерзости запустения и бросить последний взгляд в небо из темени мира.


Прикреплённый файл:

 balabanov.jpg, 29 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019