17 сентября 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Андрей Хоров, Екатеринбург
25 сентября 2013 г.
версия для печати

Следователь VS исследователь

Оба оппонента трудятся на благо общества за счет самого общества. Теоретические выкладки в случае экспериментальной проверки требуют таких бюджетных расходов, что хватило бы на новенькие европейские тюрьмы для всех. Следователь и исследователь взаимосвязаны, но наука и полиция как будто живут в параллельных мирах.

Начиная с июля, Российская Академии наук оказалась в ситуации кота Шредингера – ни жива, ни мертва; и жива, и мертва одновременно.

Возможно даже, что в этой квантовой интерференции Академия пребывает с момента перестройки, только после реформы вероятность "жива" несколько уменьшилась, а вероятность "мертва" немного увеличилась. Ампулка с ядом вроде бы уже разбилась, но мяуканье, кажется, еще раздается из ящика.

Про экспериментатора в лице правительства сказано уже более чем достаточно. Пока была надежда на мирное разрешение конфликта, ученые старались выступать единым фронтом, снизив градус критики к себе и руководству. Только после третьего чтения законопроекта Госдумой наступила ясность – академики в своей массе промолчали, готовые показать свою законопослушность и преданность отечеству, а ученый кот теперь должен учиться задерживать дыхание в ожидании распространения ядовитых паров.

Единодушие научного сообщества в вопросе "кто виноват?" компенсировалось отсутствием внятной позицией "что делать?", или даже "что можно было сделать". Внезапно, громко и уверенно зазвучали пожелания "внедрять" и "просвещать", будто бы миссия науки только начата, и главное — успеть развернуться.

Поэтому самым ярким свидетельством проблем российской науки стала неожиданная переписка в блогах "Эха Москвы" между профсоюзным лидером полиции Михаилом Пашкиным и академиком Владимиром Захаровым.

Несмотря на то, что Пашкина обозвали и фельдфебелем и глупцом, хочется за него заступиться. Чего, собственно, он просил от академиков особенного? Требования всё те же – новизна научного знания и прикладных результатов. Кто, если не академики, оправдывают свое существование советской атомной бомбой и луноходом, и обязуются поставить партии нового знания по самой оптимальной цене? В конце концов, почему полицейских не критикует только ленивый, а ученых нельзя и пальцем тронуть?

В действительности, проблема, затронутая Пашкиным, и не отрефлексированная академиком Захаровым и другими учеными, куда сложнее. Во-первых, что такое новое знание? Еще пять лет назад я, рассказывая студентам про кота Шредингера, наслаждался их удивлением, сегодня – старшеклассники, скучая, позевывают над этим парадоксом. Новины "британских ученых" устаревают за тысячу просмотров и сотню перепостов. Пашкин – свидетель пост-просвещения как поп-модерна, где Планк и Эйнштейн давно обосновались в пантеоне школьных учебников, а о барионной асимметрии можно узнать из википедии или онлайн-лекции за минуты.

Есть и другая сторона проблемы. Оба оппонента трудятся на благо общества за счет самого общества. Пашкин в комментариях отмечает, что теоретические выкладки Захарова в случае экспериментальной проверки потребуют таких бюджетных расходов, что с лихвой хватило бы на новенькие европейские тюрьмы для всех. Даже без полицейской иронии, очевидно, что проекты типа Большого адронного коллайдера возможны только при взаимодействии правительств, увещевании налогоплательщиков, привлечении к проблеме СМИ. Исследование природы Вселенной неминуемо требует усилий общества, после чего развитие технологий сильно влияет на само это общество. Так ведь и для эффективной работы полиции необходимы цифровые устройства, ДНК-экспертиза, химаналитика. Научные инновации требуют пересмотра законодательства и меняют подходы в криминалистике. Следователь и исследователь сложным образом взаимосвязаны, но парадокс заключается в том, что наука и полиция исторически формировались таким образом, будто они живут в параллельных мирах.

Новое время началось с раскола мира на общество и природу. Ученый действовал так, как если бы знание было независимо от устройства общества, а политик так, как если бы общество в своей основе определялось не только окружающей средой и орудиями производства. Однако, чтобы убедиться в существовании вакуума Бойль привлекал суждения свободных людей – аристократов, а Гоббс доказывал независимость государственного устройства Левиафана, исходя из собственных представлений о роли математики в понимании природы. При этом оба ученых имели свою уникальную теологию, обеспечивающую их соединение с Богом через познание.

Как ни странно, спор Бойля и Гоббса положил начало как экспериментальной науке, так и теории политического устройства путем их разделения. Развитие науки о политическом привело к созданию концепции полицейского государства, где благосостояние народа достигается, в том числе через развитие наук, но под надзором власти. Постепенно в реакции на полицейский контроль и формируется автономия гумбольдтовского университета.

Наследуя европейскому взгляду на науку и политику, мы не задаемся вопросом: а произошел ли развод между ними на русской почве?

Так, в переписке Курбского с Грозным видно, что говоря о "земле", оппоненты имеют совершенно разные о ней представления. Для Курбского вся земля изначально Божия, вера населивших ее зависит от правителя, выбирающего истинную веру или ложную. Здесь уже видна трещина между природой и человеком, их взаимонезависимость. Царь Иоанн Грозный особо говорит о Русской земле, из которой вышел княжеский род, и пращур Владимир, обратившись к Богу, привел к Нему и народ и всю землю Русскую. Грозный не только не дает трещины, но сводит вместе религию, власть и природу. Всё едино под оком государевым. Так и впоследствии, Пётр Первый интересуется наукой исключительно в целях государственного строительства. Сталинские шарашки и конструкторские бюро наследуют эту традицию. Марксистский диамат снимал проблему разделения природы и человека, опираясь на их взаимовлияние, усугубив это представление до того, что истинное познание природы возможно только в правильно устроенном обществе. К слову сказать, рудименты марксизма и полицейского взгляда присущи и академикам, слишком часто апеллирующим к "пользе науки для народного хозяйства и просвещения". И наоборот, мы ждем правильного устроения общества (условно демократического), чтобы полноценно заниматься наукой "как там".

Если наука была только лишь функцией государства, возможно ли ее развитие? Ведь даже успешная симуляция требует исходной независимости исследователя от следователя. По крайней мере, прецеденты такого мышления были — староверы уходили в леса и топи, создавая скиты, ускользая от государева ока. Михайло Ломоносов был воспитан в староверческой слободе и, наверняка, видел как проходят толки, в которых любой мог принять участие вне зависимости от социального положения. Возможно, в основание Московского Университета М.В. Ломоносов положил принцип скита, требуя приема студентов "не взирая на сословия". В рамках свободного университета природа избавляется от эксплуатации на благо государства, исследование освобождается от контроля. Не подобное ли отношение к ускользанию от надзора демонстрирует бардовская походная жизнь советских научных сотрудников? И, несомненно, для диссидентских мыслей не было среды благоприятнее академической.

В этом смысле кораблестроение Петра или средмаш СССР имеют весьма опосредованное отношение к чистой науке, но, видимо, невозможность особиста залезть в голову конструктору, чтобы подкорректировать теорию ядерного распада оставляла место для необходимой свободы в природе.

Получается, что в русском мире природа существует в режиме ускользания от политического, место, куда государство еще не пришло. В действительности, Правительство отражает и эксплуатирует зависимость политического от природы. Так, невозможно однозначно утверждать Путин ли спасает стерхов или стерхи спасают Путина. Чтобы не возникало тотального смешения как в архаическом мире, и существует заповедная зона в виде Академии. Внутри неё природа предоставлена сама себе, государство ограничило себя от вторжения. Оно даже смиряется с республикой ученых в этом заповеднике. Однако РАН ожидало, когда же заинтересуется государство. И оно заинтересовалось. Только теперь вся фоновая деятельность под вопросом, только искрящаяся 1000 лабораторий. Зачем в заповеднике лемминги, долгоносики и венерины башмачки, когда есть амурские тигры, снежные барсы и стерхи.

А ведь современная РАН занималась исследованиями на этом же основании, ожидая, когда же заинтересуется государство.

И оно заинтересовалось.


Прикреплённый файл:

 kotsh.jpg, 19 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019