23 августа 2017
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
14 июля 2014 г.
версия для печати

Реквием по Латиноамериканской мечте

В мире, где не осталось идей, кроме строительства богатой и успешной нации, где все нравственные вопросы регулирует немецкая этика, устав, регламент и декларации, где даже Иисус Христос в чёрном ночном воздухе Рио окрашен красно-коричневыми цветами, — одним словом, где даже Сам Бог – Немец, — в этом мире немцы обречены на победы

Деревенский футбол

21 июня 2014 года в Рио-да-Жанейро открыли памятник Яшину.

А я родился, когда Лев Иванович Яшин проводил свои последние матчи за московское «Динамо». Я не видел этих игр – мне о них рассказывали. Тогда советский футбол медленно, но верно начал погружаться в тягостное болото тоски и невыразительности, из которого его ненадолго вытаскивали за волосы выдающиеся тренеры, вроде Бескова и Лобановского.

Вероятно, поэтому в моем раннем детстве не было футбола. Был хоккей, который вошёл в меня раньше, чем я успел это осознать. Именно тогда начиналось Великое Противостояние с канадцами. Первую суперсерию я пропустил по малолетству и лишь слышал взволнованные, эмоциональные рассказы взрослых об этом, словно о мифах древности. Я сокрушался, что никогда этого не увижу. Но – видео и интернет сделали доступным даже мифологическое и неосознанное. Вторую серию 1974 года я уже смотрел внимательно и делал рисунки по мотивам этих игр. Пересматривая эти матчи спустя 40 лет, я удивился, что помню некоторые моменты – я запомнил их ещё тогда.

Но речь сегодня не о хоккее. Хоккей – скорее объяснение, почему футбол был не так привлекателен. Футбол появился и по-серьезному вошёл в жизнь только в 1982 году.

Ровно 32 года назад я жил, как и сегодня, в глухой деревне на севере бывшей Рязанской губернии. Дважды в день, кажется, в 19 и 22-30, я шёл к родственникам и соседям напротив смотреть матчи чемпионата мира по футболу в Испании. Незадолго перед тем они купили в сельпо чёрно-белый телевизор «Рекорд». Предыдущий чемпионат мира в Аргентине я не смог посмотреть потому, что в 1978 году был только один телевизор, на другом конце деревни, и после поздних трансляций было страшно возвращаться домой. Теперь же, когда матчи заканчивались поздно, я оставался ночевать у своих родственников и соседей. Мне стелили в горнице на диване, с этого дивана я и смотрел те удивительные матчи, где блистал молодой Марадона, чудотворил Зико, сражал наповал всем своим видом и техникой бородатый доктор Сократес (футбол был для него просто хобби)…

И всё же – one love, one heart, как пел в те годы Боб Марли – полюбил я только одну команду. Это была сборная Франции Мишеля Идальго.

Тут дело не только в игре, конечно. Важно было, как эти молодые мужчины выглядят, двигаются, улыбаются, носят волосы. Было важно, что они не надевают щитков и закатывают гетры и что выправляют длинные футболки поверх трусов. Если бы они при этом не умели играть – это было бы пижонством. Но они – умели. Умели как никто.

В современном футболе такое было бы невозможно. Прежде всего, по вопросам дисциплинарного характера – в такой экипировке игроков просто не выпустили бы на поле. Чего уж там – перед матчем теперь и цепочки с крестиками снимают. Как бы чего не вышло. Теперь майки просто укоротили, и они, даже если выправлены, не закрывают трусов. А тогда – с этой «расхлябанностью» судьи пытались бороться, иногда останавливая матч и энергичным жестом требуя заправить майку в трусы, поднять гетры. Игроки улыбались, разводили руками, выполняли требования, но через 5-10 минут глядишь – и майка, и гетры возвращались на место. И это был очень сильный жест свободы, ещё не промотанное наследство 68-го.

Другая причина, по которой это сегодня невозможно – грубость. Грубость стала нормой в футболе, частью оборонительной (а теперь и наступательной) техники. Если нет других средств, игрок, отнимающий мяч, сегодня пойдет на всё. В то время каждый такой случай приводил в ужас любителей футбола и занимал общественность месяцами. Теперь нарушают все, и только судья решает, что было «настоящим» нарушением, а что нет. Суарес кусает итальянского защитника Келлини в плечо, но тот до этого ведь бил его в лицо локтем. Зидан бодает головой Матеррацци – но тот ведь что-то сказал о его сестре. В обоих случаях пострадавшие итальянские защитники, и это вряд ли совпадение.

Всё это начали итальянцы, на самом деле. Это в их хвалёной «катеначчио» всегда был костолом, целенаправленно бивший в ноги противника. Это ведь Джорджио Феррини стал главным зачинщиком «битвы при Сантьяго» в 1962 году, когда драку между футболистами разнимала полиция, это ведь Клаудио Джентиле сломал Марадону и Зико, а перед этим порвал последнему майку в штрафной – судья не отреагировал. Итальянцы тогда, в Испании, выиграли оба матча – и, как известно, победителей не судят, winner takes it all! Это ведь у Мауро Тассотти (до укуса Суареса) в 1994 была самая большая дисквалификация за удар локтем в челюсть испанца Луиса Энрике! За десятилетия истории мирового футбола итальянские защитники заработали такую карму, что нет ничего удивительного, что их начали бодать и кусать. Если дело пойдет дальше в этом духе, вскоре их станут просто убивать на поле, топтать и рвать на куски.

Я при всем желании не могу себе представить, чтобы Мишель Платини, сегодня президент УЕФА, а тогда, в начале 80-х, капитан сборной Франции, кого-нибудь укусил. Мне не удается вообразить, что Доминик Рошто – единственный номинальный нап в схеме Идальго образца 1982 года – икона стиля, кажется, самый «волосатый» футболист за всю историю – прыгнул бы сзади на защитника соперника, чтобы ударить его коленями по затылку, как это сделал чернокожий итальянец Балотелли в матче с Уругваем.

Но тут важно и обратное. Их тоже никто бы не укусил, и никто бы не ударил, видя, что ноги ничем не защищены. Это был наглядный призыв к чистой игре – не пресловутой fair play, что стало скучной формальностью, неким абстрактным долгом, затягивающим время, а никакой не «игрой» — а именно – к игре. Платини, Рошто, Тигана и другие словно приглашали: попробуйте отобрать у нас мяч чисто! Как на этикетке советских конфет – а ну-ка, отними! Ведь именно в этом заключается суть игры.

Пробовали отнимать – не получалось. Били всё равно, конечно, и больно. Но в таком раскладе было абсолютно ясно, где доброе, а где злое, где белое, а где чёрное, в отличие от ситуаций Суарес-Келлини или Зидан-Матерацци. И это было очень важной победой: техника, изящество, выдумка и свобода побеждали топорность, грубость и примитивный прагматизм.

Так летом 1982 года я навсегда стал поклонником «романтического» футбола и возненавидел реализм и расчёт. Воплощением последних принципов тогда же, в 1982-м, стала, понятно, сборная Германии.

Об этом стоит рассказать подробнее.

Любовь и ненависть, или Урок немецкого.

Итак, я возненавидел немцев. Это было иррациональное чувство – разум призывал немцев хотя бы уважать. За их выносливость, организацию, упорство, морально-волевое и, в общем, даже исполнительское – когда надо, они тоже умели показать качественный футбол – но только когда надо, строго дозированно, как в аптеке. Теперь так играют почти все, даже бразильцы. Никто не собирается умирать на поле. Все выполняют тренерские установки. Непредсказуемость сведена к минимуму. Импровизацией отличаются ещё некоторые латиноамериканские команды второго эшелона – Колумбия, Чили, Мексика… Даже тот самый укус Суареса – это было внезапно! И, что ни говори, после укуса мы увидели (всего на 10 минут!) настоящий футбол и забитый решающий мяч. Своим укусом Суарес словно разбудил футбольного бога, как почти тремя десятилетиями ранее, в Мексике, Марадона забил гол «Рукой бога».

Многие смеялись тогда над этой «метафорой» Марадоны – а он стал реальным богом при жизни, в Аргентине существует церковь бога Марадоны , где Месси – его помазанник, Мессия. Конечно же, российский комментатор, поведавший об этом с большим смущением, не мог не назвать это «кощунством». У нас, постсоветских, ведь всё, что хоть немного выходит за рамки, становится «кощунством». Поэтому, вероятно, наши футболисты так скованны. Они боятся — а вдруг их подхватит могучий неведомый ритм и заставит иначе двигаться, носиться, прыгать, лететь, плакать, смеяться, танцевать на поле? Они научились после забитого гола высовывать язык и прикладывать палец к губам – в подражание великим. Но это просто формат. А вот – станцевать, сплясать на поле, чтобы газон задымился, воспарить над стадионом? Нет, в футбольной игре «русскому космизму» и пресловутой русской душе положены пределы.

Когда сборная СССР в последний раз перед двенадцатилетним перерывом выступала на Мундиале в Мексике в 1970 году, я лишь сосал грудь, а телевизоров в деревне ещё не было, да если бы и были – советское телевидение тогда почти не показывало матчи чемпионата мира. Разве полуфиналы, финал да матчи с участием СССР. Теперь, как уверяет реклама «Ростелеком», «можно поставить футбол на перемотку», а тогда — круглосуточного телевещания ещё не было, видеозапись в СССР переживала период зачатия (кстати, у истоков зачатия стоял мой отец, один из первых видеоинженеров телецентра).

Следующий чемпионат проходил в Европе, но его не показывали по другой причине – сборная СССР не прошла в финал. А может быть, что-то и показывали, просто отец сказал мне это в утешение, ведь я так сокрушался, что не увижу никогда «голландского чуда», не увижу Круиффа (не Кройфа, как его стали именовать позже по нелепой российской звукоподражательной традиции, вершиной которой стал ни с чем не сообразный Кот д’Ивуар вместо милого и привычного Берега Слоновой Кости). Недавно я все-таки увидел это чудо, как и Суперсерию-72, и убедился: это именно то, что все эти годы незримо управляло моим представлением о футболе и вообще об игре, то, что я все эти годы искал и не находил, видя лишь слабые отблески. Это было то самое, от чего невозможно было оторвать взгляд, что нельзя было не любить.

В прошлом очерке я назвал этот футбол «романтическим», потому что в него играли французы. Но дело не в «романтике», с тем же успехом его можно назвать «голландским». А ещё в России его называют «спартаковским», потому что великий Константин Бесков, которого уволили из сборной за поражение в финале Кубка Европы в 1964-м, поставил его «Спартаку» в конце 70-х. Суть этого стиля в очень сильной полузащите, где игроки достигают многократного технического и физического превосходства над соперником. Они не спеша разыгрывают мяч накоротке, быстро меняясь местами, при этом так точно и технично, что отобрать его невозможно. Затем разыгрывающий (диспетчер, или «плеймейкер», как его теперь называют) находит вариант для атаки – и это всегда остро. Это может быть длинный и сумасшедший по точности пас метров на 60. Или проход с обыгрышем 2-3-х соперников, после чего разыгрывающий дает последний разрезающий или проникающий пас. Или – стенка с выходом один на один. Или, наконец, удар в девятку метров с двадцати. Так играл Круифф. Так играл Платини. Так играл стареющий, слегка безумный от наркотиков Марадона. У нас так умел играть только Фёдор Черенков, ставший легендой для миллионов людей при жизни и не вынесший этого груза. (Кстати, корни современного российско-украинского конфликта ведут в начало 80-х, когда киевлянин Лобановский дважды закрыл Фёдору место в составе сборной СССР на ЧМ 1982 и 1986 гг. И мир не узнал нашего Фёдора. Как ранее он не успел узнать Стрельцова. Оба были достойны этого узнавания).

Теперь диспетчер – это безнадежное ретро, он никому не нужен. Никто не обращает внимания на фантастические пасы Звездана Мисимовича, а когда обращают, как в матче с Нигерией, то не засчитывают чистые голы. Плеймейкеры миру больше не нужны. Футбол, который мне близок, в Бразилии временами показывала лишь сборная Боснии и Герцеговины. Тренер, который поставил Боснии эту прекрасную игру, в матчах с Аргентиной и Нигерией решил поосторожничать и выставил лишь одного напа. Он хотел как лучше. Всё-таки ЧМ. Здесь все осторожничают. Таков ведущий тренд. Даже если ты способен на фантастическую игру – закройся и жди ошибки соперника. Так принято. (В этом смысле – что ругать сборную РФ – она ведь тоже в тренде. Забила гол Алжиру – закрылась. И всё получалось, пока Акинфеев не ошибся. Точно так же играли Англия и Италия с Уругваем. И Алжир с Бельгией. И Коста-Рика – со всеми. И вот – Коста-Рика в четвертьфинале.)

Даже голландцы после феерического второго тайма с очень слабой (надо признать!) Испанией играют закрыто. Возможно, это приведёт их наконец к успеху. Ведь побеждает не тот, кто играет красиво, а тот, кто лучше функционально подготовлен. Кто лучше умеет рассчитать силы.

Эту истину открыли и подарили миру немцы. Вот голландцы не забивали Мексике 88 минут – и момент-то был всего один! – но когда отнюдь не романтическая, прекрасно организованная Мексика чуть-чуть замечтала о четвертьфинале, голландцы мгновенно загнали два мяча, оставив мексиканских болельщиков плакать, а игроков – недоумевать: как же так? Всего 6 минут назад в четвертьфинале были мы, а теперь? Болельщики молились на трибунах, вратарь Оачеа как обычно чудотворил, но наступил момент, когда молитвы оказались бессильны, и чудотворец не смог совершить чудес – победил лучший функционал.

…Жарким летом 1982-го мы с моим деревенским другом Саней по ночам смотрели футбольное диво, а днем клали два бревна на выжженную солнцем траву перед моей избой и воображали себя героями Испании. Мы не играли в футбол, мы двигались как бы в замедленном повторе, разыгрывая ситуации и одновременно комментируя их. Задачей было разыграть покрасивее. Чтобы нам одновременно примстились настоящее поле, настоящие ворота с сеткой и мы – настоящие футболисты, забивающие, отбивающие или пропускающие мячи. Это было захватывающее действо, часть которого разыгрывалась в воображении, а часть – в теле и на земле. Жара стояла в то лето под стать испанской; наши футболки вмиг насквозь промокали от пота, и это облегчало отождествление. Мы были и здесь, и там. Сане нравилась Аргентина, Тарантини и Марадона, а мне – я уже говорил, кто. Я был тем, кого я любил.

В тот год волосатые французы в незаправленных майках и спущенных гетрах должны были стать чемпионами. Но немцы разбили эту мечту. У них не было, как выяснилось, другой задачи – в финале они по всем статьям проиграли итальянцам. Всё, чем запомнилась тогдашняя Германия, — это позорный матч с Австрией и спасение безнадежно проигрываемого экстра-тайма с Францией. Их миссия была просто в том, чтобы не дать французам победить, лишить всех яркого финала Франция – Италия. И удивительно, но через 4 года история повторится – опять ФРГ-Франция, и опять зрители лишены финала Франция – Аргентина. (Впрочем, немцы тогда стали поинтереснее).

Вот этих двух неувиденных матчей я никогда не прощу немцам. Они словно обокрали меня. Я не прощу им того разочарования, той горькой истины, что отсутствие воображения – преимущество, а не ущерб, а наличие воображения может быть серьезным недостатком. Живые французы играли в футбол, а мёртвые немцы играли роль судьбы. И смерть оказывалась сильнее жизни, а судьба – сильнейшим игроком. Видеть и понимать это было больно и страшно, но у меня почему-то нет благодарности за этот «урок немецкого».

Requiem for Latin-American Dream

Мы не застали рождение мифа о бразильском футболе, это случилось в далёкие 50-е, когда Путин ещё пешком под стол ходил. Бразильский футбол – культурное явление, столь же не отделимое от той великой и прекрасной эпохи, как негритянский джаз, первые фильмы Феллини или, к примеру, московский фестиваль молодежи и студентов… Вокруг бедность, разруха, но у людей горят глаза, они верят в свой звездный билет и в то, что очень скоро жизнь станет удивительной, похожей на сказку – не через 200-300 лет, как у отчаявшихся героев Чехова, а очень скоро – может быть, через год, самое большее – через пять лет! И может быть, уже следующее поколение – вот этот самый мальчик, который ходит пешком под стол, — будет жить при коммунизме!

А пока – мы работаем, учимся, живём тесновато, иногда по три семьи в одной маленькой комнате, вечером ходим в кино, на танцы, где иногда заводят рок-н-ролл, в театр «Современник», зимой – на Бобра, а летом – на Стрельца, а бывает – на Пеле и Гарринчу.

Зелёная лужайка и трибуны вокруг неё заставляют вспомнить об античном театре. Футбол в его современном виде появляется в эпоху высокого Модерна как некая экспансия сцены. Лучшие футболисты всегда были немножко актёрами – и про тех, и про других ведь говорят, что они играют, выступают. Как и артисты на арене цирка. Бразильский футбол, каким мы его ещё застали (а отцы наши видели его истоки), был игрой несколько театральной, с элементами цирковой акробатики. Об этом написано множество книг и снято довольно фильмов, и тут подробно расписывать нечего. Достаточно посмотреть, например, фильм «Это – Пеле», на который я ходил, кажется, раз восемь – благо детский билет в кинотеатр «Таджикистан» (который давно уже театр «Сатирикон» имени Райкина) стоил всего 10 копеек. Фильм влюблял в бразильскую игру, но влюблял в прошлое – так же ретроспективно можно было полюбить джаз или причёску «кок» (которая, кстати, вновь в тренде на нынешнем Мундиале), но это была всего лишь любовь к визуальным образам, трудно было почувствовать скрытые мотивы этого рисунка игры, его движущие силы и драматургические основания. Их знали отцы – но знали не дискурсивно, а опытно: мой отец никогда не плакал, но, когда он произносил слово «Гарринча», у него увлажнялись глаза – и я не мог от него добиться, почему.

Как-то раз, когда я болел и лежал с высокой температурой, папа принес мне книжку советского журналиста-международника Игоря Фесуненко «Пеле, Гарринча, футбол». «На, прочти, — бросил он мне её на кровать, слегка помятую, в мягкой обложке, оформленную с какой-то поддельной искренностью, как это умели делать только в книжных сериях «Политиздата». – Сам всё поймешь». Я честно прочёл книжку, и не один раз. Оттуда я узнал, что Бразилия очень бедная страна, большая часть населения живёт в трущобах, а детство Гарринчи прошло в нищете. От нищеты он и умер, хотя многие считали его талантливее Пеле. Главной же причиной смерти Гарринчи автор считал капитализм и сопутствующие ему неравенство и несправедливость. Я узнал всё это и отчасти поверил, но ответа на вопрос, почему увлажнялись глаза отца, книжка не давала. Я никогда не замечал за отцом левого пафоса сострадания к беднякам и ненависти к капитализму. Мой папа не был левым.

Тут было что-то другое, за что люди его поколения любили чудаковатую Джульетту Мазину, пьяненький напев трубы и утробное ворчание Армстронга, которому не без локального успеха подражали затем так наз. «одесситы» — Аркаша Северный etc ., — они любили Гарринчу за то, что у него одна нога была короче другой, а он при этом играл вдохновенно и обводил на своей короткой ноге раз за разом здоровых немецких или вредных итальянских защитников, а они ему за это мстили и ломали эту и без того короткую ногу. А потом Гарринча закончил играть – потому что больше не мог, футбол сделал его инвалидом, он спился и умер, никому не нужный. Но об этом почему-то прямо не написал советский журналист Фесуненко, который настойчиво пытался довести мысль, что случай Гарринчи не единичный, Гарринча – один из миллионов бразильских обездоленных.

Но это была чушь (и Фесуненко прекрасно знал об этом). Гарринча был единственным и неповторимым. И Бразилия простопринесла его в жертву своему футбольному богу – в залог своих будущих побед. И стала Бразилией – Салесао, «пентакампионами», футбольной державой, с всегда подтянутым шоколадным Пеле в vip-ложе на каждом Мундиале. И это ответ, почему увлажнялись глаза отца, почему всё-таки Гарринча, а не Пеле. Пеле – это ведь, в сущности, футбольный Ален Делон в nigredo, это давно уже только образ с экрана, марка кофе и лицо бренда. Его финты растиражированы и заучены учениками футбольных школ, он сам раскрывает свои секреты в фильме «Это – Пеле». А как играл и кем на самом деле был Гарринча – знают лишь причастные его тайнам, которые он унёс в могилу строительной жертвы бразильского нацбилдинга.

Итак, я влюбился в Бразилию заочно. В 80-е, впрочем, казалось, Бразилия всё та же, они – салесао, избранные, традиция продолжается. Белый Пеле – Зико и врач (а впоследствии – доктор философии) Сократес приведут ее к новым победам.

Но этого не случилось. С футболом уже тогда начало происходить что-то не то, но это было пока не так заметно.

Теперь это заметно слишком. Комментируя решение ФИФА о мегадисквалификации Суареса за укус, Марадона сыронизировал: «Кого Суарес убил, чтобы заслужить это наказание? Почему бы ФИФА сразу не надеть на него наручники и не отправить в Гуантанамо? ... Как раз такие поступки и заставляют людей думать, что ФИФА с каждым днем все меньше и меньше думает о футболе».

Но не только ФИФА теперь меньше думает о футболе. Меньше думают об этом и тренеры, и игроки. Футбол перестал быть только игрой. Футбол – это бизнес.

У французов был 68-й, у всех латиносов – Кубинская революция и Че Гевара. Это ведь в честь команданте Че доктор Сократес отпустил волосы и бороду, а затем уехал из Бразилии, когда к власти пришли военные. И его не подвергали преследованиям за высказывания. В 80-е такое было ещё возможно. А вот Диего Марадона сразу лишился места в вип-ложе только из-за саркастической шутки о футбольных чиновниках и решении ФИФА по Суаресу…

Мировой футбол – это большой бизнес, и ФИФА – чиновники-монополисты, которые получают прибыль с этого бизнеса. Естественно, их задача сделать футбол ещё дороже, ещё прибыльнее. На групповом этапе ещё можно временами увидеть игру, но когда дело доходит до плей-офф, включаются другие программы.

Из четырёх самых дорогих сборных три играли в полуфинале. Единственная выбывшая – самая дорогая – Испания – была, по понятным причинам, просто переоценена, на самом деле её активы уже «сгорели». Оставшееся вакантное место могли занять следующие в прейскуранте Франция или Италия, но последняя не вышла из своей «группы смерти», а первая – попала в ¼ финала на более дорогую (в полтора раза) Германию и закономерно уступила. Тогда ФИФА подтянула из запасников довольно дешёвую, но потенциально неплохо продаваемую Голландию. Для этого Роббену надо было только вовремя упасть в штрафной – и блестящая Мексика со своим огненнооким Очоа (который даже не попал в номинацию лучших вратарей), имевшая все шансы играть в полуфинале, осталась за бортом.

Я смотрю на сборную Голландии-2014 и на её тренера, которого считают выдающимся, Луи ван Гала. И вижу корпорацию с директором, который сделал совершенную машину, работающую на разрушение. Когда-то так играла Германия и выигрывала финал 1974 года у бесподобных «летучих голландцев», которые теперь, видимо, наконец-то, спустя 40 лет, выучили урок немецкого. Этот надутый, заносчивый господин ван Гал, введший дресс-код для тренерской скамейки (синий костюм, оранжевый галстук) гордится тем, что Голландия не проиграла ни одного матча. Замечательно! Т.е. он продвигает идею о том, что в «плей-офф» можно «не проиграть». Простите, но в финале мы видим Аргентину, а не Голландию. И в игру нужно выигрывать, а не просто «не проигрывать»! Но Голландия выставляет 5 защитников, отряжает троих (а когда и всех пятерых) на опеку одного Месси, не дает разыгрывать мяч – и так все 120 минут матча. Возможно, это эффективно, и бизнес ван Гала от этого выигрывает. Но смотреть на это тяжело.

Иногда Голландия даже забивает – правда, в матче за 3-е место все три гола забиты после судейских ошибок, в 1/8 финала с Мексикой пенальти, решивший исход дела, также назначен ошибочно. Роббен весьма артистичен, и понять, когда он просто упал, а когда его сбили, порой нелегко. Артистизм и театральность, присущие футболу изначально и выражавшиеся в нестандартных решениях, финтах, полностью ушли в симуляцию, в картинные падения с закрыванием руками лица и катанием по полю.

«Помогите, истекаю клюквенным соком!» — видимо, кричали бразильские футболисты в двух последних матчах, но телевизионная трансляция не донесла этих слов. Бедный Неймар, понятно, исключение, но лишь подтверждающее правило: до своего рокового падения после удара коленками в позвоночник Неймар достаточно нанырялся. Современная Бразилия – не просто грубияны и симулянты, неспособные забить мяч с игры, но и бездарные клоуны, которые плохо симулируют – и даже алжирский судья не повёлся на фальшь.

Этот матч с красивым названием Голландия – Бразилия смотреть было почти невыносимо, как затянувшуюся порнодраму, где известный, неудачно омолодивший тело донжуан хочет, но уже не может, а его партнерша – может многое, но ничего не хочет, потому что выполняет установку своего сутенёра (пардон, корпоративного менеджера), чтобы не дать произойти ничему.

Ну а что же, спросите вы, Германия? Разве они не достойны похвалы? Разве они не изменились? Не воскликнуть ли, вслед за Игорем Порошиным, über Allez, «Германия, спаси и сохрани»? И не восславить ли «памятник духовному подвигу немецкого народа, его страсти к переустройству и самосовершенствованию, победе над тысячелетней спесью и вековыми заблуждениями» и над «известной ограниченностью немецкой культуры – ее вечной звериной серьезностью»? Или автор (аз грешный) не может преодолеть свою германофобию?

Выше я писал уже, что немцы – это почти всегда рука судьбы. Судьбы, которая останавливает вдохновение. Это как бы Сальери, каждые 4 года убивающий Моцарта. Под руководством Лёва, правда, сборная Германии сама стала коллективным Моцартом, а на роль Сальери больше подходил скучный аргентинский тренер, заказавший своему Месси вместо весёлой оперы в стиле аргентинского гимна – унылый Requiem.

Но дело ведь совсем не в этом. Скажу ересь: не важно, как играли немцы. Немцы в 2014 году остались рукой судьбы и уничтожили (возможно, навсегда) Latin-American Dream. В том самом полуфинале, теми самыми 7:1. Они могли выиграть с любым счетом – 3:0, как голландцы, например. Но они не хотели выиграть. Они хотели именно уничтожить, закатать, чтобы от бразильского мифа осталось ровное, гладкое место («падающего – подтолкни»). И даже не они – этого хотел их бог – Немец. А результат финала, по большому счёту, уже мало кого интересовал. Даже если бы Аргентина выиграла – ясно, что сильнейшими все признали бы немцев. Как Венгрию в 1954, или Голландию в 1974, или Францию в 1982.

Мы не застали начало мифа о бразильском футболе. Но мы стали свидетелями его конца. Немцы, как всегда образцово, сыграли роль судьбы. Конец был сокрушительным – спящий должен проснуться. Бразилия давно уже не страна Гарринчи и даже уже не страна упокоившегося три года назад Сократеса (умершего, как и подобало герою мифа, от злоупотребления алкоголем и табакокурением). Бразилия – страна БРИКС, зона развитого капитализма. Протесты Сократеса, как и его чегеварианство, уже немного смешны и подчёркивают границы эпох. 20 лет назад автомобиль был роскошью, сегодня каждая вторая бразильская семья имеет несколько автомобилей. Под стать этой радостной и оптимистичной картинке лица современных футболистов-бразильцев: ни следа мысли, ни огонька жизни. Лишь тени каких-то горьких страстей на лице у Тьяго Силвы и молитвенно-отрешённая, благочестивая мина Давида Луиса. Германия не только победила Бразилию, она победила в Бразилии. Нация построена – католичество, правовластие, футбольность. (Когда-то граф Уваров так же копировал свою триаду у немцев). Шоколадный Пеле в вип-ложе и стадион имени Гарринчи в Бразилиа. Самбу на трибунах больше не танцуют (как это было всегда) или во всяком случае не показывают. (Наверное, эта самба сбивает молитвенный настрой Давида Луиса).

Когда-то немецкая группа RAMMSTEIN спела песню We Are Living In America. Тема победного наступления американской культуры, всемирного Диснейленда, стала поп-мифом, который разделяет даже Госдума РФ. (Оказывается, песни Цоя сочиняли в Голливуде!)

Но теперь понятно, что за этой видимостью кроется совсем другая реальность. Все мы давно living in Germany – не в смысле материального благополучия, а в смысле «духовном» — весь мир сегодня это «ментальная» Германия. Немцы проиграли две мировых войны, но теперь все, включая Латинскую Америку, вынуждены играть по немецким правилам. В мире, где не осталось идей, кроме строительства богатой и успешной нации, где все нравственные вопросы регулирует немецкая этика, устав, регламент и декларации, где даже Иисус Христос в чёрном ночном воздухе Рио окрашен красно-коричневыми цветами, — одним словом, где даже Сам Бог – Немец, Великий Немой, к которому тщетно взывает в своих молитвах Давид Луис, Бог не ответит потому, что Он – Немец, — в этом мире немцы обречены на победы. По крайней мере, до тех пор, пока господствует изобретённый немцами капитализм, который даже непредсказуемую игру – футбол – превратил в воспроизводство капиталистических отношений. Победила самая дорогая и богатая команда в мире (испанцы – не в счет), стоимость которой до чемпионата оценивалась в 600 с чем-то миллионов евро, а теперь, конечно, станет ещё дороже – и это закономерно.

Мы почти не видели и больше не увидим бразильского футбола, как не услышим негритянского джаза и не почувствуем кожей мартовской «оттепели», свежего ветерка свободы, близких перемен и света прекрасного будущего, отразившегося в глазах наших отцов и матерей. Наше будущее – это Германия-везде-и-повсюду, растущая дисциплинарность, тотальная эффективность, чиновничий беспредел, верность формату и тренду, и глобальное регулярное государство, где, конечно, одним из дозволенных и доходных развлечений останется футбол. Который, впрочем, можно и не смотреть.


Прикреплённый файл:

 socrates.jpeg, 28 Kb

Смотрите также в интернете:

rusyappi.ru/dovody/requiem-f-r-latin-american-dream-pochemu-germaniya-chempion-mira-po-vsemu


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017