20 сентября 2017
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















еп. Григорий (Лурье)
25 июня 2015 г.
версия для печати

Ora et labora и единство богослужения

Монастырь — это принцип, который в рифму формулируется бенедиктинцами, ora et labora, т. е. «молись и трудись». И вот именно форма работы — она и определяет конкретную форму жизни. То есть ты, конечно, можешь практически не работать, но тогда ты особенно ничего не поешь. А если есть какое-то единство богослужения, то вокруг этого всё остальное накрутится в нужном направлении

1. Ora et labora как принцип монастыря

Если очень коротко, что я представляю себе относительно монашества в современных условиях? Грубо говоря, монашество хоть в современных, хоть в каких угодно условиях бывает двух типов: когда по-другому невозможно, кроме как монашество, и когда по-другому возможно, но лучше монашество. И вот если когда по-другому невозможно, то это всегда более-менее инвариантно, независимо от обстоятельств эпохи, потому что просто никакого выбора не оставляет эта ситуация для каких-то людей. Конечно, они могут себя как-то обманывать, но это, если угодно — может быть, кому-то такой пример ближе —все равно что признать свою сексуальную ориентацию: можно выбирать всякие там неврозы и т. д., если просто пытаться ее игнорировать, или все-таки признать проблему и как-то с этим начать работать; необязательно вести соответствующий образ жизни, — может, какой-то другой (например, в религиозно-мотивированном воздержании).

Точно так же и монашество. Потому что того, кому это, действительно, так вот сильно надо и без вариантов, его совершенно никто не удержит, никакое отсутствие подходящих разработанных форм монашества тоже не станет препятствием. Оно станет препятствием, да, но оно будет преодолеваться более-менее успешно. И поэтому за таких людей в каком-то смысле можно не волноваться. К ним надо пристраиваться, потому что они свое найдут, в самых неблагоприятных условиях. А вот от условий будет зависеть, кто к ним пристроится, потому что, может, никто и не пристроится (могут быть такие условия), может быть, наоборот, очень много кто пристроится, лучше бы поменьше. Ну и, наконец, может быть что-то среднее. Вот, собственно, два варианта.

В нашей нынешней обстановке, на мой взгляд, с первым типом монашества, который такой, безальтернативный, никаких проблем нет, потому что с ним вообще никогда никаких проблем нет. А со вторым, конечно, проблемы большие, потому что институциональной формы монашества сейчас нет. Об этом можно тоже отдельно поговорить, но я бы не хотел тут мельчить, потому что есть два подхода: как жить в городе и как жить в деревне, если все-таки это какой-то коллектив не очень окрепших людей. Есть тоже свои теории, которые под это подводятся и разрабатываются. Но мне кажется, что в таком, общем обсуждении этой темы не следует уходить в такие подробности. Достаточно просто обозначить, что они есть.

Это я сейчас сказал кратко и уже закончил говорить с точки зрения самого монашества, — в том числе и тех, кто потенциально к нему как-то стремится и склоняется. Но с точки зрения людей я просто не буду говорить, потому что это неинтересно, в каком-то смысле. Потому что монашество важнее людей (я все так, «экстремистски» формулирую, конечно). Поэтому пусть они сами говорят, что хотят. А вот с точки зрения Церкви, это как раз важно.

С точки зрения Церкви понятно, что монашество что-нибудь да значит. Но вопрос: что? Есть очень разные подходы. Когда-то у меня был, как ни странно, в каком-то смысле почти судьбоносный диалог с отцом Всеволодом Чаплиным на эту тему — на тему монашества. Это был 1995 год в кулуарах… даже не то что в кулуарах, это было в общем зале заседаний, и мы обменивались репликами, сидя неподалеку друг от друга в Богословской комиссии, где он стал, в общем-то, излагать такой взгляд, которому учат в семинарии: мол, монашество — это хорошо, в принципе. Ну, и у меня некоторый экстремизм обличил, который я позволил себе там, выступив. Сначала я мысленно возмутился: почему такой человек, который настолько не понимает святоотеческого богословия, не знает, находится в богословской комиссии?Но потом я понял, что вопрос мой неправильный. Вопрос правильный — такой: почему я там нахожусь? — Это он там находится на месте, а меня там быть не должно. Для меня это был один важный поворот в созревании решения покинуть Московскую патриархию. Так что я, между прочим, до сих пор — двадцать лет как раз в этом году прошло — благодарен отцу Всеволоду Чаплину. Его многие недооценивают. Он очень хороший богослов, между прочим. Я еще писал в одной статье, что это один из трех наших главных богословов сейчас, и я на этом, конечно, буду настаивать.

Но что же тогда важно, действительно? — Я считаю, что и сейчас тоже, как это ни прискорбно, может быть, сохраняется то, о чем писал Григорий Палама — о том, что, собственно, все, что связано с Новым Заветом специфически… т. е. для христианской Церкви не всё же связано с Новым Заветом, очень многое с Ветхим Заветом связано, и в частности, все институциональное священство, все эти вот епископы, священники — все это ветхозаветное, — но специфически новозаветное священство — это личная святость. Об этом есть многие поучения святых отцов: например, Максима Исповедника, НикитыСтифата (это я сходу назвал). А как специальный инструмент стяжания личной святости существует монашество. Разумеется, монашество внутреннего человека, которое не обязательно должно сопровождаться монашеством внешнего человека. Другое дело, что монашество внешнего человека должно обязательно сопровождаться монашеством внутреннего.

Поэтому — это последний уже тезис, который я сегодня хотел выдвинуть, — никакие другиеварианты для церковной организации, кроме того, который есть, что она как-то начинается с некоторым монашеским импульсом, — они не возникали и не возникнут никогда. Потому какие церковные перспективы у той или иной организации — это все равно, что спросить, какие перспективы у монашества в этой организации. Если никаких, то и у организации никаких перспектив не будет. И если думать, что у нас сейчас с этим самым монашеством, можно сказать, что «таки плохо», то это же не значит, что нельзя ничего изменить к лучшему.

2. Монастырь как единство богослужения

А если просто говорить о монастыре, то там всегда проблема одна. Монастырь — это принцип, который в рифму формулируется бенедиктинцами, ora et labora, т. е. «молись и трудись». И вот именно форма работы — она и определяет конкретную форму жизни. То есть ты, конечно, можешь практически не работать, но тогда ты особенно ничего не поешь. Может быть, ты такой аскет, что ты можешь ничего особо не есть. Хорошо. Но большинство людей не таковы. Значит, тогда надо как-то работать. И вот это создает социальные формы. Подобно тому, как у нас промышленность размещается – в зависимости от того, что кому-то вода нужна, кому-то транспортные пути, — одним словом, размещение промышленности — это вопрос такой, который имеет свою теорию. И то же самое с монастырями. В зависимости от того, какая цель у монастыря, его можно разместить так или сяк.

Но у нас сейчас другая проблема. Скажем, на Западе, где действуют законы, можно было бы жить просто, формально с кем-то взаимодействуя. И есть очень много разных возможностей жизни в стране, где такие, более-менее четкие соблюдаются законы. Или если бы в мире были такие места (сейчас их, говорят, почти нет), где можно просто забиться, и тебя никто не найдет, — там тоже можно жить, как угодно. А вот у нас немножко не так. У нас получается, что какие-то бандиты прибегают, чиновники. И они не очень между собой различаются, но каждый хочет еще отдельно. То есть нельзя сказать, что я уже бандитам заплатил, поэтому тебе, чиновник, не буду. И поэтому получается, что очень много связей с миром. Поэтому какая-то общинная работа, которая могла бы монастырь содержать, становится крайне проблематичной. Не то чтобы невозможной, но крайне проблематичной. И поэтому, конечно, если бы городские люди создавали бы какой-нибудь монастырь, люди, которые для себя считают невозможным перейти к сельскому труду (потому что есть другие люди, которые считают это возможным и вообще воспитаны в сельском труде), то я бы рекомендовал всем найти какую-нибудь работу, чтобы работать не попом, а именно «как честная девушка», что-нибудь такое делать обычное, и чтобы при этом было единство богослужения. Это, кстати, система скита, такая, традиционная, еще IV века. Чтобы какие-то были обязательные службы, какие-то еще к тому же необязательные, плюс — каждый день богослужения лично для себя в келье. Но это уже такой «тоталитаризм» создаст для современного человека, что, в общем, все разбегутся, и никого в этом монастыре не останется.

У бенедиктинцев же не устав, а идея: ora et labora. Но без этого нельзя, потому что если только молиться и не работать, то, если ты человек более-менее психически здоровый, ты просто перестанешь молиться, в какой-то момент займешься чем-нибудь более интересным.

Если ты действительно начинаешь так вот молиться и не работать, то ты, конечно, замолишься. Там и видения узришь обязательно. Если даже раньше в светской жизни у тебя их не было (а, скорее всего, были), то если так ты замолился, тут вообще будет изрядно! Это мы тоже видим на примерах. Слава Богу, этих примеров не очень много, но потом очень трудно откачать такого человека.

И, конечно, сейчас, я считаю, для монашества очень благодетельно развитие психиатрии. Вот скажу без шуток. Потому что я регулярно бываю в психбольницах, на остром отделении молебен служу и общаюсь там с пациентами. И не только на остром отделении. И, с другой стороны, в церкви вижу, кто приходит к нам. И в том числе вижу, кто с такими монашескими склонностями. Вообще, если в наше время делать большие монастыри или большие общины — пусть не очень институционализированные, какие-то вот связи с психиатрами знакомыми обязательны, потому что, если не очень большая, то какая-то средняя, как минимум, психиатрия есть у всех, кто хочет стремиться к монашеству, и я не исключение.

Я считаю, что у современного монастыря должна быть сетевая структура. Сейчас, благодаря интернету, много средств технических появилось к тому, чтобы этого достигать. То есть люди могут внешне еще меньше соприкасаться, но при этом больше единства может быть в организации жизни, вплоть до очень жесткого. Кому-то среднее нужно, кому-то жестче, кому-то слабее.

И поэтому самое, конечно, главное — это богослужение, что делает единство всего. То есть если без богослужения, то это вообще пшик. Я в это абсолютно не верю. А если есть какое-то единство богослужения, то вокруг этого всё остальное накрутится в нужном направлении. Но без единства богослужения вообще не о чем говорить абсолютно. А единство богослужения может быть совершенно любое, и начинаться оно может с какого-то ничтожного минимума. Оно обязательно должно быть. То есть богослужение в келье — это все хорошо, свое личное, и необходимо, конечно, иначе зачем монашество, но община начинается с общинного богослужения. Вот это, собственно, главное. Все остальное вообще может отсутствовать, общность всего остального в общинной жизни. А может присутствовать еще общность чего-то. Поэтому, если вдруг все бы решили уйти в монастырь по моей рекомендации, она была бы только одна — создать любую форму общей молитвенной жизни. А все остальное уже так, по ходу дела прояснится само.


Прикреплённый файл:

 lurs.jpg, 46 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017