26 мая 2017
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















еп. Григорий (Лурье)
1 декабря 2016 г.
версия для печати

Почему я (не) христианин, или Какие вопросы к христианству? Часть III

Размышления по поводу новой книги: Курт Флаш, Почему я не христианин. Пер. с нем. И. С. Алексеевой. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016 (оригинальное издание 2013 года).

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

Если Евхаристия – это антропофагия, то только параконсистентная антропофагия. Она автореферентна, но не только толерантна к парадоксу автореференции, а еще и на нем утверждается. Жертвенное тело воплощенного Бога смогут съесть только те, кто сами принесены в жертву — в том же самом жертвоприношении (другого у христиан не бывает)

10. О Ветхом и Новом

Если Евхаристия – это антропофагия, то только параконсистентная антропофагия. Она автореферентна, но не только толерантна к парадоксу автореференции, а еще и на нем утверждается. Жертвенное тело воплощенного Бога смогут съесть только те, кто сами принесены в жертву — в том же самом жертвоприношении (другого у христиан не бывает).

Если ты хочешь просто «съесть Бога», чтобы таким образом его себе присвоить, как это бывало в культах различных племен, — то вряд ли получится. Идея хорошая, но не вполне. Ее нужно дополнить тем, о чем говорит апостол Павел: представите тѣлеса ваша жертву живу, святу, благо­угодну богови (Рим. 12,1).

Иисус стал жертвой за всех людей, но пользу от этого получат даже не те, кто участвовал в христианских евхаристических обрядах, а только те, кто и сами принесли себя в такую же жертву, пусть даже и совсем не поучаствовав в обрядах. Опять апостол Павел: Или не разумѣете, яко елицы во Христа Иисуса крестихомся, въ смерть его крестихомся? Спогребохомся убо ему крещенiемъ въ смерть, да якоже воста Христосъ от­ мертвыхъ славою отчею, тако и мы во обновленiи жизни ходити начнемъ. Аще бо сообразни быхомъ подобiю смертиего, то и воскресенiя будемъ (Рим. 6,3-5). — То есть если мы хотим со Христом воскреснуть и иметь общую с ним жизнь вечную, то мы сами должны умереть подобным ему образом. А это значит принести себя в жертву.

С этого места для современных христиан надо подробнее — подробнее о смысле жертвы, как она была установлена в Ветхом Завете, согласно которому Христос принес в жертву сам себя, чтобы дать Завет Новый. Но сначала немного еще про историю науки.

Целый раздел своей книги Флаш посвятил своим встречам с Гербертом Брауном (1903–1991), которого он повстречал как раз на пике его научной активности в 1960-е годы. По возрасту я принадлежу к, вероятно, последнему поколению тех, кто не имел права миновать двухтомник Брауна по кумранским параллелям к Новому Завету (H. Braun, Qumran und das Neue Testament, Tübingen: Mohr Siebeck, 1966). Для моей молодости эта книга была все еще актуальным справочником по параллельным Новому Завету местам в опубликованных в течение 1950-х годов первых кумранских текстах, а на бультмановскую позицию автора, выводившего христианство из смеси иудаизма с гностицизмом, уже и тогда не обращали внимания. Но Бог с ней, с общей позицией, а вот что меня всегда удивляло в этой книге Брауна, — что ее было абсолютно невозможно использовать иначе, чем справочник: много параллелей, но почти никакого осмысления. Это составляло сильнейший контраст с появившейся еще в 1950-е годы научной литературой, особенно франкофонных католических монахов, — Доменика Бартельми, Анни Жобер (формально монахиней не была, но только формально), Жана Даниэлу, Жана Карминьяка. Эта литература о Кумране у меня до сих оставляет впечатление яркой вспышки, взрывной волной от которой смело навсегда все теории, выводившие христианство из противопоставления ветхозаветной религии. (В начале этой статьи мы говорили о Даниэле Боярине. Он наследник научной программы «тех самых» католиков 1950-х – 1970-х годов).

Но вот Герберт Браун созерцал все эти обнаруженные теми католиками и им самим параллели между кумранскими и новозаветными текстами, но в мозгу его ничего не коротило и не искрило. «Те» католики увидели и начали читать сплошной поток текста между древними библейскими книгами и евангелиями — текстами как кумранскими, так и давно известными у христиан, но теперь по-новому прочитанными в свете кумранских данных «апокрифами», а также еврейскими толкованиями библейских книг. Для них становилась видимой струящаяся ткань священного Предания, перетекавшего из Ветхого Завета в Новый… Герберт Браун ничего этого не читал: он как бы застрял на той стадии обучения, когда дети уже знают алфавит, но еще не научились читать. В отличие от детей, однако, он как бы и вовсе не знал, что буквы пишут затем, что их читают, а не только для каллиграфии. Кумран, который в руках франкофонных ученых устроил короткое замыкание между Ветхим и Новым Заветами, у Брауна так и остался куском железа.

И вот теперь Флаш разрешил для меня «загадку Герберта Брауна»:

  • Герберт Браун сказал однажды (по-моему, я сейчас процитирую его практически дословно): Иисус даровал ему состояние, в котором он «может умиротворенно жить с душой, открытой навстречу людям». Я уходил от него, преисполненный великого уважения к его личности и его учености, удрученный тем, насколько пустой и безрезультатной оказалась его исследовательская деятельность. (С. 59)

— К такому пониманию христианства Кумран уж точно не имел отношения. А к какому имел? — К такому, которое продолжало себя выражать главным образом на языке литургии, то есть на ветхозаветном языке жертвоприношения.

11. Жертвоприношение

Жертвоприношение Христа стало стало центральным звеном в цепи: Исаак — дочь Иеффая — мученики Маккавейские — Христос — мученики христианские. Всё это человеческие жертвоприношения, и именно приношения родителями самого лучшего, что у них есть, — их детей. Аналогичные жертвоприношения другим богам, кроме Бога истинного — бесовские: пожроша сыны своя и дщери своя бѣсовомъ (Пс. 105,37), — говорится о литургических практиках Израиля, отступившего от Бога. А какой жертвы хочет Бог истинный? Есть ли отличие и в чем?

В жертвоприношении Исаака еще происходила замена — сына на агнца. Но в жертвоприношении Христа замена обратная: пасхального жертвенного агнца — на Сына Божия. Дальнейшие жертвоприношения — без всяких замен.

Раввинистическим иудаизмом, который формировался параллельно христианству, они были отвергнуты, и это было последовательно, коль скоро отвергалась также и жертва Христа. На Западе постепенно утвердилось схожее отношение, но для христиан оно уже не было последовательным, т.е. имплицитно означало и другое понимание жертвы Христа.

Дочь Иеффая (главные источники: Книга Судей, главы 11-12; в христианской традиции — также и сохранившаяся только на латыни под именем Филона Александрийского Книга библейских древностей). Иеффай обещает, в случае военной удачи, принести в жертву Богу первое, что выйдет к нему навстречу, и этим оказывается его дочь (Суд. 11, 30-31). В библейском тексте прямо сказано, что эта клятва была внушена Иеффаю Духом: И бы́сть на Иефѳáи Дýхъ Госпóдень (Суд. 11, 29). В Новом Завете, в Послании к Евреям, Иеффай включен в список ветхозаветных праведников, чье упование исполнилось в Иисусе (Евр. 11, 32). В западном христианстве клятва Иеффая осуждается как неразумная (уже у Амвросия Медиоланского в IV веке, тем более, у Августина), но в восточном христианстве нет никаких следов осуждения — хотя порой заметно «определенное чувство неловкости». Так, Иоанн Златоуст пытается находить какие-то рациональные оправдания для этой клятвы. В построенном при императоре Юстиниане (VI век) главном храме синайского монастыря (теперь он называется Св. Екатерины, а изначально был, по всей видимости, Преображенским) алтарь украшен по обеим сторонам двумя большими симметричными фресками: на одной жертвоприношение Авраама, а на другой — Иеффая. Смысл помещения этих фресок именно на это место совершенно прозрачен (прообразования Евхаристии). Но интересно, что фреска с жертвоприношением Иеффая была почти целиком загорожена построенной веке в XVI деревянной конструкцией (кафедрой), и ее вновь окрыли и идентифицировали только в 1960-е годы великий искусствовед Курт Вейцман и сотрудники его экспедиции. Таким образом, в восточной традиции жертвоприношение Иеффая никогда не осознавалось как беспроблемное, но никогда не подвергалось богословскому сомнению и почиталось наряду с жертвоприношением Авраама.

Важный дополнительный акцент вносит псевдо-Филонова Книга библейских древностей (важно, что это еще не христианский текст; он был написан на еврейском языке и сохранился в латинском переводе с греческого перевода, также утраченного): она очень подробно развивает тему добровольности жертвы дочери Иеффая. Не она сама выбрала себе судьбу, но она сама ее приняла так, как будто это ее собственный выбор. Подобные же мотивы в экзегезе той же эпохи приписываются Исааку.

Раввинистическая экзегеза, напротив, резко возражает Иеффаю — хотя и отнюдь не с гуманистических позиций. Ее главный аргумент, сформулированный разными авторами, — что буквальный смысл клятвы Иеффая допускал принесение в жертву Богу нечистого животного. Мол, Иеффай еще дешево отделался, что вышла его собственная дочь. А ведь мог выйти, например, пес…

Маккавейские мученики (главные источники — в Ветхом Завете христианской Библии: 2 Маккавейская книга как агиографическая легенда об их мученичестве и 4 Маккавейская книга — как богословский трактат о смысле их мученичества; в еврейской и протестантской Библиях этих книг нет). — Для раввинистической традиции эти мученики, как и сами Маккавейские книги, вовсе не существуют, хотя воспоминание о Маккавейских войнах II века до Р.Х. сохраняется в одном из главных праздников раввинистического иудаизма, Ханукке, а в 2014 году мозаичное изображение Маккавейских мучеников было обнаружено израильскими археологами (в селении Хукок) при расчистке пола синагоги VI века. Культ Маккавейских мучеников принадлежит к той составляющей древней иудейской религии, которая сохранилась только в христианстве, а из раввинистического иудаизма постепенно была вытеснена.

Мотив добровольности принесения мучениками себя в жертву выходит на первый план. Но все равно рядом, на втором плане остается мотив принесения их в жертву собственной матерью: она последовательно увещевает к мученичеству каждого из своих сыновей. Более позднее христианское мученичество Веры, Надежды и Любови и матери их Софии построено по этому же образцу. В 4 Маккавейской, которая по времени написания приблизительно совпадает с евангелиями, смысл жертвы мучеников разъясняется как жертвоприношение за весь народ, хотя понятно, что отпавшие от народа в эллинистические языческие культы от их жертвы ничего не получат: народ — понятие не этническое в современном смысле слова, а религиозное, т.е. в смысле народа Божия.

И вот, наконец, жертва Христа, о добровольности которой нет смысла подробно распространяться, и которая является жертвоприношением собственного сына, но уже со стороны Бога.

В этой жертве участвуют не только христианские мученики, в которых это участие видимо внешне, но и вообще все христиане — хотя бы только «бескровным мученичеством» (монашеский термин, обозначающий подвижническую жизнь).

Во всей этой традиции человеческое жертвоприношение превратилось из насильственного действия в добровольный акт. В этом и состоит коренное отличие от языческих жертв. Жертва перестала быть бесовской и поэтому запрещенной, когда стала «автореферентной» — то есть когда в ней совпали жертва и жрец. В древней (не позднее V века) молитве литургии (на Великом Входе) это формулируется обращенными ко Христу словами Ты еси приносяй и приносимый.

Можно попытаться возразить тем, что христианство не дает никакой альтернативы мученичеству. Это понятно не только из богословия, но и из дисциплины, которая категорически запрещает христианам даже для вида участвовать в нехристианских религиозных обрядах, не говоря уж о прямом отречении от Христа. В этом резкое отличие христианства и от других религий, где ложное отречение от своей веры во имя спасения земной жизни официально разрешено (раввинистический иудаизм, ислам), и от разных «лайт-версий» христианства (в России особенно известных как так называемое «сергианство»). Если у христиан просто нет альтернативы, то какая же тут добровольность? — Ответ: добровольность была тогда, когда мы решили стать христианами и принимали крещение «в Его (Иисуса) смерть» (это чтение из апостола Павла включено в чин крещения). Выбор, сделанный заранее, это тоже выбор, но сделанный еще более всерьез. Если мы хотели пожить ради земных удовольствий, то и идти надо было не за Христом, а за наставниками в таких удовольствиях.

Если к такому виду человеческого жертвоприношения пытаться все же придраться с точки зрения (мнимо) «традиционных» взглядов, то спрашивать, вслед за Ницше, надо о том, почему христианство — это разрешенное и самим Иисусом осуществленное самоубийство. Ведь самоубийство, вроде бы, не одобряется, чему свидетельство — судьба Иуды.

Но тут отличие в том, что самоубийство — это не жертва. Это отказ от того, чем человек, как ему кажется, не может или не хочет больше пользоваться (жизнью). А жертва — это что-то, чего у тебя никто не отнимает, и что для тебя ценно, но ты это приносишь сам. Мотивы самоубийства и самопожертвования взаимоисключающие.

12. Главный аргумент

Тут, наконец, мы подходим к самому главному аргументу против христианства: почему Бог, если он всемогущий, так все устроил — с жестокостью младенца первого года жизни? — Рациональный ответ в форме ссылки на грехопадение не снимает вопроса, а лишь меняет его формулировку на эквивалентную: почему Бог допустил миру стать «свободным и злым» (см. выше), а не «свободным и добрым»?

Можно ответить поверхностно и как бы ослабить силу этого вопроса, но так, что вопрос все же не будет снят. Тем не менее, такой псевдоответ полезен для лучшего понимания самого вопроса. Он состоит в простом указании на тот факт, что, задавая подобный вопрос, мы выходим далеко за пределы мышления ребенка первого года жизни или человека из первобытного племени. Таким образом, наш вопрос — откуда-то из отвлеченного мышления, выдуманного цивилизованными людьми и доступного лишь относительно немногим, а для человеческого рода в целом и даже для нас самих — в той мере, в какой все мы глубинно мыслим мифологически — такого вопроса нет.

И все же для тех, у кого этот вопрос возник, это только псевдоответ. Пусть даже для меня главный уровень моего мышления — мифологический, уровнем рациональным я тоже не в состоянии пренебречь. Поэтому мне все-таки нужен рациональный ответ на мой рациональный вопрос.

Рациональные ответы бывают двух типов — грубо говоря, аналитические и синтетические (я принимаю куайновскую критику абсолютного различения этих типов у Канта, но сам считаю, что адекватная трактовка этого различия возможна в нечеткой логике, а не на путях его абсолютного отрицания, как полагал Куайн). Все наши рассуждения выше подводили к какому-то ответу аналитического типа, но теперь пора сказать, что это было асимптотическим приближением, и окончательно к нему подвести они не смогут.

Да, аналитически мы можем увидеть гармонию и красоту в основанных на парадоксах автореференции отношениях с Богом — где есть человеческая жертва, но такая, что приносит сама себя, и где есть антропофагия, но такая, где ядущие совпадают с ядомыми. Старые понятия совпадают сами с собой, но выворачиваются наизнанку. Это они и не они. Но если мы захотим сказать, что в такой гармонии противоречий чувствуется нечто божественное, то мы уйдем от аналитичности (хотя будем правы).

Аналитичность приводит и оставляет на том месте, где мы можем найти синтетичность. Выше мы говорили, что противоречия — это окно. Но чтобы что-то увидеть в окно, нужно в него выглянуть. Если мы осмыслим увиденное при таком выглядывании рационально, то это и будет синтетическое суждение. В этом и будет состоять синтетическое перепрыгивание с асимптоты бесконечного аналитического приближения на линию, соответствующую значению его предела.

Поэтому позволю себе предложить читателю такую процедуру самонаблюдения. Вернемся к тому «элементарному мистическому опыту», о котором мы говорили ближе к началу. У кого-то он есть, у кого-то нет. У кого нет — для того решение всех вопросов о христианстве будет против христианства, хотя бы он сам убеждал себя в обратном. А вот у кого есть — у него что?

У него — очевидная невозможность даже для вида или даже просто в качестве игры с самим собой представить, будто такого опыта нет. Это было бы то же самое, что представить, будто не существует «меня»: тут даже синдром Котара не поможет. Впрочем, мы знаем, что отречение от веры, если она была, все-таки возможно, но при этом «я» разрушится сильнее, чем при синдроме Котара. Можно сказать, что выраженный в полноте синдром Котара — это некоторое предчувствие полного отделения от Бога, то есть предчувствие ада. Больным это так и кажется, но только их болезнь более-менее излечима или даже проходит сама, а отделение от Бога может достичь того предела, когда оно уже не проходит.

Поэтому понятно, почему в христианстве отречению от веры, хотя бы и косвенному, нельзя не предпочесть мученичество. Но все-таки почему Бог так устроил или такое допустил? Как ответить на это рационально — то есть как воспользоваться нашим разумом, чтобы дойти до такого места, откуда виден ответ?

Ответ очевиден. Если наблюдать из места нашего «элементарного мистического опыта», он просто очевиден и всё.


Прикреплённый файл:

 92077.jpg, 47 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

2 декабря 21:38, Teoslav:

поповское словоблудие

В XXI веке нести такую околесицу может только злостный пройдоха или клинический шизофреник. Иистинная христология уже открылась духовным очам человека и как бы попы-иудеи-по-сути не препятствовали ее пропедевтике Второе Пришествие Христа уже свершилось


28 декабря 19:23, валентина:

так в чем же различие языческой и иудейской веры????



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017