21 октября 2019
Чтение

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















21 сентября 2011 г.
версия для печати

Ж. Рансьер. На Краю политического

Книга представляет собой сборник очерков, посвященных клю­чевым проблемам современной политической мысли. Красной нитью проходит мысль об исчерпанности традиционных подходов к осмыслению политики и о необходимости новой концепту­ализации этого феномена

Рансьер Жак На краю политического / Пер. с франц. Б. М. Скуратова. — М.: Праксис, 2006. — 240 с.

Книга известного французского философа Жака Рансьера представляет собой сборник очерков, посвященных клю­чевым проблемам современной политической мысли. Через все рассматриваемые в сборнике проблемы красной нитью проходит мысль об исчерпанности традиционных подходов к осмыслению политики и о необходимости такой концепту­ализации этого феномена, которая не скатывалась бы ни в либеральное самодовольство, ни в пожирающий самого себя пессимизм, провозглашающий тщетность любого политиче­ского действия.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Представляя данное переработанное и дополнен­ное издание книги «На краю политического», необ­ходимо прежде всего охарактеризовать этапы рабо­ты, изменившей сам смысл названия. Первое изда­ние книги, опубликованное в 1990 г. и включавшее три текста, написанных между 1986 и 1988 гг., по­мещало вопрос о границах политического в контекст политической и теоретической ситуации, отмечен­ный навязчивой темой конца. В тысячах универси­тетских речей и речах государственных деятелей на все лады воспевался конец, которому суждено насту­пить после утраты иллюзий истории или револю­ции. Иногда в этих речах политическое причисля­лось к числу отживших древностей. Иногда, наобо­рот, провозглашалось возвращение политического. Но все это делалось ради того, чтобы возвестить од­но: отныне политика избавлена от всякого обетова­ния общественной эмансипации, от всякого горизон­та эсхатологического ожидания. Она-де вернулась к своей природе осмотрительного управления интере­сами сообщества. Губительное равенство уступало место расчету экономически выгодного и социально терпимого равновесия. Демократия, наконец-то пре­одолевшая свои революционные истоки, оказалась сведена к основанному на мнении большинства кон­сенсусу относительно равновесия интересов сообще­ства и его различных частей.

Между тем этот пресловутый триумф администра­тивного благоразумия сопровождался странными явлениями. В частности, во Франции новый разгул ра­систских и ксенофобских страстей бестактно заглу­шал гул официальных речей, возвещавших конец архаических конфликтов. Итак, на территории кон­ца начала вырисовываться новая сцена истоков. Это возвращение дополитической ненависти на сцену, занятую хорами постполитической мудрости, изо­бличало приверженность мыслителей «конца» тому телеологическому взгляду на историю, который они собирались преодолеть. Оно свидетельствовало о том, что все эти притязания на реалистичность впол­не укладываются в определенную метафорическую топографию политики. Тем самым возвращение до-политической ненависти приглашало нас сдвинуть вопрос об истоках и конце политики по направле­нию к общему вопросу о ее «краях», т. е. о различных способах наблюдения за разграничением ее террито­рии, полаганием ее границ, встречей с ее безднами. Это означало еще и возвращение к основополагаю­щим метафорам: к великой битве между морем демо­кратии и землей истинного у Платона; к Аристоте­левым умозрениям о совпадении между равновесием конститутивных принципов полиса и конкретным распределением его пространств.

Исходя из этого, оказалось возможным пересмо­треть понятийные и временные разделения, навя­зывавшиеся дискурсами о конце в качестве само со­бой разумеющихся вещей. Иными словами, появи­лась возможность переосмыслить представления о демократии, равенстве или сообществе, приняв двойную дистанцию: с одной стороны, по отноше­нию к тем, кто поздравлял себя с новым курсом раз­умной демократии, хороня безумные эгалитарные утопии и распри классовой борьбы, а с другой стороны, — по отношению к тем, кто видел здесь новое доказательство лжи демократической формы и эга­литарной риторики, прикрывающих реалии классо­вой эксплуатации. Речь шла о том, чтобы, дистан­цируясь как от тех, кто был удовлетворен деполитизацией, так и от тех, кто испытывал ностальгию по изобличению политической лжи, нащупать тре­тий путь — путь критики господствующих иденти­фикаций и оппозиций. В ответ на изобличения эга­литарного тоталитаризма я задался целью в статье «Сообщество равных» продемонстрировать внутрен­не проблематичный характер связи между эгалитар­ным принципом и всякой инкорпорирующей моде­лью сообщества. Столкнувшись с теми, кто испыты­вает ностальгию по «власти народа», или с теми, кто обвинял ее в прошлых заблуждениях; столкнувшись с изобличителями формальной демократии и с теми, кто был удовлетворен демократией либеральной, я отметил в статье «Использование демократии», что «власть народа» никогда не была явленностью са­мому себе некоегототализирующего субъекта и что формы или видимость демократии не были ни по­кровом, наброшенным на эксплуатацию, ни юриди­ческими формами разумного управления общими интересами. А в статье «Конец политики» было по­казано, в какой степени так называемый конкрет­ный анализ и новая мудрость нашего fin de siecle бесхитростно воспроизводили самые что ни на есть стародавние формы описания и решения политиче­ской философии. Модные речи о массовой демокра­тии и о связях политического плюрализма с приу­множением наслаждений, предлагаемых рынком, попросту воплотили платоновский портрет демокра­тического человека. А новый реализм основанной на консенсусе демократии просто заменил различные формы соглашений, посредством которых Аристо­тель стремился отделить демос от него самого. «Ко­нец политики» стал конечной формой деполитизации политического, являвшейся с самых истоков па­радоксальным принципом политического искусства. Возникновение новых архаизмов, сопровождавшее широковещательные декларации об умиротворен­ной современности, на самом деле свидетельство­вало всего-навсего о границах «психологии», на ко­торой зиждилось само это искусство. В своем уми­ротворении политики постмодернистская мудрость исходила из старой аристотелевской формулы: из «социальной» полимеризации возмущающих аф­фектов множественности. Но тогда научное управ­ление рассредоточенными формами наслаждения столкнулось с тем, что классическая психология по­литического не могла или не хотела познавать: со страстями исключающего Единого, оказавшимися примитивнее и опустошительнее, нежели все непри­ятности с множественностью. И вот, апория полити­ческого побудила нас переосмыслить политическое как топос мудрости, которой обладала анархическая и конфликтная мощь множественного.

Но пересмотр политического не был простым воз­вращением к его изначальным понятийным бере­гам; одновременно он оттенял еще и свойственные этому понятию двусмысленности. Если политиче­ское навязывало себя в качестве философского объ­екта мысли, то это происходило, вероятно, потому, что это нейтральное прилагательное удобно обо­значало разрыв с существительным политика в его обычном смысле борьбы партий за власть и осу­ществления этой власти. Разговор о политическом, а не о политике, означает, что мы говорим о принци­пах закона, власти и сообщества, а не о правитель­ственной кухне. Но нет никакого смысла в отделе­нии философского прилагательного от обычного су­ществительного, если это происходит для усиления двусмысленностей существительного. Заслуга слова политика, по крайней мере, в том, что им обозна­чается некая деятельность. А вот политическое за­дает себе в качестве объекта инстанцию обыденной жизни. Но это по видимости скромное положение на самом деле включает в себя предположение, из-за которого возникает вся проблема. Оно предпола­гает, что практика управления, юридические кодек­сы, управляющие жизнью коллективов и действия­ми борющихся групп, подчиняются одному и тому же принципу, одной и той же идее «совместной жиз­ни». И тогда мы видим два способа постижения это­го единства. Либо мы объясняем его сущностью че­ловеческого сообщества в целом, общим благом, к ко­торому таковое сообщество должно стремиться, или меньшим злом, защищающим его от мучительных страстей. Либо же мы рассматриваем эту инстанцию как выражение некоего образа жизни или какого-ли­бо типа общества. В обоих случаях узел политическо­го вопроса оказывается сведенным к точке пересече­ния между практиками управления и формами жиз­ни, полагаемыми в качестве их основания. Этот узел сводится к вопросу о власти, к основополагающим страстям, поддерживающим отношения между го­сподством и рабством, или к модусам жизни, наделя­ющим эти отношения тем или иным стилем. И тогда мысль о политическом колеблется между двумя по­люсами: психологической трагедией страстей любви и ненависти, страха и жалости, рабства и господства, которую при случае сменяет великая теолого-политическая драма, — и социологической комедией нра­вов, которые господствуют над той или иной формой законов и власти, комедией, которую при случае сме­няет этика или феноменология «совместной жизни». Тем самым ход размышлений книги «На краю по­литического» подчинился условиям своего объекта, тому, что навязывала понятийная логика этого объ­екта; а навязывала она мысль политического искус­ства, которое умиротворяет сообщество хитроумным улаживанием страстей множественного, с одной сто­роны, и мысль демократии как стиля жизни, руково­дящего известным стилем политической сплоченно­сти, с другой. Этот ход размышлений стремился до­вести до собственного предела и даже перелицевать каждую из упомянутых мыслей: в ухищрениях, с по­мощью которых Аристотель воображает, будто по­правляет демократию, он искал принцип уловок, по­средством которых сама демократическая практи­ка сопротивляется законам господства и отвергает страсти коллективной ненависти. Из платоновской теории демократии как стиля жизни упомянутый ход размышлений стремился извлечь принцип об­щего опровержения критики «формальной демокра­тии» и сведения демократии к паре «либеральная де­мократия — правовое государство». Тем самым бы­ла предпринята попытка обратить против нее самой логику, присущую традиции политической филосо­фии в том виде, как ее можно выразить в несколь­ких существенных положениях: политика есть ис­кусство управления жизнью сообществ; демократия есть стиль жизни людей множественного; политика есть искусство преобразовывать закон демократиче­ского множественного в принцип жизни сообщества.

Но эта логика необратима. Ее переворачивание оборачивается разрывом. Необходимо утверждать два основополагающих контр-принципа: политика — не искусство управлять сообществами, это форма че­ловеческого действия, основанного на разногласии, исключение из правил, согласно которым осущест­вляется сплочение человеческих групп и руковод­ство ими. Демократия не является ни формой управ­ления, ни стилем общественной жизни; это режим субъективации, в котором существуют политиче­ские субъекты. Это двойное контр-утверждение пред­полагает разрыв с идеей политического как сущнос­тью совместного бытия. Оно предполагает отделение мысли о политике от мысли о власти. Именно такое отделение я стремился обосновать в статье «Полити­ка, идентификация, субъективация», отделяя поли­цию1, как искусство управления сообществами, от политики как проведения в жизнь идеи равенства. Эта диссоциация позволяла предоставить политиче­скому более отчетливо очерченный статус: политиче­ское становилось местом противостояния двух прин­ципов полиции и политики, системой форм, в кото­рых первая оказывается привязанной ко второй.

Как раз эти понятия я пытался с тех пор разраба­тывать в систематической форме в книге «Разногла­сие»2. Именно их я попытался резюмировать в деся­ти «Тезисах о политике», разработанных в 1996 г., т. е. спустя десять лет после публикации самого ран­него текста из этого сборника, «Использование демо­кратии». Тогда заглавие «На краю политического» обозначает не просто движение, которое возводит те­мы воображаемого3 «конца политики» к обобщенно­му исследованию метафорической топографии по­литического. Тем самым оно обозначает эволюцию мысли, вынужденной влачить за собой это двусмыс­ленное понятие политического и в конце концов от­казывающейся от своего единства, ради того, что­бы попытаться осмыслить условия возникновения и распада тех конкретных форм субъективации, кото­рые время от времени — поверх законов господства и уставов, руководящих коллективами — способ­ствуют существованию такой сингулярной фигуры человеческого действия: политики как основанного на разногласии обозначения разделения ощутимо­го, используя которое, господство навязывает ощу­тимую очевидность своей легитимности; демократии как парадоксальной власти тех, у кого нет права осу­ществлять власть.

Между текстами, собранными восемь лет назад, и теми тезисами, в каковых синтезируется то, что, как я полагаю, сегодня можно сказать о политике, я вставил три эссе, опубликованные в промежут­ке в разных местах. В «Политике, идентификации, субъективации», тексте, возникшем благодаря при­глашению к участию в 1991 г. в американской дис­куссии по вопросу об идентичностях, я предложил несколько принципов перераспределения понятий политического и политики, а именно — несколько принципов интерпретации политической субъекти­вации как специфического режима субъективации. Мыслить политическое фактически означает мыс­лить природу и действия его особого субъекта — вместо того, чтобы выводить их из некоей общей те­ории субъекта, которая всегда сводит их к вопросу о субъекте власти. «Дело другого», текст, возникший в результате дискуссии об Алжире, состоявшейся в 1995 г., рассматривает частный случай принципов этой субъективации, то, что я назвал включением невозможной идентификации. Текст «Недопустимое» возник благодаря встрече двух, на первый взгляд, независимых событий: дню чествования творчества Жана Боррея, состоявшемуся в июне 1993 г., т. е. тогда, когда образовался обширный консенсус во­круг законов Паскуа об иммиграции и национально­сти. Мне показалось, что это совпадение благоприят­ствует размышлениям о границах политики и лите­ратуры, о способах, какими одна и другая сходятся между собой в противостоянии тому объекту, какой по определению невозможно включить в нашу эпо­ху, — и его торжественно из нее исключают благода­ря мудрости некоего премьер-министра-социалиста: «вся нищета мира».

Были также тексты, написанные по случаю, как, например, «Использование демократии», — речь, произнесенная в 1986 г. на коллоквиуме о демокра­тии, проведенном в Чили, где еще действовал комен­дантский час; в это же время студенческое и лицей­ское движение против отбора учащихся вывело сот­ни тысяч манифестантов на парижские улицы; или еще «Конец политики», текст, прочитанный в 1988 г. на франко-бразильском коллоквиуме на вневремен­ную тему власти, текст, который актуальные собы­тия превратили в конкретный комментарий к прове­дению текущих президентских выборов. Аналогич­ным образом развитие нового расизма во Франции или этническая война в Боснии послужили отправ­ными точками для нескольких подобных работ. Да­вать анализ границ политического означает также изучать способы, посредством которых распоряди­тели общественного мнения используют конкретные обстоятельства ради того, чтобы остановить тече­ние так называемых политических дел, — дел, касающихся заинтересованных лиц в правительстве, — и поставить вопрос о том, что может означать само «политическое». И, может быть, политика в целом состоит в том, чтобы вычертить на поверхности, за­нятой непрерывным управлением экономически­ми интересами и социальным равновесием, контуры действий и целей, присущих политическому.

Эта идея обстоятельств предписывает определен­ное использование собранных таким образом тек­стов. Каждый текст можно рассматривать как осо­бую сценическую постановку, цель которой состоит в том, чтобы представить некий «вопрос дня», что­бы выявить то, что важно для самой идеи политики как особого модуса человеческой деятельности. Тем самым каждый текст зависит и от ситуации, из ко­торой он исходит, и из теоретической сценографии, разработанной по его поводу, возникшему благода­ря взаимодействию между конкретными эмпириче­скими фактами и известным способом личной трак­товки политического вопроса. Определенные факты ушли в прошлое, определенные формы их разра­ботки представляются мне сегодня несовершенны­ми. Я не мог бы ретроспективно видоизменить их, не избавившись от самого смысла работ. Но для ме­ня не было смысла оставлять двусмысленные фор­мулировки там, где было возможно сделать их яснее и точнее — в самих терминах вызвавшей их пробле­мы. Не было смысла и оставлять рассуждения, от­влекающие внимание от того, что было собственной целью анализа. Тем самым — не изменяя организа­ции этих текстов — я кое-где вносил исправления, которые, как мне казалось, служат устранению неко­торых двусмысленностей и позволяют замечать дви­жение перспектив, открытых для меня соответствующими текстами. Я больше, таким образом, заботил­ся о том, чтобы сохранить аутентичность текстов, нежели о том, чтобы сделать их полезными для тех, кто прочтет их сегодня.

Первое издание «На краю политического» бы­ло опубликовано в 1990 г. в издательстве «Озирис». Я благодарю директора этого издательства, Даниэля Ле Биго, за то, что он дал этому новому варианту книги увидеть свет. Благодарю также Стефани Грегуар и Эрика Азана, которые сочли, что эта книга до­стойна новой жизни. Наконец, моя признательность обращена ко всем, чье разнообразное участие в тече­ние десяти лет побуждало меня непрестанно возоб­новлять занятия моим ремеслом.


Прикреплённый файл:

 rancierpolit.jpg, 5 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019