20 июня 2019
Тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Вячеслав Бутусов
16 октября 2010 г.
версия для печати

Виргостан

Житейский клочковый роман

(главы из книги)

Я болтаюсь над землей, обхватив руками самую обыкновенную луковицу. Прозрачный воздуховорот гипнотизирует и утягивает меня в спираль воронки. Я закрываю глаза, но передо мной по-прежнему плывут наклонные верхушки неботрогов, поднимающихся над небесной тайгой. Я стекаю по гладкой скользкой поверхности. И в тот самый момент, когда я с замиранием сердца соскальзываю в безнадежный низ, я вдруг вижу силуэт исполинского человека, голова которого заслоняет солнце, но, вопреки законам человеческим, лицо его продолжает оставаться освещенным. Мои мышцы теряют материю, и я лечу, как тонкий хлопчатобумажный лист, то вниз — то вверх, повторяя размытые очертания воздушных волн благовидного океана

Чудом спасенный

Я болтаюсь над землей, обхватив руками самую обыкновенную луковицу. Прозрачный воздуховорот гипнотизирует и утягивает меня в спираль воронки. Я закрываю глаза, но передо мной по-прежнему плывут наклонные верхушки неботрогов, поднимающихся над небесной тайгой. Я стекаю по гладкой скользкой поверхности. И в тот самый момент, когда я с замиранием сердца соскальзываю в безнадежный низ, я вдруг вижу силуэт исполинского человека, голова которого заслоняет солнце, но, вопреки законам человеческим, лицо его продолжает оставаться освещенным. Мои мышцы теряют материю, и я лечу, как тонкий хлопчатобумажный лист, то вниз — то вверх, повторяя размытые очертания воздушных волн благовидного океана.

«Почему все купола вокруг покрыты кровельным железом, а этот позолоченный?» — рассуждаю я чуть позже, чудом спасенный.

Мы сидим с Зэем в металлической гостиной гостиничного номера «Гиганцлер», ожидая свою утлую лодчонку из ремонта, и вспоминаем Радекку. На стене висит картина с морским пейзажем. Я не успеваю договорить, как вижу перед собой выходящую из пены волн девушку. Эта картина мне знакома, я видел ее в музее. Обнаружив в ванной мыльницу с надписью «торк», я продолжаю болтать о своих мытарствах. Зэй поет фальшивым голосом. За окном раздается звук, напоминающий столкновение двух кастрюль. В раздвижной проем заглядывает голова дежурного в гофрированном шлеме:

— Поехали?

Мы оба утвердительно киваем в ответ, у девушки с картины красиво развеваются волосы.

Это очень хороший знак — увидеть перед взлетом арки небесного свода. Почему в последнее время, ко-гда я вижу воздушный порт, у меня в голове начинает звучать бодрая энергичная музыка? Может, это потому, что я постоянно кого-то ищу? С того самого момента, как я потерял из виду загадочного виргостанца, взвалившего на меня нелегкую ношу, прошло немало времени. Теперь я вновь обрел равновесие и испытываю такое облегчение, что у меня происходит подкос ног, как в детстве, — когда я попытался расколоть сознание поперек.

Неиссякаемый триллиард. Я точно знаю, как вы-глядит тот человек, которого я ищу. Потому что я знаю его, как свои двадцать пальцев. Ни высокий — ни низкий, ни толстый — ни худой. Одним словом, настоящий биоксарь! Его зовут Зэй. И если он жив, то я его найду, как находил многие сотни раз.

Линия горизонта разделяет низ и верх. Мой внутренний горизонт находится на уровне глаз. Я стараюсь поднять глаза как можно выше. Мой мистический горизонт колеблется где-то между небом и землей. Нижнее послешествует верхнему и настырно вытесняет. Надо бы поскорее выбраться в светлые слои.

Передо мной на чехле впередистоящего кресла начертано крупноразмашистое послание. Я его стараюсь разобрать, но из всего письма смог выделить только одну фразу «h-ойгрэ есть ничто». Интересно, что такое это «эйч-ойгрэ»? Зэй попусту голову морочить не станет. Остается терпеливо ждать, что скоро все выяснится.

НЕБЫВАЛАЯ ИСТОРИЯ РЕКИ ВОИ

Если я чего-то не вижу — вовсе не означает, что этого нет.

Геогриф IV

Это произошло давно, ко-гда Зэй разрубил кольцо Вои, и у реки появились начало и конец. Поскольку течение крутилось против общего направления, то река Воя двинулась прямиком вверх и хвостом вперед. И это неожиданное движение чуть не сбило нас с толку, пока мы не сообразили, что это знак возможности. Это был вселенский прорыв, переворот космического сознания. А теперь, спустя сотни миллионов неиссякаемых тривиардов кажется забавным пустяком.

. . .

Терминал — Земля. Аэрофаг заметно качается. Зэй выглядывает в окно. Там, в утреннем туманчике, проплывает тяжелый, бесконечный состав из чередующихся грязно-коричневых цистерн с надписями «Кофе» и «Земля».

Немыслимо, но правда. Мое нынешнее место внизу слева. Никакой мистики. Никаких мутатисов и мутандисов.

Что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Что-то шевельнулось.

Мы куда-то едем, преодолевая плотный туман. Я знаю, куда мы едем, но сейчас не видно ни неба, ни земли. Наша заснеженная будка держит курс на Виргостан, да так, что старинная обшивка потрескивает. Становится тепло. Предполагается, что когда-нибудь и мы выйдем из оцепенения и вольемся во вселенское содружество.

Мы мчимся над воздушной пропастью. Я лежу на спине, надо мной Зэй. Мы встретились необычным образом. Сначала он нашел меня. Затем мне пришлось его искать, ввязавшись в путаную эпопею. Вся эта затея с комбинациями людей и мест в пространстве вылилась в то, что мы теперь здесь и сейчас. Это фрагмент вечного настоящего.

. . .

Скорость у нас крейсерская, но невысокая. Связь работает сносно, прослушиваются сигналы к отбою. В узкую щель между тканью и кожей просматривается черное небо. По шпагелю, гнущемуся на ветру, можно определить уровень вибродрожи, который сейчас составляет один к трем. Вода пока еще не расплескивается.

С тех пор как я в очередной раз обнаружил Зэя в школе одиночества, произошло такое количество по-следовательных и параллельных событий, что теперь нам приходится заново узнавать друг друга. Сейчас мы вырабатываем новый язык общения. Став вселителями, как и многие наши сверстники, мы немного владеем техникой Воо.

— Видишь вот эту звезду? — Зэй обводит кружочком светящуюся точку.

— Вижу, — отвечаю я.

— А видишь рядом с ней меня?

— Да.

— И я тоже вижу.

Зэй так загадочно улыбается, что все воздушные дивы начинают радоваться нам вслед. Вибродрожь охватывает все тело, и шпагель стальным «дождем» осыпается в туман.

. . .

Пролетаем над заснеженной военной тарелкой. Я краем правого глаза поглядываю на Зэя, он отрицательно качает головой. Летим дальше. Большой туман опустился на землю. Не видно ни неба, ни моря. Наша «Верика» мчится через дебаркацию на всех парусах, а мне кажется, что она стоит на месте. Сегодня Виргостан приблизился вплотную. Рано или поздно он вселит нас в себя, и не будет больше никакой разделяющей полосы, никакой видимой и невидимой границы. По старой доброй привычке мы прощаемся с Зэем до следующей встречи.

Мои ноги еще видны, а голова уже нет. Через несколько мгновений моя голова покажется в другом мире, где под ненужными ногами человека стелется воздух. Пупок начинает вытягиваться, как это обычно бывает при возрождении. Я знаю одного человека, у которого одна из спиралей вселенной закручена против часовой стрелки. Его зовут Зэй.

. . .

Дивы вблизи оказываются неописуемо строгими. Эти девы настолько сильны духом, что их не страшит даже собственная угрожающая чудовидность. На треть в чешуе и в перьях они удаляются в свой микромир, где не принято пьянеть от любви. Их головы украшены коронами, свитыми из золотистых волос, в которых растут болезненно-нежные цветы, не рассчитанные на наши нагрузки. Они сгорают в этой атмосфере. Я вспоминаю Радекку: «Как у людей есть ангелы, так и у цветов есть бабочки!»

На улице минус пятьдесят. По нашим меркам — не очень зябко. В арке дома-корабля напротив стоят две медленнокрылых и плавно танцуют. Здание пружинисто покачивается. Соперницы смотрят друг дружке в глаза. Одна молода, другая в годах. Одна обнаженная, другая одетая. Основной особенностью этих креатид является то, что они имеют свойство соединяться.

И все-таки Радекка была права. Радекка опять оказалась права. Здесь нет одиноких.

Проезжаем куст номер двадцать один. Дорога по компасу строго на север, Скорость — одна белая полоска в секунду. Воздух такой сухой, что хочется набрать воды в рот. За корпусом, по данным приборов, уже потеплело — неглубокий минус.

ПЕРВОСТРАХ

Я хочу быть каплей росы для тебя.

Из стихотворения виргостанки

Без крови и имени он дикий», — читаю я подпись в уголке холста с остатками воображаемой пыли. Я чихаю, и у девушки взвиваются косы к потолку. Она изображена верхом на белом боевом единороге. Единорог вздрагивает и уходит в гору. Он спасает девушку от гигантской волны, которая накрывает остров.

Я выхожу через светящуюся подковой арочную галерею на террасу, обрывающуюся над привокзальной площадью. Настала пора надевать новые ботинки, пахнущие истинным назначением. Завязываю шнурки покрепче, и девушка на стене хватается за сердце. По бархотиновой вышивке платья, унизанного стрелами, пробегает сверкающее имя — Сенсора. Вполне возможно, что так будут звать ту самую чувствительную незнакомку, с сумочкой для космоса. От Радекки у нее останется неподражаемая манера улыбаться.

Однажды в жизни у каждого мужчины наступает момент, когда ему предстоит отвратить унижение женщины. Спасти от позора в таком случае может только любовь:

Я хочу быть каплей росы для тебя,

Чтоб ты выпил меня с лепестка,

Я хочу быть росой на щеках твоих,

Когда ты заночуешь в лесу,

Незаметно скатиться к губам твоим,

Когда солнце разбудит тебя,

И опять я собой тебя напою,

Чтоб не мучила жажда тебя.

Я сижу над заснеженной площадью. Сверху отчетливо видны следы на снегу — правильные четырех-угольные отпечатки. Тяжело смотреть на себя со стороны. А вот на других приятно, особенно если они ничего не стесняются.

. . .

Когда сестра с милым сердцу именем Радекка впервые принесла меня к маме, она сразу же преду-предила:

— Этого мальчика нужно беречь.

Для этого меня на некоторое время увезли из дома. По прошествии нескольких лет я начал чувствовать свою беззащитность. В поисках всеизвестной трости, упоминаемой в книге книг, мне понадобилось просеять целое море песка, прежде чем я осознал пустоту своего замысла.

Теперь у меня очень вяло открывается рот. Иногда в моменты воссоединений в моей памяти всплывают дремучие лабиринты, по которым меня водили за руку люди, оставшиеся в памяти на фоне небольших белых строений, с черными поганками.

Высота — около десяти тысяч метров. На этой высоте можно увидеть чистое небо, что само по себе является редкостью в подобное время года, когда внизу слякоть, пасмурность и промозглость. Между небом и землей — гигиенический щит. Обыкновенные меры безопасности. Я лечу над внутренней стороной щита. Из маленького прямоугольного оконца видна крепкая железная лапа, держащая снаряжение.

Напряжение за бортом передается пассажирам в виде непрерывной болтовни и расплющенных тревожных снов.

Когда я путаю день с ночью, происходят дурные видения, навроде вчерашней истории с кражей ящика, когда я неожиданно для себя оказался застигнутым на месте преступления. Задержание произошло около полудня, а перед этим я всю ночь пересекал границу. Заселился в гостиницу около девяти, в комнату на четвертом этаже. Когда проходил по пустынному коридору, то ненароком обратил внимание на маленькую квадратную дверцу с надписью: «Будешь на Земле — заходи».

По логике вещей я должен был украсть этот ящик в период с десяти до двенадцати, потому что, возвратившись в номер, начал набирать ванну с еле теплой водой, и это заняло времени не меньше часа. Когда меня попросили оставаться на месте, в комнате административного этажа с открытой дверью и распахнутым окном, я обратил внимание на то, что на улице была середина лета. Но в тот момент меня это ничуть не удивило, так как я был очень взволнован поворотом событий. За те два часа, что я упустил из виду, успело наступить лето, минуя конец осени, зиму, весну и начало лета. За два часа прошло восемь месяцев, и это обстоятельство не дает мне покоя.

Я лечу над морской долиной. За прямоугольным оконцем свесилась огромная лапа птицы, соблюдающая спокойствие.

Таким образом, выехав из одной страны и проехав через другую, я попал в третью страну чуть более чем через год. Значит, время Виргостана способно сжиматься и разжиматься.

Нерешительность Радекки привела к печальным последствиям. Сначала заиграла неоправданно громкая музыка, а затем произошла драка на корабле.

БИОКСАРЬ

Эта звезда слишком велика, чтобы разглядеть ее вблизи.

Герральдий

Я шевелю озябшими пальцами так, будто играю на гармошке. Поэтому я похож на крокодила в шляпе, попавшего в воздушный порт рано утром и коротающего время в ожидании разрешения на вылет. По всей видимости, впереди меня ждет встреча с Радеккой, которая всегда так мило улыбается, что хочется ее стиснуть в объятиях и выжать на себя. Но я сдерживаюсь, и воодева остается целой-невредимой.

Возвращаюсь на прежнее место, где терпеливо продолжаю ждать приглашения на посадку, потому что объявлена двадцатиминутная заминка. Мимо проезжает длинный аэропоезд и останавливается последней дверью по-следнего вагона напротив выхода на посадку. Из вагона появляется Зэй и входит в «выход на посадку». Пассажиры продолжают болтать, как будто ничего не происходит. Ксарь проходит сквозь стену ожидания и удаляется в сторону заснеженного города. За это время атмосфера успевает отстать на ноль целых и одну сотую.

. . .

Из голубого золота я ныряю сквозь туманный слой и под ним обнаруживаю черно-белый мир.

— А что это за деревья такие нарядные?

— Которые наполовину белые — снегозаслон, а те, что в диагональную черно-белую полоску, так то — спирали развития.

«Ну надо же! Как стремительно все меняется». Мои впечатления рябят как пуантель импрессионистов. Чем ближе, тем непонятнее.

Теперь, когда я снова увидел Радекку, но не узнал ее, она показалась мне почти родственницей, о которой мне много рассказывали близкие. Все так же взглядом она держит за руку, а голосом водит по волосам. Она будто выплавлена из сотен таких, как она. И из каждой сотни взята только одна сотая часть — самая ценная.

Скажите, пожалуйста, сестра милосердия, что происходит со мной? Я вижу себя в третьем лице.

Глазами Воо

Прекрасно. Можно в воображаемой жизни кого-нибудь представить и даровать ему воображаемую радость. Для этого нужно принять все в себя. Наполниться внешним и слиться с окружающим. Я стал столом, и вижу перед собой себя сидящим в себе. Я — кресло, и я чувствую тепло сидящего во мне человека. Я человек, и я вижу собственные ноги. Мои ноги находятся выше уровня моего сознания. Нужно быть внимательным. Бдительность — это такое возвышенное состояние.

Ко мне пришли нежданные гости. Их нужно убедить в том, что они меня видят, чтобы они перестали разговаривать друг с другом обо мне в третьем лице. Они переполнены каким-то возмущением. И то, как они выплескивают его друг на друга, напоминает систему сообщающихся сосудов, поочередно возвышающихся друг над другом.

— Э-эй! Будьте любезны.

Но они даже ухом не поведут. Странные люди.

— Зачем вы ко мне явились? — спрашиваю я громоподобным голосом.

Они накрываются капюшонами и кричат, что ничего не слышат. Я терпеливо им объясняю, что они не правы. Слышат ли они то, что им говорится? Они вдруг шарахаются и разбегаются в разные стороны. Так и подмывает смешать все направления, но я не имею на это права.

— Счастливого пути! — говорю совершенно спокойно.

Терпение, терпение. Я есть источник терпения. Мое терпение неоскудеваемо.

Если попросить Радекку закрыть чудесные изо-гнутые глаза, то ничего не изменится. Это внутреннее зрение.

Я выныриваю на поверхность. Яркие солнечные лучи мягко останавливают меня. По щекам струятся приятные теплые слезы.

. . .

Формула человека проста — дух, обитающий в теле. Загребая под себя теплый песок, я думаю о Радекке, и пока я беспомощно болтаю ногами в воздухе, она подчиняет себе весь мир, чтобы сделать его счастливым.

В каждом новом месте, где я останавливался, я складывал алтарь из подручных материалов — ракушек, растений, камней.

Однажды я попытался перехитрить самого себя, встав на голову. Но через некоторое время почувствовал, как тяжело держать на себе Землю и искренне восхитился дивами, с легкой изящностью носящими на своих головах полные доверху планеты.

Я начинаю собирать цепочку из различных колец. Звено первое. Я снова вижу коралловое дерево, по которому можно сверять часы. Черный ствол, с белыми растопыренными ветками, между которыми плавают маленькие и спокойные рыбки. В центре управления наступает всеобщее ликование и жизнерадостный переполох.

— Эй, полегче, полегче! — звучит чей-то недовольный голос.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

— А я что, лысый, что ли? — возмущается все тот же голос, — дайте мне какое-нибудь поручение.

Тумблер селекторного совещания демонстративно громко отключается. Открывается занавес, на сцене стоят нарядные пингвины. В блюдечко софитного молока вплывает ведущий и торжественно произносит:

— Представляем вашему вниманию чудофон! Хотите подарить ближним радость? Самый простой способ — это заказать чудо на дом…

«Ну, что ж, очень мило», — рассуждает Радекка, поглядывая на меня без раздражения.

Звено второе. Почему это облако за окном сего-дня такое недосягаемое? И что это за войлочная гора стоит в прихожей?

Глаза большие и тяжелые, держатся на упругих тоненьких ниточках. Солнце такое настырное, что проникает даже сквозь закрытые веки.

Я вижу кругом воду. Всё из воды. Стены, стол, стулья, пол. И даже свои руки, которые перетекают из стороны в сторону. Я беру огромную ложку, но ложка растекается по столу. А я так хочу что-нибудь съесть, что падаю без сил, прямо на пол, лицом вниз. И очень хлестко ударяюсь о каменную плиту. Это именно то, что мне сейчас нужно.

Звено третье.

— Эй, на носу! Как там у вас дела? Помощь нужна?

— Опускай тросы! Поднимаем над раковиной, надо осмотр произвести. И посыпьте чем-нибудь гигроскопичным.

Так, что мы имеем. Два тусклых глаза с приспущенными веками, распухший лоб и сломанный незакрывающийся рот. Постельный режим! Меня кладут на диван. Я принимаю форму дивана. Меня накрывают теплой стороной пледа, и я начинаю кристаллизоваться. Подходит домашняя собачка и начинает меня лизать. Ей нравится. Она радостно поскуливает. Я хочу ее остановить, сказать, что не надо меня слизывать, но собачка меня не слышит. Я вижу ее розовый язык. Интересно, что происходит с водой внутри собачки. Куда она девается?

Вернемся к дереву. Не такое уж и простое это дерево. Ветки, как руки, к небу подняло. Это ведь неспроста. Дерево живое, и оно так же, как я, отображает своими действиями окружающую действительность.

На сей раз никакой воды. Все каменное. Пол, стены, стол, стулья. Мне приносят каменный чай, и я пытаюсь взять его каменными пальцами. Главное, чтобы не было землетрясения.

СУМОЧКА ДЛЯ КОСМОСА

Летит чайка, спотыкаясь о ветер, падает, протыкая песок насквозь.

Цитата

Я лечу местом «1Е», и мне попадается на глаза официальный бортовой журнал со статьей про Виргостан, которая начинается так: «Только в первый раз к нам попадают случайно».

Последний солнечный луч нагревает одно мое ухо и выходит из другого маленьким горячим облачком. Справа по борту сияет Виргостан. Наша лодка стремительно несется над океаном. Я смотрю на далекую поблескивающую звезду и чувствую, как она приближается ближе и ближе. И вот она у самого моего носа, и я понимаю, что она ни на толику не увеличилась.

В Виргостане тоже бывает ночь, и она необыкновенная. У меня всегда такое ощущение, будто меня погружают в черный бархотин, с плавающими, изысканными драгоценностями.

. . .

Ой, икскюзи! — восклицает хозяйка необыкновенной сумочки, зацепившись за мое кресло, и сразу становится земной и доступной.

Однако нет. Стоит только незнакомке подхватить сумочку и ловко закрыть ее на лету, как все становится на свои прежние места. Mutatis Mutandis. Близкая несколько мгновений, незнакомка снова недосягаема, как схема реки Вои в правом глазу.

— Вы отлично говорите по-воо!

— Не совсем так, — согласно кивает незнакомка, поправляя сумочку на бедре, — я хорошо понимаю то, что говорю я, но не совсем понимаю то, что говорят другие.

Я видел, как на контроле ей сказали не глядя:

— Проходите.

Решаюсь незаметно приглядеться к незнакомке и начинаю внутренним зрением изучать ее особенности. Когда я мысленно «приподнимаюсь», то обнаруживаю, что она очень мило улыбается, глядя в окно:

— Каждый раз, как только я пересекаю эту границу, меня охватывает неописуемый восторг, и рот растягивается до ушей, — признается она.

. . .

Наша «Аврорика» по-прежнему тонко стелется между стальной водой и стальным небом. По реке ползет кажущийся нескончаемым грузовой аквапоезд. Чайка летит, спотыкаясь о ветер, падает, протыкая песок насквозь. Между небом и водой — только мы и залетный остров. Он не похож на Лапуту, он вытянутый, как рыбный пирог. И вдоль всего пирога тянется лохматый гребень лесных посадок.

У моей соседки приятный кондитерный голос. Мы стараемся держаться просветов. Она читает мне стихи наизусть:

— Летит чайка, спотыкаясь о ветер, падает, протыкая песок насквозь…

Я киваю головой в такт двигателям. Сегодня у нас нет попутчиков, и мы в беззащитном одиночестве взираем на раннеутренний Виргостан, когда еще не ослеплена солнцем бледно-серая поверхность витающих вечных селений. И над этой матовой серебристой пеной открывается перламутр поднимающейся аэроауры, с ослепительной улыбкой от запада до востока. Вся грубая материя измельчается в невидимых жерновах дебаркационной зоны, задача которой опустошить и стерилизовать место вселения.

Так или иначе, через Виргостан лежат все дороги.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019