25 февраля 2017
Тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Егармин
25 октября 2010 г.
версия для печати

Дом, семья, любовь в поэме "Москва - Петушки"

К 72-летию Венедикта Васильевича Ерофеева

Дом, семья, любовь... Для нас сегодня это просто слова, что-то обозначающие. Они — пустой звук, искусственный ветер. У Венички в тексте есть три других слова: «скорбь», «страх» и «немота». Вот это насущно. И как-то созвучны они трём первым, — тем, что не вызывают эмоций

Венедикт Ерофеев написал: «И я не верю, чтобы кто-нибудь ещё из вас таскал в себе это горчайшее месиво; из чего это месиво — сказать затруднительно, да вы всё равно не поймёте, но больше всего в нём «скорби» и «страха». Назовём хоть так. Вот: «скорби» и «страха» больше всего, и ещё немоты. И каждый день, с утра, «моё прекрасное сердце» источает этот настой и купается в нём до вечера. У других, я знаю, у других это случается, если кто-нибудь вдруг умрёт; если самое необходимое существо на свете вдруг умрёт. Но у меня-то ведь это вечно! — хоть это-то поймите». Пусть скорбь, страх и немота на время заменят дом, семью и любовь, — для того, чтобы осуществилась «работа в чёрном». «Работа в чёрном» — это движение от тьмы к свету, а страх и скорбь — закавычены, что указывает, например, на их некую условность, иллюзорность. Только немота без кавычек, но ведь немота может пониматься двояко, т.е. позитивно и негативно.

Дом, семья и любовь — понятия фундаментальные. Как много писалось и говорилось о доме, о семье и о любви. Но, конечно, не только Тургенев и Толстой много писали и говорили об этом. Дом, семья и любовь возводились в степень идеала — дескать, вот как должно быть. Так оно, вероятно, и было, но сейчас эти три вещи превратились в пустые словеса, в чистую абстракцию. Мы не знаем, что всё это обозначает. Зато мы знаем толк в «страхе» и «скорби», а особенно — в немоте. Значит — это отправные точки, от которых следует начинать движение. К свету.

Герой Ерофеевской поэмы (другими словами, сам Веничка) оставляет дом свой и движется в сторону своей любви, благодаря которой «не умолкают птицы ни днём ни ночью» и «ни летом ни зимой не отцветает жасмин». Иногда случается так, что любовь уходит из центра на периферию. «Москва — Петушки» — это внутренняя электричка. Для такого «неконкретного и шаткого» понятия, как «русская душа», подобное путешествие наиболее оптимально. Потому что, как явствует из текста бессмертной поэмы, — цель достигается (а лучше сказать — обретается) в пути, а не в конце его. Можно даже сказать по-другому: сам путь — и есть цель. И нет никакого конца, кроме самоубийства. Это очень светлый конец, потому что единственно возможный и единственно правильный.

Поэма «Москва — Петушки» — это поэма о «страшной» свободе человеческого существа, и больше ни о чём. Являются четыре всадника Апокалипсиса и убивают главного героя — Веничку Ерофеева. А ещё он сам себя убивает — ведь повествование ведётся от первого лица. Это полностью переворачивает концепцию самоубийства: самоубийство приобретает диаметрально противоположный смысл — оно становится позитивным и, стало быть (пусть эта мысль не покажется крамольной) христианским. Потому что произошло буквально следующее: человек позволил себе быть самим собой. Он взял на себя смелость быть самим собой, поверить в невидимое («Всё видимое — от Невидимого». Амвросий Оптинский).

Герой отправляется искать свою любовь, и его путь пройден всецело, тотально. На 180 страницах поэмы уместилась вся история человечества — от времён Нового завета до наших дней. Человеку здесь больше делать нечего — само Бытие вытесняет его, но вытесняет в себя; растворяя. Это и есть приятие жизни, жизни как она есть, не фрагментарное, но тотальное приятие. А «шило в самое горло» — не что иное как «костыль»; это издержки некоего «негативизма» языка, если можно так выразиться. «Скорбь», «страх» и немота превращаются в свет, который называется «Москва — Петушки. Неизвестный подъезд». Это тёмный свет. Периферия слилась с центром, и это место называется «домом». Только это место можно назвать истинным, реальным домом. Герой бессмертной поэмы в конце её всё-таки прибыл домой, как бы это ни выглядело. Собственно говоря, это и не может предстать иначе, чем в тёмном свете — ведь это открытый финал. Как и у любой хорошей, настоящей книги. Ведь хорошая книга должна продолжаться вечно, а всё, что «уже было» — некая прелюдия, вечная прелюдия к Невидимому.

Почему В. Ерофеев заключил в кавычки слова «страх» и «скорбь», а слово «немота» не заключил? Видимо, потому, что понятия «страх» и «скорбь» как-то очень уж относительны, неопределённы. Здесь проявляется нежное и трогательное отношение автора к Бытию: рисуя кавычки, он словно говорит: «А какое, собственно, право я имею скорбеть и бояться?». Эти кавычки говорят о редком и полезном чувстве самоиронии. А вот немота — реальна. Она безусловна в условиях энтропии. Это немота похмелья. И как же тут не обратиться к алкоголю, к этому могучему Духу Всех Времён? Алкоголь растворяет, разрушает энтропию, он приводит предметы и явления в состояние светлого текучего постоянства. А что такое немота? Это глубочайшая интроверсия. А между тем: «Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости… какие глаза! Они постоянно навыкате, но — никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла — но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий — эти глаза не сморгнут. Им всё — Божья роса…

Мне нравится мой народ. Я счастлив, что родился и возмужал под взглядами этих глаз».

Любовь и ирония. Трогательное отношение к Бытию и к своему народу. И вот она, тема семьи. Семья возникает здесь же, «на месте», во внутреннем поезде «Москва — Петушки», и это единственно реальная семья. Она не там, не на периферии, не в Петушках и не «за Петушками», а непосредственно здесь, здесь и сейчас. Она формируется вокруг главного героя, формируется и растёт синхронно с опьянением и исчезновением немоты. И поезд никуда не идёт, — это периферия движется к центру, движется вместе с любовью и семьей к дому, к свету и позитивному самоуничтожению.

Перед тем, как всё исчезнет во тьме отправной точки, стоит приглядеться к этой «семье», к тем таинственным процессам, протекающим за «пустыми и выпуклыми» глазами. С точки зрения православной традиции, семья — это все мы. Люди. «Все люди — братья». В поезде «Москва — Петушки» семья формируется вокруг алкоголя, который действует. Алкоголь размывает ненужные границы, развязывает языки, — и начинается таинственное русское общение, конечно же, далеко не только на уровне слов. А до чего колоритна эта «семья»! Весь русский народ со всей своей разрывающей непостижимостью воплотился в ней. Здесь нашлось место всем, и здесь никто не лишний, здесь каждому рады. Ерофеев описывает русского человека с иронией, любовью и пониманием; описывает его таким, каков он есть, то есть — сюрреалистичным. Вот, например: «… Внучек — совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня, смотрит, разинув глаза и сощурив рот…

А дедушка — тот смотрит ещё напряжённее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течёт ему прямо на сапоги. И весь он, как приговорённый к высшей мере, и на лысой голове его мёртво. И вся физиономия — в оспинах, как расстрелянная в упор. А посерёдке расстрелянной физии — распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник…»

Думается, что только по-настоящему любя свой народ можно увидеть эту реальность в каждом отдельном его представителе и описать русского человека так, как это сделал В.В. Ерофеев. Здесь речь идёт не о каком-то уродстве, а, если можно так выразиться, о внутреннем портрете человека, о той сущности, что обитает за «пустыми и выпуклыми» глазами. Кстати, дедушка (Митрич) рассказал показательную историю: «Председатель у нас был… Лоэнгрин его звали, строгий такой… и весь в чирьях… и каждый вечер на моторной лодке катался. Сядет в лодку и по речке плывёт… плывёт и чирья из себя выдавливает…

Из глаз рассказчика вытекала влага, и он был взволнован:

— А покатается он на лодке… придёт к себе в правление, ляжет на пол… и тут уже к нему не подступись — молчит и молчит. А если скажешь ему слово поперёк — отвернётся он в угол и заплачет… стоит и плачет, и пысает на пол, как маленький…» И дальше Ерофеев пишет: «А я сидел и понимал старого Митрича, понимал его слёзы: ему просто всё и всех было жалко: жалко председателя, за то, что ему дали такую позорную кличку, и стенку, которую он обмочил, и лодку, и чирьи — всё жалко… Первая любовь или последняя жалость — какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалеть, а зубоскальства Он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру — едины. Любовь ко всякой персти, ко всякому чреву. И ко плоду всякого чрева — жалость».

Любовь, жалость и сюрреализм. Моторная лодка, запряжённая белым лебедем. Семья сформировалась. Эта семья никогда не будет разрушена; она исчезнет, но разрушена не будет.

На Востоке говорят, что тот, кто движется назад, — движется внутрь. Поезд «Москва — Петушки» движется назад. Он движется в город, где находится Кремль, которого главный герой ни разу не видел. Этот поезд движется из темноты в темноту; домой. Семья, которая осталась там, на периферии, в Петушках и «за Петушками» — исчезла; поезд миновал её. И чемоданчик с гостинцами, купленный для «той семьи», бесследно исчез. Однако важно не это, а сам факт того, что гостинцы были куплены и движение было начато. И ещё важно то, что в Петушках «не умолкают птицы ни днём ни ночью» и «ни летом ни зимой не отцветает жасмин». Любовь превращает периферию в рай, но периферия всегда иллюзорна. Она исчезает вместе с алкогольными грёзами и возвращается в центр, в темноту. В Москву.

Дмитрий Карамазов как-то сказал: «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил». Но сузить не получается, да и совсем не нужно. Можно только устраниться, уйти со сцены. Так и поступает Веничка Ерофеев. «С тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Да и есть ли необходимость приходить в сознание, если ты уже дома?


Прикреплённый файл:

 Вен. Ерофеев. Москва - Петушки, 20 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017