19 августа 2019
Тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
28 мая 2016 г.
версия для печати

Глава XVI. Горькая звезда. Москва конечная. Роман.

ГЛАВА XV. КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ

И выплеснет пруд пресноводную рыбу...

М. Нострадамус. Центурия I.

…Разобьётся с треском, и в потёмки

Поплывут ужасные обломки.

Н.Рубцов

Чем ближе повествование к концу, тем сильнее хочется его замедлить. Отсрочить конец. Или даже его отменить. Да! Не допустить конца. Не доводить, так сказать, до греха. Ведь конец и есть грех, и есть следствие греха. А если нет конца, то нет и последствий! Вуаля! Нулевая развязка. Открытый финал. Открытая история. Как у А. П. Чехова

(Собственно, забыл вам сказать, ведь я и есть А.П.Чехов. Или был им. Теперь об этом уже никто не помнит, и это неважно).

Но что делать, если история уже написана, и не просто пресловутая «Аннушка» разлила масло, но уж и третий Ангел давно вострубил, и вылил свою кашу, то есть, простите, чашу, вылил чашу свою в реки и источники вод, и сделалась кровь? Что делать, если уже показались в небе над Москвой заоблачные всадники, и уже сгущаются тучи, и скоро грянет – не то чтобы буря, но что-то в этом роде, а мои герои желают, чтобы всё это сделалось поскорее? Да и читатели мои – я не знаю, сколько вас, может быть, всего двое или трое собраны здесь во имя конца, а может, наберется и человек триста, и вы, мои триста спартанцев, я знаю, будете сильно разочарованы, если я не доведу эту историю до завершения. И всё же! Читатели, герои мои, потерпите! Не торопите события – они совершатся всё равно в своё время, но теперь я скажу словами одного моего приятеля: чуть помедленнее, кони! Чуть помедленнее, да! Не будет пока никакой бури, и даже вялого социального протеста – пока – не будет. Ты слышишь меня, мой читатель? Вы, двое или трое, имеете ли вы уши, слышите ли? Жаль, герои меня не услышат… Но я их пока поставлю на паузу.

Дело в том, что Олег Иванович Хлыстов и Василий Бочкин дружили.

Они были соседями по лестничной клетке в блочном доме улучшенной планировки, построенном по проекту архитекторов из братской Чехословакии в далёком от Апокалипсиса 1984 году. Олег Иванович жил там с женой и сыном. А Василий только недавно приехал к своей сестре из Владимирской области. Олег Иванович был инженером. А Василий был просто столяром. У них был разный интеллектуальный багаж, разный жизненный опыт. Они принадлежали разным социальным кругам. Олег Иванович был коренным москвичом, а Василий приехал, как тогда говорили, «по лимиту». Олег Иванович работал на «почтовом ящике», а Василий – на стройках. Но жили они в соседних квартирах, пока не кончился СССР и сестра Василия не купила по дешёвке, во время так наз. «дефолта», жилплощадь в центре. Олег Иванович получал зарплату 150 р. в месяц. Василий зарабатывал 250 р., а бывало и 300 р., и 400 р., не считая халтуры. Когда у Олега Ивановича не было денег, он первым делом шел по-соседски к Василию и занимал у него. А когда отдавал, они под это дело, как водится, распивали бутылочку-другую и разговаривали за жизнь. И засиживались иногда до первых петухов. (Тогда в Москве по утрам ещё можно было кое-где услышать петушиные крики, в буквальном смысле этого слова). Особенно если в субботу, и не нужно было утром рано вставать. Часто к ним присоединялись другие соседи, друзья и знакомые. Дверь Хлыстовых всегда была нараспашку. (За это злые языки и называли их хлыстами, а кто поизощрённее – и брындохлыстами. Это слово Игорь слышал в свой адрес ещё в детстве, но значение узнал только недавно). В такие вечера и Игорю позволялось посидеть на кухне. Дойдя до определённого градуса, гости требовали стихов, и Игорь читал им. С таких кухонных посиделок сестрица Катерина уносила Василия от хлыстов домой полуживым. Потом Олег Иванович умер, а Василий стал православным и бросил пить. Но те вечера у хлыстов вспоминал с нежностью.

Теперь мастер Василий Бочкин сидел на ступеньке лестницы и плакал. Шоколадка таяла у него в руке. Картины минувшего проплывали у него перед глазами медленно, как в утреннем сне. И он ничего не мог с этим сделать. Воображение полностью захватило его, и он сидел, не в силах пошевелиться. Вдруг кто-то тронул его за плечо.

Мастер поднял голову и ахнул. На рыхлом мартовском снегу стояли трое: один впереди и двое за ним – в таком ослепительно белом одеянии, что вокруг стало светло – не то чтобы как днём, а как совсем не бывает на свете. Двое за спиной первого кого-то ему напоминали, но Василий, как ни вглядывался, не мог узнать… впрочем, мастера больше занимал тот, что был спереди. У него из-за спины были видны два белоснежных крыла.

Узнаешь ли меня? – спросил явившийся Василию крылатый гость обыкновенным человеческим голосом, но идущим как бы издалека и очень звучным, таким, что явственно слышалась каждая произносимая буква, и словно бы каждый звук имел самостоятельный смысл. Слова, произносимые им, казалось, можно было пить, как молоко, и насыщаться ими, как хлебом.

- Ангел Господень! – прошептал Василий в восхищении.

Он сделал было инстинктивное движение поклониться – но Ангел упредил, казалось, саму его мысль и уже, поставив Василия прямо перед собой, приветливо обнимал его крыльями, при этом руки Ангела были крестообразно сложены на груди.

Богу одному поклоняйся! – отчётливо произнёс Ангел.

- Да, да, — закивал Василий: дескать, он понимает это.

И не тревожься понапрасну. Не плачь!

- Как же мне не плакать? – Василий почувствовал вдруг, что может сейчас излить всю свою скорбь, и будет выслушан и утешен. Но Ангел не дал ему этой возможности. Он просто сказал:

Радуйся!

И Василий обрадовался. Засмеялся даже, потому что иначе отозваться на слова Ангела было невозможно. Про себя же, однако, Василий успел подумать: «А чему же я радуюсь?»

Павел Ильич умер!

«Что же это за радость?» – хотел спросить Василий, но Ангел как всегда опередил:

Теперь он с нами! – и посмотрел на своего спутника.

Вот оно что! недаром лицо показалось Василию знакомо. Вместе с Ангелом посещал его скульптор-монументалист из Ухтомки, фронтовик, Павел Ильич Сухих, отказавший в прошлом году Василию весь свой инструмент.

Теперь он тебе скажет, что делать! – сообщил Ангел.

- Да, да! Я сделаю, сделаю! – почти закричал Василий.

«Тише, Вася! – сказал сияющий лицом и помолодевший Павел Ильич. – Не кричи. Соседей распугаешь», — и кивнул на того, что стоял с ним рядом. И это, разумеется, был не кто иной, как Олег Иванович Хлыстов, его бывший сосед, собеседник и собутыльник, такой же сияющий и ласковый лицом, как скульптор Сухих. Василий сделал движение, чтобы обнять старых товарищей, но руки его прошли сквозь них, как будто он пытался обхватить туман.

«Ты погоди, обниматься-то, Вася! – наставительно заметил Павел Ильич. – Твой срок ещё не пришёл. Ты лучше сколоти бочку, как ты умеешь. Только побольше».

- Я сколочу, Ильич, не сомневайся! Только размеры мне скажи, и я всё сделаю!

Павел Ильич вопросительно перевел взгляд на Ангела. И тот спросил:

Сколько ангелов может разместиться в одной бочке?

- Один, — не задумываясь ответил Василий.

Построй бочку так, чтобы в длину уместилось бы триста ангелов, в ширину – пятьдесят, а в высоту – тридцать.

- Типа фляги такой, что ли? – уточнил Василий.

«Нет, — сказал Павел Ильич. — Днища сделай глухими, а отверстие чтобы у тебя было наверху. Как люк».

- Большое отверстие? – спросил Василий.

Чтобы один ангел пролетал, — отвечал Ангел.

- Понятно, — кивнул Василий. – Как в молоковозе.

«Да, — согласился Павел Ильич. – Как в молоковозе. А вернее сказать, как у подводной лодки».

- Значит, поплывем? – улыбнулся Василий.

«Ляжем на дно», — усмехнулся Олег Иванович Хлыстов, до этого молчавший.

- Но только где же я буду строить такую махину? – Василий одновременно пытался себе представить будущую конструкцию и вписать её в размеры подвала. (У него в свое время был подвал, оборудованный под мастерскую. Потом его отняли чеченцы). Василий вспомнил, что подвала у него больше нет.

Забудь о подвале, — посоветовал Ангел. — Выбирайся на свет!

«Ты, Вася, пойди в мою мастерскую, в Ухтомке, найдёшь всё, что нужно, там всё и сделаешь», — дал совет Павел Ильич.

- А ты?

«У меня теперь другая мастерская!» – весело засмеялся тот. Вместе с ним засмеялись и Ангел, и Олег Иванович.

- Такая же большая?

«Гораздо, гораздо больше! Ты даже не пытайся представить. Когда-нибудь тебе покажу».

- Ладно, — Василий немного загрустил, но грусть его теперь была легка и светла, как тот свет, что струился от крыльев Ангела и белых одежд гостей, явившихся из неизвестного мира.

Олег Иванович и Павел Ильич взяли его под руки и тихонько вывели на свет Божий, а затем, улыбаясь, медленно растаяли в сизом небе над Москвой-рекой.

Василий протянул к ним руки, хотел позвать, но тщетно. Тёплые слёзы катились по его щекам. Он стоял на набережной. В правой руке его дотаивала шоколадка, напоминавшая об Ольге. Все его сильные крупные пальцы были перепачканы липким и коричневым. Он размахнулся – и остатки «Вдохновения» полетели в реку. Затем он спустился к воде, обмыл руку, умылся… На реке тронулся лёд. Надо было начинать жить заново.

Он брёл вдоль набережной, понурив голову. Теперь он грустил уже не только об Ольге, но и об исчезнувшем видении, о Павле Ильиче, его учителе, о друге Лешем (так он называл Олега Ивановича), о прошедших советских временах, безбожных, конечно, но… И в то же время он помнил о задании от Ангела светла. Однако он не знал, как к этому отнестись. Бывают же ведь видения и от бесов. И сам Сатана может являться в облике Ангела светла, которым он когда-то и был… Но – Павел Ильич? В самом деле ехать в Ухтомку?

Василия со страшной силой тянуло домой. Но не в московскую квартиру, где его уже никто не ждал и от которой у него не было ключа, а совсем домой, к себе, во Владимирские края. Он поехал бы сразу – да в карманах не было ни рубля. «А что, думал Василий. – Хватит уже кормить Москву. Съезжу к Павлу Ильичу, Царство ему Небесное, в Ухтомку за инструментом – и гори она огнём, эта Москва... Эта ярмарка невест, чёрт её подери. Ярмарка, да не про нас». Он оживился и ускорил шаг. «Напьюсь сегодня. К чёрту Москву! Займу у кого-нибудь и напьюсь. А сестрице напишу письмо. Так, мол, и так», — окончательно решил Василий. Других способов связи с сестрой, кроме письма, у Василия не было. Сестра не пользовалась мобильным телефоном.

Он уже свернул на бульвар, когда кто-то окликнул его. Василий поднял голову – и обрадовался, как маленький: словно нарочно, навстречу ему шел сын Лешего – Игорь. «Ест Бог на свете!» — мелькнуло в голове у Василия. Он так счастлив был встретить родственную и отвести свою душу, что прямо-таки вцепился в него. Да и Игорь тоже рад был немного развеяться и собраться с мыслями. В кармане его куртки лежал таинственный конверт с 30-ю тысячами, непонятно кем и зачем для него оставленный и переданный ему медсестрой Юлей. Поэтому, недолго думая, он вскрыл его, взял себе и Василию по паре пива, и они медленно двинулись в сторону набережной.

- Это что? – Василий указал на забинтованную голову Игоря.

Игорь вкратце рассказал.

Миловидная медсестра Юлия самоотверженно и очень быстро выходила его после операции. Она целую ночь прикладывала ему к голове холодные компрессы с крещенской водой. Игоря так тронула её забота и эта крещенская вода, взятая непонятно откуда. Его теперь всё трогало. Он вообще чувствовал, что у него больше нет границы с миром – всё проникало в него мгновенно и мгновенно вызывало отклик – радость или слёзы, или и то и другое разом. И, главное, стихи потекли, как вода из-под крана.

На тумбочке лежали апельсины. Юлия сказала, что их принёс коллега из института… Такая странная фамилия –Тренч… Треч… Она не запомнила. Он оставил записку: Юлия вытащила из кармана голубого халата аккуратнейшим образом сложенный лист – четвертинку печатного листа. (На него же Игорь записал её телефон). Одна сторона листа была покрыта каким-то сумасшедшим машинописным научным текстом про Пушкина, на другой каллиграфическим почерком стояло: Ув. Игорь Олегович! Борис Ефимович Зомберг прочитал Вашу научную работу, и она его очень заинтересовала. Он хочет, чтобы Вы защитились как можно скорее, а для этого нужно срочно (!!!) подготовить документы к мартовскому учёному совету. Как поправитесь, немедленно свяжитесь с Вашим научным руководителем. Он не подходит к телефону, Вы должны приехать к нему домой. И – умоляю! – как можно скорее. К.ф.н., уч. секретарь Диссовета Трендич В.Ю.

«На ловца и зверь бежит», — подумал Игорь, прочитав записку. Он быстро пошёл на поправку, и утром 7 марта доктор выписал его. Игорь хотел что-то виновато пробормотать про конверт, но Ираклий Карлович Коммуникадзе улыбнулся и похлопал его по плечу: не беспокойтесь, мне уже передали.

«Кто бы это мог быть?» – в изумлении подумал Игорь. Второй конверт ему передала Юлия, когда он получал свои вещи.

Выйдя из больницы, он, конечно же, сразу поехал домой, очень надеясь, что Кохиев и вся эта история с ним были частью ужасного сна, который закончился. Однако – в дверь был врезан новый замок, и ничто не напоминало о его пребывании здесь. Пропали диссертация, ноутбук... Он позвонил подполковнику Белосельцеву – тот сделал вид, что не узнает его. Податься было, в общем, некуда. Теперь оставался только родной институт и… Зомберг. У которого, кстати, теперь был единственный доступный вариант его диссертации. Игорь не знал его адреса и решил зайти в институт – там и узнать.

Он заглянул в отдел кадров и поразился, что все, несмотря на предпраздничный день, не только были на рабочих местах (обычно застать кого-нибудь в этом отделе было нереально), но и одеты очень торжественно, словно на юбилейные торжества Пушкина. Игорь обратился к завотделу с вопросом, где и как он может найти профессора Бориса Ефимовича Зомберга. Ответ завотделом его несколько озадачил: Троекуровское кладбище, участок №22. И вообще даже стыдно ему, его аспиранту, об этом не знать. Игорю даже показали фотографию с похорон, где профессор Зомберг лежал в гробу. Трудно сказать насчет стыдно, но странно это было, по меньшей мере. Как Игорь мог не узнать об этом? «Да, это событие имело международный резонанс, – надменно подтвердила завотделом, – была гражданская панихида, много гостей из ближнего и дальнего зарубежья… Правда (тут завотделом кадров понизила голос), говорят, что тело его похитили прямо в институте. И хоронили уже пустой гроб…» А как же фотография? – усомнился Игорь. «Фотожаба», – не моргнув глазом ответила завотделом кадров.

Итак, его научный руководитель пах трупом – теперь в этом не было сомнений. Странно, что Игорь не догадался сразу. Ведь этот запах был знаком ему с детства – с тех пор, как похоронили его отца. Ассоциации же с фабрикой «Свобода» возникли, как теперь понимал Игорь, оттого, что трупы пудрят в морге: не исключено, что каким-нибудь химическим веществом, вырабатываемом на этой фабрике. Однако его научный руководитель не только пах, но и был трупом. Игорь готов был при этом держать пари, что он был им уже давно, задолго до официальных похорон. Игорь разгадал одну загадку, чтобы сразу столкнуться с другой: если его руководителем официально назначили мертвеца, то каким образом он мог подавать надежду на благополучный исход диссертации? И вообще – что всё это значит? Если он мёртв – пусть лежит в могиле, если жив… пусть хотя бы опрыскивает себя духами. Нельзя же так, в конце концов. Да и вообще: должен же быть у всего этого какой-то более глубокий смысл!..

Так, размышляя и бормоча себе под нос строки больничного стихотворения, Игорь незаметно пересек Новый Арбат и вышел на Гоголя.

- Понятно… — протянул Василий, выслушав краткий рассказ Игоря. — Чёрная мафия. – Он хлебнул пивка. После многолетнего воздержания от алкоголя голова его быстро затуманилась. – А как стихи? Пишешь ещё?

Василий снова вспомнил покойного Лешего. Он хоть и мало понимал в стихах, но всегда радовался за своего друга, что у него такой талантливый сын.

- Сейчас просто одно за другим!

- Ну, читай!

И Игорь прочёл:

Невеста

Москва есть выставка искусственных невест

Они, как куклы в подвенечном платье,

Стоят и смотрят на дорогу и окрест

Возьмите нас, мужские братья! -

так говорят они. — Мы будем вас любить.

Мы вам родим детей крылатых племя.

Но только научите нас ходить,

Есть, пить, дышать и говорить -

Мы сами не умеем!

Но хор мужской молчит и едет за рулем

к своим другим,

ненастоящим жёнам.

Осенний купол золотой торчит

немым укором всем

невенчанным влюбленным.

Дома неосвященные, как темные леса,

над храмом вознесли прямоугольные квартиры,

Покровом мнимым злые небеса

Нависли, как врачи, над миром.

Но мир не будет кончен в наши дни!

Об этом нам звенят хрустальные витрины,

Из-за которых, как венчальные огни,

Невесты смотрят на проезжие машины.

Они не венчаны ни с кем и с места не сойдут,

Пока венец прозрачный не получат,

пока дома пред храмом не падут,

и братья меч пока не отдадут,

и тайный ключик.

Война — вина. Венец — войне Конец.

По венам города, как немцы под Москвою,

проходят диггеры. Они найдут свинец,

и Родина с покрытой головою

и с ключиком сверкающим в руках

(которого напрасно ждал Наполеон

Она сказала: нет, это не он!) -

из-за витрины хрупкой выйдет встретить

Грядущего живого жениха,

И стёкла вылетят от крика петуха,

Царь-пушка гроб подвешенный прострелит,

И величавая хрустальная жена,

Услышав поцелуй, воспрянет ото сна!

- Здорово! Просто дух захватывает! – признался Василий. – Жаль, что ничего не понимаю…

- Главное, что захватывает, – сказал Игорь.

- И кто же, по-твоему, тут жених, а?

- Я раньше думал, это Христос… А теперь, после больницы, уверен, что это Антихрист…

- А вот это ты зря, Игорь... – и тут Василий захотел немедленно рассказать о том, что видел его отца, но отчего-то осёкся. — А вот про ярмарку невест – это ты в самую точку попал, — глаза его затуманились.

- Ладно, дядь Вась, не унывайте! Найдется ваша Оля.

- Может, и найдется…- Василий, хлебнув пива, сменил тему. – Мне тут работу одну предложили… Подводную лодку буду делать…

- Здорово! Оборонке сейчас, вроде, снова деньги выделяют.

- Я не о том… Допустим, пока я работаю, мне будет, где жить. А ты-то как? Мы же, выходит, остались с тобой без квартир…Бомжевать будем?

- Я ещё не успел всё обдумать… У меня есть дело одно важное… — Игорю тоже захотелось поделиться с дядей Васей, но он тут же понял, что во всех подробностях ночь в Масквабасе обрисовать сейчас не сможет, а без подробностей объяснить суть дела было затруднительно. Не мог же он сказать просто, что заключил во сне сделку с дьяволом.

- Ну, я знаю, ты пока в аспирантуре, а дальше? Работу будешь в Москве искать?

- Это вряд ли, — сказал Игорь.

- А почему? Ты бы нашёл, наверное… Ты же с детства, я помню, любил литературу. Все книги перечитал.

- Когда-то любил и читал, — отвечал Игорь со вздохом. – Но я, дядь Вась, не хотел идти в эту аспирантуру. А когда говорил об этом – мне почему-то никто не верил. Как же, говорили мне, ты да не пойдёшь в аспирантуру!.. Господи! Ведь они все не верят совершенно!

- Да? А я думал, ученые, образованные люди, лучше нас знают обо всем…

- Нет, дядя Вася! Все их знание, наука, литература – все это фикция. Они ничего не знают и не верят, что другие могут узнать истину по-другому, не так, как они. Не верят в откровение! Ни во что не верят, ничего не любят, кроме одних себя. Это несчастные люди – филологи… И больше всего на свете они не любят слово. Слово, которое было у Бога и которое было Бог!

Небо задвигалось. Над рекой стали собираться тучи и поднимался ветер… День и без того был пасмурный, но эти тучи были какие‑то особенные: низкие, что, кажется, можно было, встав на крыше дома, зацепить их рукой, и иссиня‑фиолетовые, как будто свежевыкрашенные, распространявшие свой цвет на всё вокруг. Они заполнили небо неестественно быстро. Вмиг лица людей, деревья, скамейки в сквере окрасились, стали исполнены какого-то тяжёлого мутного яда… Ветер же нарастал с каждой минутой.

- На самом деле я в отчаянии, – продолжал Игорь. – Я не знаю, что мне делать! Я чувствую свою полную ненужность… Когда-то в школе мы писали сочинение: Умная ненужность – это я? Да, это я… И тогда, в школе, и теперь. Весь мир работает, как хорошо отлаженный механизм. В принципе, жить в современности очень просто. Нужно только вписаться в какую‑то колею – найти свою нишу, как теперь говорят. Овладеть какой‑нибудь технологией, влиться в поток. Овладеть технологиями сегодня — это получить власть. Знающий технологию – герой настоящего времени. Причём неважно, кто он, сколько ему лет, какие у него убеждения…

- А ты сейчас учишь кого‑нибудь? Сколько у тебя учеников?

- С этим я завязал.

- Что так? Ведь это заработок неплохой.

- Надоело, дядя Вася, это шарлатанство!

- Ну! Какое шарлатанство! У тебя, я чай, все поступали, ты хорошо всех учил.

- Да, поступали... Но я не мог сделать из этого технологию поступления – по ряду причин. Во-первых, я два раза не мог прочитать одинаковой лекции. У меня что ни год – то новый курс! А в программах‑то ничего не меняется. И надо просто быть машиной, которая повторяет одно и то же… Во-вторых, я просто зомбировать никого не хотел. Я хотел, чтобы они не были бессмысленными чурбанами, в которых заложили программу на поступление... Человек, соблазнившийся технологией, отказывается от себя ради карьеры, ради того, чтобы с ним нечто было сделано, но это дурная жертва. Это и есть антижертва, альтернатива Христу. Небескорыстная жертва, которой антихрист завоюет мир. Образование, построенное на технологиях, есть уже производство. А тот, кто оказывается неспособен к технологии знания (то есть оказывается как бы плохим материалом), чувствует себя неполноценным и отыгрывается в других сферах. Стремится заработать… У меня было несколько учеников, причём довольно умных, которые вообще уже неспособны к чистому восприятию. У них в голове как бы блоки информации, и они прилагают усилия только к тому, как связать их между собой, и если не связывается, стоят и моргают бессмысленно глазами… Они умеют только то, чем владеют как техникой.

- Ну, что ты так взъелся на технику. Без техники человек – кто? Ноль без палочки. Вот я, к примеру. Что бы я делал без инструмента? И что бы я делал, кабы дед в своё время меня плотницкому и в особенности бондарскому делу не научил?

- Это другое, это совсем другое! Это твоё мастерство, твоё умение. Ты делаешь это своими руками. И, потом, у тебя же учитель, наверное, был? Кто тебя бондарскому делу учил?

- Был один такой человек, Сухих Павел Ильич, в последнее время в Ухтомке жил.

- Вот! У тебя был настоящий отец, был учитель, который тебя правильно и вовремя проинициировал. Теперь ты не просто уже бондарь какой-нибудь! Ты – демиург. Ты не бочки сколачиваешь – ты творишь миры. А меня никто не инициировал никогда, понимаешь?

- Нет…

- Поэтому я всё время ищу учителя, отца ищу…

- Да, отца ты рано, рано потерял… Я всегда жалел, что такой хороший парень и без отца растёт... А ведь я отца твоего… — Василий вновь захотел поделиться Игорем своим видением, но теперь, в свете этих фиолетовых туч, он был в нём совсем не уверен. Мало ли, что парень подумает? Скажет, рехнулся на старости лет… — Любил… Леший был Человек! С большой буквы! — Василий прослезился. — Но ты, вроде, слава Богу: институт закончил, в аспирантуру поступил... А стихи если публиковать, например?

- Без мазы, дядь Вась. Платят только своим и только за технологию. Есть технология написания стиха, романа, статьи, сценария, диссертации… Овладел – это твой ключ к современности и к успеху. Нет – вон из современности! Я, дядя Вася, наверное, не современный человек. Я безнадёжно устарел.

- Ну, Игорь, ты на себя не наговаривай. Какой ты не современный? Ты молодой ещё. Найдёшь себе место.

- Я? Место? Нет! Я всё время попадаю между. Ничто из того, что мной сделано, не стало техникой. Каждый раз я начинаю сначала, без счёта – наступаю на одни и те же грабли. То, что не получалось, так и не получается. А технология – это конвейер, это поток, это безотходное производство. Нашёл свой ход и повторяй его до конца, до самой смерти…

Они дошли до набережной и, чуть постояв, свернули налево, направившись к Патриаршему мосту.

- А вот ты мне скажи, Игорь, – громко говорил Бочкин спустя какое‑то время. – Почему у нас жизнь вроде – хуже некуда. Другой бы на нашем месте уже давно кони двинул, руки на себя наложил. А мы – терпим. Царя терпели, богоборцев терпели, теперь вот новых хозяев жизни терпим – и ничего. И, заметь, песен у нас таких вот, безысходных чтобы совсем, нет. Весёлые есть, печальные есть. У американцев жизнь не в пример нашей‑то будет, а посмотришь: что ни песня, клип там, то такая тоска зелёная – пошёл бы и удавился. И давятся. Безысходность. А у нас нет безысходности… Не знаешь почему?

- Нет.

- А я тебе отвечу. Потому что у нас в России, у человека вообще, всегда есть выход. И русский человек это хорошо понимает. Он и в могилку‑то ложится не с отчаяньем – с радостью. Потому как отчаяние – смертный грех. И нет ничего хуже отчаяния. Американец отчается, француз отчается, немец – тот первым отчается: потому как немец всегда во всём до конца идёт. А мы – потерпим малость ещё и, глядишь, до лучших дней доживём. Господь терпел и нам велел. Ведь главное, Игорь, всем нам дожить до лучших дней… (Это Василию вспомнился Юра, юродивый).

- Нет, дядя Вася… не будет никаких лучших дней. Не будет больше России. Её и сейчас уже нет. Россия сейчас существует только де-юре. Де-факто её нет. Оглянитесь: у нас давно кругом сплошная Америка. И отчаяние такое, что вой стоит. Никого так не подкосило это время, как нас. Ты знаешь, что в России сейчас каждый седьмой вешается или в окно выходит, или травится? А спивается, наверное, так каждый второй. Нынешний мировой порядок хуже всего воздействует именно на Россию. Они там у себя не заглядывают в бездны. Не чувствуют и сотой доли того ужаса, которым сегодня всё пропитано. А мы – чувствуем. Чувствуем и пьем. Пьем и умираем. Умираем, потому что жить в бессмысленной вселенной нельзя! И пока ещё можно умирать, а скоро, наверное, расшифруют полностью геном человека и ещё, чего доброго, умирать нам не дадут… и будем с метафизической тоской и пустыней в душе влачить это безнадежное существование… Да, да, это время убийственно для нас…

Беседуя таким образом, они шли вдоль набережной Москвы-реки, затем поднялись по ступеням на Патриарший мост. Их остановило большое скопление народа у самой воды, как будто вот-вот должен был состояться парад речного флота, и все спустились поглазеть. Но стоило присмотреться к собравшимся людям, как становилось ясно, что собрало их отнюдь не праздное зрелище. Они стояли плотно друг к другу в несколько рядов и тянули вверх руки. Время от времени, постоянно в воздухе что-то поблескивало и ловилось, и тогда руки опускались.

- Ой, смотри, смотри! – закричал Василий Бочкин. – Рыба!

Действительно, вся река была наводнена рыбой.

Не знаю, видели ли вы когда-нибудь рыбу в Москве-реке. Когда-то, скажу вам прямо, ее здесь было видимо-невидимо. Не верите мне – старшие вам расскажут, как купались и ловили в Москве. Но теперь рыбы уж давно нет, и мало кто рискует купаться в черте города. Да это, пожалуй, и запрещено. Нет, любители и теперь, конечно, находятся – и купаются, и ловят. Но что это? Бычки. Ещё ротаны какие-то… Есть не станешь – так только из интереса. «Не брезгуйте ротаном!» – пишут московские газеты. Хорошо; пусть будет ротан, но даже если, допустим, вы и ловили ротана или иную какую рыбёшку в Москве, то уж, конечно, не в марте месяце! Когда и лёд тонок, что на него не ступишь, и вода ещё не показалась. А тут, что бы вы думали?

Лёд треснул. Последние его остатки стремительно уносились на юго-восток, в Оку. Предприимчивые москвичи (а скорее гости столицы) плотной стеной, плечом к плечу стояли у воды – кто с удочкой, кто с сачком, а кто шуровал и закидным неводом. Последние, понятно, преуспевали: забрасывая свои длинные сети дугой, они тут же вынимали их полными всевозможной рыбы. Огромные осетры, сомы, налимы, щуки, лещи, голавли, не говоря уже о всякой мелочи, вроде язя, ельца и плотвы, — шли на нерест. Рыбу вытаскивали и тут же продавали за бесценок, а то и просто раздавали даром толпе. За место на берегу шла драка. Желающих было слишком много, и с каждой минутой становилось всё больше. Видимо, о небывалом мартовском нересте на Москве объявили по телевизору. К местам скопления людей стягивалась полиция, но сил полиции было явно недостаточно, поэтому полиционеры были заняты больше наблюдением за происходящим. На набережной дул сильный ветер, почти сдувающий с ног, но, несмотря на это, никто не уходил, все жадно ждали рыбы. Помимо рыболовов, нашлись уже и охотники, которые палили по чайкам и уткам. Носились сумасшедшие спаниели с птицами в зубах. Две или три съемочные бригады снимали об этом репортажи, а какие-то полоумные французы – кино. Птиц при этом ничто не пугало, и число их только прибавлялось. Рыбы, кажется, тоже становилось всё больше. Но, если приглядеться, было заметно, что рыба была как-то нездорова; иная уж всплывала вверх брюхом, иная еле шевелилась. И не всякая птица, лакомившаяся этой рыбой, долетала до середины реки.

- Проклятые американцы! – поговаривали рыбаки. – Это они стали строить под Звенигородом золотодобытческий комбинат и упустили вещество…

Дело было, однако, не в том. Уже первые рыбаки, закинувшие сети и враз выловившие столько самой разнообразной рыбы, что можно было нагрузить средней величины фургон, типа «Бычок», – уже они все вместе втроем или впятером пытались вытянуть сеть и наконец выловили – звезду! Огромная, малиново-алая, она светилась нездешним и немного зловещим светом.

- Бывают звезды морские, а у нас, значит, речные! – шутили рыбаки.

Вопрос был, однако, уже не шуточный.

- Братцы! – воскликнул вдруг один из рыбаков. – Это ж кремлевская звезда! Гляньте!

Все глянули на Спасскую башню и увидели, что она стоит без привычной рубиновой звезды.

- Имя сей звезде «полынь», — с тихой горечью проговорил другой рыбак.

- Товарищ, верь! Взойдёт она, звезда пленительного счастья! – продекламировал третий из рыбаков, выловивших звезду. Похоже, он был сильно пьян. А может, просто ошеломлен происходящим.

- Россия вспрянет ото сна! – мощным басом ответил ему кто-то с того берега. – И на обломках самовластья – напишут…! – ему не дали закончить. Отряд ОМОНА, наконец, подоспевший к месту событий, зажал ему рот, выкрутил руки и бросил в автозак. Французская съемочная группа, которая смогла всё это снять довольно крупно, чуть ли не визжала от счастья.

- Кто ещё здесь будет агитировать? – спросил рослый омоновский капитан в малиновом берете с белоснежной улыбкой на нездешне загорелом лице.

Больше желающих прочесть подходящие ко случаю стихи не нашлось, хотя сверху, набережные и мосты были до отказа заполнены народом. Москвичи с неприкрытым удивлением наблюдали то, чего не видела Москва, может быть, со времен царей.

- …Нет, нет, — говорил Игорь Василию Бочкину, продираясь сквозь толпу на мосту, — эта земля была святой, даже при Алексее Михайловиче осетров ещё ловили, есть свидетельства. Порча началась всё‑таки с Петра, который стал заводить мануфактуры, переросшие в фабрики и заводы. А где фабрики и заводы вдоль набережных – там прощай, рыба. Дело даже не в том, что начали строить фабрики – само отношение к земле изменилось при Петре. Раньше то, что есть на земле, воспринималось как дар, теперь же главное стало – добыча. А ради добычи святая земля оскверняется и обезображивается. Матвей из Мехова в XVI веке писал, что татары называют Дон святым оттого, что близ него они находят готовую пищу: плоды, мед и рыбу. Вот и Москва когда-то была святой поэтому. Если раньше «святая земля» – это, по образу Эдема, чистая, обильная рыбой река, множество медоносящих пчел, деревья, луга; пространство измеряется наличием священных даров, то теперь – это земля с нефтью, с газом, с углем. Понижение очевидно. Десакрализация пространства изменяет сознание человека, подчиняет его рукотворному миру: когда непосредственно не видишь, не касаешься, не причащаешься священного, то постепенно теряешь о нем всякое представление. Тогда и «внутри» не остается ничего святого. –

Так приблизительно рассуждал филолог, аспирант института славяно‑балканских корней Игорь Олегович Хлыстов, а мастер Василий Бочкин слушал его, и вместе они смотрели вниз с Патриаршего моста, где по Москве-реке шли на нерест осетры. Огромный, страшный, чёрный Петр с золотым свитком в руках со своего возвышения как будто приветствовал этот исход рыбы.

- Здорово ты рассуждаешь, — восхитился Бочкин. – Я бы сам никогда до этого не додумался. А знаешь, о чем я мечтаю?

- О чем?

- Построить парусный флот. Вот ты про Петра-то говорил… Хотя бы один корабль построить, но настоящий, с парусами… И поплыть.

- А куда?

- Да все равно. Ты пойми: главное, с парусами, как раньше, тыщу, две тыщи лет назад плавали! Вверх по течению, вниз по течению… ведь так и до Волги доплыть можно, а по Волге – выйти в Каспийское море. Но дело не в том, в Каспийское море можно и не выходить. Главное – выйти на Волгу – самим, под своими парусами, понимаешь?

- Наверное, разрешение какое-нибудь потребуется.

- Главное – построить. И потом это все-таки работа мне. Я же мастер по дереву. Вот мне бы найти спонсора! — Игорь заметил, что дядя Вася был уже сильно под хмельком. И не стал ему перечить.

- Да, ты прав, главное – построить! А там уже это можно как угодно оформить. Как тур или историческую экспедицию, передвижной исторический клуб. Это все мелочи.

Продолжая беседовать таким образом, спустившись с моста и купив у рыбаков на Берсеневской, где народу было поменьше, за бесценок пару осетров и стерлядь, Игорь и Василий зашли в «Стрелку». Там проходила акция: по случаю нереста была открыта летняя веранда, и повара принимали у посетителей свежую рыбу и тут же готовили её на гриле – прямо как в настоящих японских ресторанах. Игорь и Василий отдали свою рыбу, взяли ещё по пиву и сели на веранде, поглядывая то на реку, то на Храм Христа Спасителя.

Они были довольно пьяны и очень довольны тем, как всё складывается этим вечером, и не замечали, что попали под перекрёстный обстрел: из двух углов за ними следили три пары пристальных глаз.


ГЛАВА XVII. АПОСТАСИЯ


Прикреплённый файл:

 text.jpg, 2 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

14 июня 15:42, Посетитель сайта:

Ну и чаша, то есть прости, каша же у тебя в голове, Илья.

Лет 5 назад кто-то писал на этом сайте, что Ваш удел - полное забвение. Так оно и получилось. Тяжело Вам идти против рожна.



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019